"Гамлет" в ФЭС

Хорошо отрепетированное действие шло как по маслу. И если поначалу зрители переговаривались, удивлялись и радовались появлению своих знакомых, то постепенно события их захватили, заинтересовали. Они дружно ахали, аплодировали. А когда Тихонов прочел знаменитый монолог «Быть или не быть», то пришлось приостановить действие из-за несмолкающих аплодисментов. Надо ли говорить, что при такой поддержке актеры были в ударе. Когда немного бледный Иван в полной тишине произнес: - Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ли смириться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье…, Он вдруг понял, что не надо метаться по сцене как репетировали, не надо заламывать руки. А надо встать и спокойно, твердо прочитать монолог. Он застыл посередине сцены, опустил руки вдоль тела и заговорил негромко и четко. Данилов, проникшись его настроем, схватил настольную лампу, направил свет на Гамлета и начал помахивать лампой, создавая невероятную игру света и тени. Фоном шел «Реквием» Моцарта. Эта гармония слов, света и музыки оказала такое сильное влияние на публику, что после минутной тишины они устроили настоящую овацию. Даже Рогозина, которая до последнего сомневалась в уместности этого монолога в авторском варианте, аплодировала вместе со всеми. И никто уже не замечал убогих декораций, нелепых костюмов и неуместной музыки. Перед зрителями разворачивалась история измены, предательства, любви и мести, история человеческой драмы. Первый сбой произошел во время сцены отравления отца Гамлета. Майский так сильно сжал в своей могучей руке гусеницу, что неумело зашитый носок порвался, и из него между пальцев Климентия показалась вата. Круглов с Рогозиной замерли. Конфуз! Майский продолжал играть, при этом панически стреляя глазами: куда бы отбросить проклятую гусеницу, так чтобы вата не разлетелась по сцене. Он не придумал ничего лучше, чем засунуть носок в нагрудный карман пиджака. Повисла незапланированная пауза. - Вот это мужи – и – ик! – раздался из зала восхищенный женский голос. – Так вот где настоящие мужики водятся! Сергей выдохнул и зачем-то поклонился. Аристов сделал пометку в блокноте и показал кулак Круглову. Следующий момент, заставивший замереть сердце майора, настал, когда Дунаева подошла к цветку и стала ощипывать его, негромко напевая. - Отстань от цветочка, - шипел Круглов, наблюдая, как облетают лепестки. – Он у меня один. А еще премьера впереди. Но увлекшаяся девушка его не слышала. Да и разливающая по залу песенка заглушала его шепот. А песенка была креативной. «Отчего на голове не растут цветочки, А растут они в траве и на каждой кочке. Если волосы растут, значит их сажают, Отчего сажать цветы мне не разрешают… Я себе на голове посажу гвоздику; Хорошо бы научиться сеять землянику! Вот была бы голова – голова, что надо: Лес, цветы, трава, дрова, тишина, прохлада»* Кто-то всхлипнул: - Довели девочку. Пропала милая. Лисицын боком-боком вытолкал Дунаеву за кулисы. Оттуда донесся ее недовольный голос: - Соколову будешь бодать. А у меня теперь синяки будут. Рома приревнует. Аристов фыркнул и сделал пометку в блокноте. Спектакль шел своим чередом. Зрители бурно переживали, то там, то сям слышались выкрики из зала. В наиболее трагичных местах народ взывал к Полковнику: - Рогозина, чего смотришь, арестовывай гада! Галина Николаевна вскакивала с места и порывалась пойти распорядиться. Но Круглов ловил ее за полу пиджака и усаживал на место. Аристов крутил головой и делал пометки. В последнем акте, когда Лавр гонял Гамлета по сцене бильярдным кием и из грядок восстал Лисицын, как карающая рука правосудия, раздался дружный выдох зрителей, и кто-то обрадованно прокричал: - Заарестуй его, сынок. Ишь, взял моду – людей травить! На поклон артисты выходили три раза. Благодарные зрители никак не хотели отпускать своих любимцев. На сцену выскочил старший сын Антоновой и заметался между женщинами, не зная кому вручить букет ромашек. Парень принял соломоново решение – один цветок он отдал Дунаевой, еще один Соколовой и три матери. Уставшие и безмерно счастливые артисты скрылись в кулисах. Почтенная публика разошлась. - Это успех, - поднялся со стула Аристов. – Это несомненный успех. Давайте дадим актерам два дня на отдых. Заслужили. А потом – премьера! - А работать кто будет? – поинтересовалась Рогозина. - Га-а-аль, да кто посмеет злодействовать. Они же у нас дрессированные. Цветочки-бабочки разводят. Не рискнут, - успокоил ее Круглов. - Ладно, пусть отдохнут. А вы, друзья, завтра устраните все недочеты по реквизиту. И она строго посмотрела на продюсера. Тот закивал. - Галя, банкет бы после премьеры. Такое дело отметить надо. Давай ресторанчик закажем. Все наши будут, Султанов, из министерских кто. Ох, уж эти мужчины! Им бы только набанкетиться. - Рома, мы можем себе это позволить? Аристов достал калькулятор, прикинул и вынес вердикт: - Кафе на двадцать человек. Легкие закуски и сок. Остальное за свой счет. Круглов пошел радовать Майского Аристов ехал домой и вспоминал прошедший спектакль. А ведь получилось! Кто бы мог подумать, что из полного бреда можно сделать конфетку. А он смог. Как там у Пушкина: « Ай да Рома! Ай да сукин сын!» Теперь они должны, нет, просто обязаны, понравиться генералу. Вот с ним-то он и обсудит гастрольный тур. *музыка А. Баранова, слова А. Ахундовой.