От зимы до лета

Вечером Стив, устроившись с блокнотом на диване, пытался нарисовать Баки, который неподвижно сидел в кресле у окна. Выходило похоже — профиль, небрежно перехваченные резинкой волосы, металлическая рука на подлокотнике — но всё же не то. Не хватало жизни, и рисунок получался пустым. — Ты смотришь, — сказал Баки, не поворачиваясь к нему. Первый раз, отметил Стив. Первый раз он заговорил с ним сам. — Я пытаюсь тебя нарисовать. Ты не против? Баки повернулся к Стиву — на лице у него опять было это напряжённое, болезненное внимание — и спросил: — Ты что, хотел умереть? На хеликерьере? Его нынешняя манера вести беседу выбивала Стива из колеи. Он же всего лишь поинтересовался, можно ли его нарисовать! А Баки в ответ задал вопрос, на который он и сам не мог дать точного ответа. Хотел ли он умереть? Не хотел. Но был готов. Он считал свою миссию выполненной, в тот момент он даже не думал, что Гидра раздавлена не до конца — и слишком устал, чтобы бороться за свою жизнь дальше. Это казалось уже неважным. Он не стал бы говорить таких вещей даже прежнему Баки; и до войны, и во время, у них не было принято обсуждать чувства, да он и не испытывал такой потребности. Это сейчас все помешались на чувствах и эмоциях, «о чём ты сейчас думаешь?», «скажи мне, что ты чувствуешь?», а в его — нет, в их время — это никого не интересовало. Важным было только то, что ты делаешь. Но, пожалуй, он знал, что ответить. — Нет. Я поверил, что ты меня не убьёшь. Это называется «доверие», Бак. Баки помолчал какое-то время, потом тихо и как будто не веря сам себе повторил: — Ты поверил, что я тебя не убью. И я… поверил. Что я тебя не убью. Стив промолчал, но улыбнулся ему. И он, наконец, понял, что не так с рисунком: он всё пытался изобразить друга таким, каким он был раньше. Он добавил чуть больше тени в глазах, пару штрихов у рта, складку между бровей — вышел настороженный, растерянный, но живой Баки, такой, каким он был теперь. Изменившийся, ох, как изменившийся, но всё ещё его друг.