От зимы до лета

Когда они добрались до квартиры, было четыре утра, и Стив думал о том, что не хочет ничего, кроме как искупаться и упасть в кровать. Думал он так до того, как Баки, едва закрыв за ними дверь, толкнул его к стенке и поцеловал. Если это можно было назвать поцелуем — такой жадный, голодный, яростный… Стив на секунду замер, и ведь знал, что не надо, что надо поговорить, обсудить, но — адреналин в крови, и потом, слишком долго и давно… Прежде, чем он успел подумать, он уже сам прижимал Баки к стенке и целовал в рот, и чёрт бы его побрал, если бы раньше он не считал, что эти современные поцелуи с языком отвратительны — но с правильным партнёром они более чем хороши, и оторваться невозможно. Кровь шумела в ушах, они кусали друг друга, вылизывали, и Баки сжимал руками его задницу и прижимал его к себе, а он сам гладил его плечи и спину под одеждой, и они оба были грязными, мокрыми, но было всё равно. Они тёрлись друг об друга, и Баки тихо постанывал Стиву в рот, и можно было бы прямо так, не раздеваясь… Но Баки вывернулся из его хватки, опустился на колени, расстегнул ремень на его брюках, дёрнул вниз… Стив упёрся руками в стенку над ним и закрыл глаза. Он не видел, но мог себе представить, как яркие, распухшие от поцелуев губы Баки растягиваются вокруг его члена. «Он мне отсасывает» — и эти грубые, похотливые слова заставили его застонать и задвигать бёдрами быстрее, и как же хорошо, о боже! Через пару секунд он сполз на пол, потому что ноги не держали. Баки сидел рядом, он тяжело дышал, и Стив протянул к нему руки, ещё не зная, что сказать или сделать, но Баки встал и задыхающимся голосом бросив «я в душ», исчез. Стив сидел на полу в прихожей, приходя в себя. И по мере того, как эйфория и адреналин отпускали его, он начинал чувствовать себя всё хуже и хуже. Проклятье. Этого не надо было делать. Не стоило допускать. Это же его лучший друг, чёрт побери, и он ещё не совсем восстановился после всего, что с ним было, и он ведь даже не спросил, и ещё тысяча аргументов за то, что этого никогда, никогда не стоило делать! Кажется, он только что испортил налаживающуюся заново дружбу и доверие. О, чёрт бы его побрал. *** Нельзя сказать, чтобы это утро было худшим в жизни Стива — в конце концов, был случай, когда он проснулся, а в его спальню как раз вламывались думботы — но радостного в нём было мало. Проснувшись, он, вопреки своему обыкновению, минут десять ещё лежал в постели и думал о том, как хорошо бы было вернуться на несколько часов назад и отменить всё, что произошло. Он не ожидал от себя такого безрассудства. Всегда ведь сдерживался, никогда не позволял себе ничего, что могло бы выйти за рамки проявлений дружеской привязанности. До войны, точнее, до сыворотки, ему ничего такого не хотелось. Ничего сверх того, что у него уже было. Они, конечно, выходили за рамки дружеской привязанности, Стив чувствовал это, знал, что если кто-нибудь узнает, что они, например, спят иногда в одной постели — обычно это бывало, если он просыпался среди ночи от удушья, и Баки его успокаивал, и потом ложился рядом, и Стив прижимался щекой к его груди, дышал в ритм его сердцебиению и засыпал гораздо быстрее, — так вот, если бы кто-нибудь об этом узнал, их бы посчитали в лучшем случае слюнтяями. В худшем — извращенцами. Тогда это так называлось. Но тогда в мыслях Стива не было ничего, что действительно могло бы сделать его этим самым. Наплевать, что бы подумали другие, он был глубоко и нежно привязан к своему другу, у него были все причины считать, что Баки к нему чувствует то же самое, и в этом не было ничего грязного. После сыворотки всё изменилось. Он ничего не мог поделать с тем, что ему теперь хотелось… всего. Физическая усталость не помогала — во-первых, надо было ещё постараться, чтобы утомить его тело, во-вторых, даже если ему это удавалось, сознание всё равно продолжало подсовывать картинки. И пока он бодрствовал, в картинках присутствовали в основном девчонки из кордебалета, а вот когда засыпал… там оставался только Баки. Потом, когда он вытащил его из плена Гидры, стало ещё хуже. Казалось бы, на войне не место мыслям об этом, да и времени не должно быть, но у него время оставалось. Это было плохо, очень плохо. Он не должен был хотеть такого от своего друга, особенно — измученного, изменённого пленом и войной, переставшего улыбаться, хмурого, непривычно сосредоточенного и серьёзного, но ведь хотел. Они спали в одной палатке, совсем рядом, когда было холодно, Баки во сне прижимался к его спине, и в этом не было ничего такого, никто бы не удивился, в горах они вообще спали все вповалку, чтобы не замёрзнуть до смерти — но что-то такое было в его мыслях. Он думал о том, что можно осторожно повернуться, поцеловать сонного Баки в губы, в закрытые веки, в ямочку на подбородке, в шею. Представлял, как Баки удивлённо распахнёт свои синие глаза, как будет обнимать его, как скрестит ноги у него на поясе… Картинки были смутными, он не представлял, что и как можно сделать, кроме объятий и поцелуев, но даже этого хватало, чтобы начиналась эрекция. И он лежал, стиснув зубы, и считал до тысячи, и думал обо всех самых неприятных вещах, пытаясь усмирить проклятое тело, слишком здоровое и неутомимое. Потому что это было предательством, хорошо, что только мысленным. Воплотить эти мысли в жизнь означало бы взять самое чистое и самое хорошее, что у него было в жизни, и испачкать в грязи. В новом веке с этим дела обстояли попроще. В новом веке он быстро уяснил, что секс — это не грязно, а гомосексуальность — не извращение и не болезнь, как он сам раньше считал, искренне жалея заболевших, — а такая же норма. Но тем не менее, применить это всё к себе и лучшему другу не получалось. Если бы это был кто-нибудь другой, всё было бы гораздо проще. Но когда дело касалось Баки, Стив опять думал о том, что дружба испорчена, доверие подорвано, и всё очень, очень плохо. Вчера он решил, что надо извиниться и предложить обо всём забыть — вряд ли это всё исправит, конечно, но хотя бы смягчит. Сразу этого сделать не получилось, потому что Баки очень быстро улёгся спать. Стив решил его не тормошить и отложить извинения до сегодняшнего дня, но сегодня он уже не был так уверен в том, что произошедшее надо обсуждать. Только ему самому станет легче, если он поднимет этот вопрос, а Баки, может, будет стыдно и неловко, может, он не хочет об этом вспоминать, и лучше всего будет замять дело? Баки, однако, выглядел так, как будто ничего не произошло. Ни следа неловкости, стыда или страданий Стив не заметил в нём, когда наконец-то пришёл на кухню. Зато заметил уже побледневший след от поцелуя у него на шее сбоку, почувствовал возбуждение, и тут же — стыд. Баки занимался тем, что топил мороженое в кофе и смотрел музыкальный канал на маленьком портативном телевизоре. Конечно, может быть, таким образом он выражал страдания… — Доброе утро, — сказал он, не отрывая заинтересованного взгляда от телевизора. — В сковороде — половина омлета, я тебе оставил. По его голосу тоже нельзя было сказать, что он расстроен. — Спасибо. Стив прошёл к плите, поколебался, уставился в телевизор, ужаснулся происходящему там. — Баки… послушай, как ты себя чувствуешь? — решился он спросить. Не потому, что клип в телевизоре определённо делали люди, не брезгующие тяжёлыми наркотиками, а Баки смотрел его с большим интересом, а просто потому, что хотел знать, если что-то не так, и он может это исправить. — Лучше некуда, — Баки залпом допил кофе и встал из-за стола. — Пойду прогуляюсь. Не делай глупостей без меня! Стив хотел было ответить, что глупости теперь будет делать только с ним, но понял, что это может прозвучать двусмысленно, и промолчал. Сколько всего теперь может прозвучать двусмысленно!