Битва за смерть

[Ellie Goulding — Burn]       Вот всё и закончится. Первый трибут, не доживший до арены. Как хочется передать родным, что я их люблю... Я уже готовлюсь почувствовать холодный камень главной площади Капитолия, как внезапно просто замираю в воздухе. Я лечу или умерла так быстро?       Нет, что-то точно удерживает меня в воздухе. — Не бойся, — слышу я невнятный крик. Это Зейн. Зейн удерживает меня от падения в бездну. Снова. — Прогнись, раскинь руки и улыбайся.       "Что ты несёшь? Помоги мне!" — кричу я, но слова не срываются с губ. В ответ на моё мысленное послание Зейн снова улыбается и, крепче прижав меня к себе, сильно хлопает свободной ладонью по перилам колесницы. Я решаю последовать его, скажем так, совету, развожу в стороны руки, поднимаю голову и вижу удивительную картину: из короны Зейна вырываются язычки пламени, сбегающие всё ниже по его мантии. Там, где они касаются ткани, кажется, будто происходит крошечный взрыв, вспышка, на месте которой остаётся чистый сверкающий камешек. По удивлённому взгляду Зейна и похлопыванию развевающейся юбки платья на ветру я понимаю, что сейчас я тоже превращаюсь в прекрасный маленький фейерверк. Я полностью отдаюсь дикими потокам ветра, теребящим мою накидку, и смеюсь, смеюсь, слыша, как Зейн смеётся вместе со мной. Здесь и сейчас, в этом месте и в это время, мы на секунду можем забыть обо всём мире и эгоистично наслаждаться мигом собственного триумфа.       "Неужто огненная пересмешница снова с нами?" — слышу я голос комментатора.       Толпа зрителей неистово аплодирует, охает, свистит и скандирует наши имена. Вне всяких сомнений заявляю, что мы затмеваем всех, несмотря на моё падение.       Когда наши костюмы перестают гореть и взрываться, Зейн пихает меня в спину, чтобы я выпрямилась. С трудом, но мне удаётся восстановить равновесие, и я крепко хватаюсь за руку Зейна, чтобы впредь избежать казусов, связанных с моей природной неуклюжестью. Свободной рукой я машу морю зрителей, посылаю им воздушные поцелуи, но улыбка перестаёт быть такой широкой и искренней.       Колесницы въезжают на площадь и становятся полукругом. Пока президент Сноу говорит приветственную речь, я пытаюсь рассмотреть и запомнить лица всех трибутов.

***

      Лошади начинают двигаться, мы объезжаем финальный круг по площади и направляемся к воротам Тренировочного центра. Как только они закрываются, мы спускаемся с колесницы, попадая в толпу поздравляющих нас людей. В их числе наша команда подготовки, Порция, Хеймитч и стилисты некоторых других трибутов. — Отлично сработано! — с довольной улыбкой говорит Хеймитч, хлопая Зейна по плечу. Ясно, что это он говорит только о нём. Надеюсь, моё лицо не выдаёт то, что сейчас я сгораю от стыда. — Красивый полёт, Фитрис, — обращается он ко мне. — Ну, я... поскользнулась. — Поскользнулась? — удивляется Хеймитч и начинает смеяться, прижимая руки к животу. — Она поскользнулась, — неожиданно строго говорит Зейн и бросает на Хеймитча испепеляющий взгляд. — А, ну да, — всё ещё посмеиваясь, отвечает он и уходит, оставляя меня в полной растерянности.       Я поворачиваюсь к Зейну, пытаясь придать своему лицу выражение крайнего непонимания, и хочу увидеть что-то хотя бы примерно такое же, но он почему-то совершенно не удивлён. Он зол.       Я впервые вижу его таким: руки сжаты так, что костяшки пальцев побелели, учащённое дыхание, и всё тело напряжено. В сочетании с агрессивным настроением костюма он выглядит устрашающе. — Зейн? Всё нормально? — Не сейчас, — шепчет он и уходит вслед за Хеймитчем. Класс, он снова от меня сбежал.       Теперь я точно знаю, что здесь что-то не так. Неспроста же обходительный и спокойный Зейн разозлился. Что же вывело его из себя? Над чем смеялся Хеймитч? Видимо, я недостаточно проницательна, чтобы понять это. Эффи подталкивает меня в спину, направляя к лифту. По пути она успевает рассказывать о нашем расписании и расхваливать модернизированный специально к Двадцатипятилетию подавления Тренировочный центр. Тренировки трибутов никогда не показывают по телевизору, поэтому я не знаю, что и раньше-то было, не говоря уж о том, чтобы понимать что-либо сейчас.       Стеклянная кабина лифта молниеносно доставляет нас на этаж, соответствующий номеру дистрикта. На выходе нас встречают Китнисс и Цинна. Оба улыбаются, однако улыбка Китнисс очень вялая и выглядит неестественно. — Молодец, маленький алмаз! — восклицает Цинна.       И тут до меня кое-что доходит: — Интересно, как алмазы связаны с нашим дистриктом? — Никак, — радостно отвечает он. — Но Капитолийцы об этом не знают, — хрипло добавляет Китнисс.       Я усмехаюсь в ответ и подбираю подол платья, чтобы не споткнуться, пока мы идём на экскурсию по нашему шикарному номеру. Всё вокруг настолько утыкано автоматизированными штуками, что я не смогу испытать их все, даже если буду днями и ночами бродить по комнатам. Огромная гостиная разделена на несколько частей, справа от себя я вижу большую подвесную платформу, на которой расположены стол и стулья странной формы. Я подхожу ближе и провожу рукой под платформой, чтобы удостовериться, что мне не кажется. Эффи показывает мою комнату, где шкаф управляется голосом, на столе появляется еда, стоит только произнести название блюда, а окна больше похожи на гигантские экраны. Бряк велит мне переодеться и выйти к ужину, но, наверное, не стоит говорить, что она нашла меня спустя долгое время, завороженно осматривающей панораму Капитолия через одно из окон. Не в силах скрывать роскошное платье, я оставляю его аккуратно расправленным на кровати. Выводя меня под локоть, Эффи ворчит и пыхтит, как маленький чайник. Она так смешно злится, что мне едва удаётся тихонечко хихикать, прикрывая рот рукой, а не смеяться в голос. Впрочем, придя на место, я встречаю лишь ответные улыбки, так что настроение остаётся приподнятым. Стилисты оживлённо обсуждают костюмы для интервью, менторы обговаривают стратегию продвижения среди спонсоров, Эффи с радостью подключается к ним, и пока они ведут эту светскую беседу, я могу сосредоточиться на еде. Покончив с вкуснейшим рагу в компании с неплохим куском рыбы, я облизываюсь и собираюсь переходить к фруктовому салату, как на столе передо мной появляется высоченный торт, блестящий, как стекло на солнце. Все наперебой начинают поздравлять нас, каждый берёт себе по кусочку, и мы устраиваемся на большом мягком диване в другой части гостиной, прямо перед телевизором, чтобы посмотреть запись Церемонии открытия. Мы подаёмся вперед, видя нашу колесницу, выезжающую из конюшен. Все трибуты выглядят прекрасно, но мы... Нет слов, подходящих для описания того, как выглядим мы. Церемония заканчивается, и перед тем, как отправить нас по комнатам, Хеймитч говорит, что завтра перед первой тренировкой мы разработаем план наших действий. Зевая, Зейн неловко поднимается с дивана, привлекая моё внимание. Я должна поговорить с ним о той вспышке перед Церемонией. Простым "не сейчас" он от меня не отделается. Я срываюсь с дивана и бегу вслед за ним, перекрывая проход за секунду до того, как он собирается открыть дверь. — Нет уж, — скрестив руки на груди, говорю я. — Не в этот раз. — Хорошо, — смеётся Зейн. — Что это было? — Что именно? — Зейн отклоняется назад, изображая удивление. — Ты знаешь, — недовольно отвечаю я. Вижу, что он не желает отвечать и сейчас придумает новую отговорку, но я хочу слышать его версию. — И никаких "не здесь", "не сейчас", "позже", договорились? — Ладно, идём, — опасливо оборачиваясь, шепчет он.       Я вижу, что из приоткрытой двери в конце коридора, который нам нужно пересечь, раздаются приглушённые голоса, но сейчас мне нет до них дела. Мы поднимаемся по лестнице и выходим на площадку, огороженную низкими перилами. — Садись, — небрежным жестом показывая на перила, говорит Зейн. — Ты собираешься сбросить меня отсюда? — усмехаюсь я.       Ветер треплет его волосы, подстриженные не так коротко, как у большинства парней в нашем Дистрикте. Пара чёрных прядей падают ему на глаза, делая их ещё более тёмными и глубокими... Я никогда не видела таких тёмных, но мягких глаз. У моих отца и матери глаза тусклого зелёного цвета, как у меня. Даймонд является гордым носителем более яркого оттенка нашего семейного цвета. А глаза Найла небесно-голубые, с тонким, почти невидимым карим ободком вокруг радужки. Слёзы наворачиваются на глаза при воспоминании о том, как я смотрела в эти глаза в последний раз. — Ни в коем случае, — улыбается он и прикусывает губу, пошатываясь назад и вперёд в нерешительности. — Я злился тогда, потому что не хотел, чтобы ты знала... Хеймитч и Цинна очень тщательно проработали твой костюм, так что случайностей быть не могло. Ты не поскользнулась. Это всё было продумано и решено заранее. Мою обувь и дно колесницы укрепили специальными материалами, так что я не мог упасть в любом случае. Всё, что я должен был делать, — держать тебя так крепко, чтобы ты не боялась упасть.       Я слушаю с широко распахнутыми глазами, по-новому воспринимая смех Хеймича и их с Зейном разговор возле колесницы. Всё было подстроено. Я думала, что умру, разбившись о камни, думала, что меня отправят домой в изорванном в клочья платье потрясащей красоты со сложенными на груди руками и холодной бледной кожей. И всё это было рекламным ходом? Не знала, что можно зайти так далеко. — И ты злился, потому что... — хриплю я, а перед глазами всё ещё видение моего тела в гробу на планолёте. — Я не хотел тебе лгать, — проведя рукой по волосам, отвечает Зейн. — Хеймитч настоял на трюке, но я взял с него слово, что он будет молчать, однако, сама видишь, не вышло... Я не хотел! — он кричит, и я вжимаюсь в перила так, что металлические прутья врезаются в спину. Я не должна бояться, но выражение его лица... От такого ночью просыпаешься в холодном поту. — Прости, — опускаясь рядом со мной на колени, бормочет он и хватается за голову, снова взъерошив волосы. — Я хочу, чтобы ты верила мне. Ты веришь мне? — Зейн поднимает голову, заглядывая мне в глаза.       Меня хватает только на слабый кивок. Растрёпанную прическу окончательно разрушает ветер — и волосы плотной пеленой застилают моё лицо. Сквозь несколько прядей, упавших на глаза, я вижу, как Зейн медленно и осторожно, словно боясь снова напугать, протягивает ко мне руку и проводит пальцем по щеке, убирая волосы за ухо. Я вздрагиваю, но не двигаюсь, когда он встаёт и, поджав губы, уходит. Я сижу на перилах, пока не слышу, как хлопает дверь его комнаты, после чего встаю и спускаюсь по ступеням, останавливаясь только у приоткрытой двери. Голоса Китнисс и Хеймитча, спорящих друг с другом, звучат всё громче, и я прислоняюсь к двери, чтобы лучше слышать, о чём они говорят. — Ты знаешь, что мы не сможем вытянуть их обоих, — хрипло говорит Хеймитч. Я слышу скрип подошв о пол: Китнисс разворачивается на каблуках, меняя направление ходьбы. — Знаю, но... Хеймитч, я не в праве решать, кому из них умереть. — Ты в праве решить, кому достанется жизнь. Кого ты выберешь? — нетерпеливо и как бы с упрёком спрашивает мужчина. — Я... Я не знаю. — Китнисс! — Хорошо, — говорит девушка, повышая голос на несколько тонов. — Фитрис. Я выбираю Фитрис.