Детское время

Между жизнью и смертью покров так тонок, Ты - лишь тень, но о прошлом ты не забыла... Повторяй же молитву свою, волчонок, Ты - судья, ибо ты их приговорила! Та-дам-тадам. Та-дам-тадам. Та-дам-тадам. Стук поездных колес отдается эхом в голове, ударами молотка разносится в воспаленном мозгу, мерзким гулом гудит в ушах. «Где я? Что со мной? Я куда-то еду. Куда? Зачем? Что я там буду делать?» В Хогвартс. Хог-вартс. Хо-гвартс. Хогв-артс. Гвен катает незнакомое слово на языке, пробует его на вкус и морщится. У слова привкус земли с песком и запах свинарника – это оттого, что там, в Хогвартсе, слишком много грязнокровок. Так сказала мама – значит, так и есть. Хогвартс. Школа. Гвен едет в школу, Гвен едет учиться. Зачем? Она и так все знает. Все, что нужно для шестнадцати Пожирательских лет. «Так будет лучше для тебя самой». Это сказала не мама. Это сказал Люциус, Люциус-Люцифер, муж маминой сестры, тетки Нарциссы. Он говорит, что он друг мамы, но Гвен ему не верит. Люцифер-Люциус не помог отцу, когда тот вторично попал в Азкабан, не помог Сигнусу, когда его поймали по возвращении из рейда. Друг бы сделал так, как говорила мама. А мама говорила, чтобы Гвен никуда не отправляли, чтобы Гвен осталась с нею. Гвен сильная и смелая, она бы охотилась вместе с мамой на магглов и членов Ордена, захвативших ее отца и брата. Гвен помогла бы освободить их из тюрьмы. Но Люцифер не послушал, и Гвен едет в Хогвартс. В школу. Едет в Хогвартс-экспрессе, в поезде. Дурацкая затея, магглофильская. В Дурмстранг они всегда приплывали на корабле. Гвен помнит этот корабль – огромный, статный, точно леди-мать Рода, фрегат, с белыми парусами и черным немецким орлом на флаге. Гвен помнит тепло палубы, удушливую жару трюмов и тесноту кают, пряный запах и твердый шелк деревянного руля, за который ей довелось подержаться в далеком детстве. «В море – жизнь, в кораблях – сила и мощь, а в магии – сама сущность», - говорил отец, и Гвен с ним соглашалась. Их род с древнейших времен имел дело с кораблями – про прапрапрадеда Гвен говорили, будто он, будучи чистокровным волшебником, грабил торговые суда в Ла-Манше, и отец с дядей этого не скрывают, и, кажется, даже гордятся. Гвен тоже любит и море, и корабли, но она родилась девочкой, а значит, не водить ей фрегатов в далекое плавание – женские корабли не идут. Ничего. Они с мамой и на суше повоюют. В Хогвартсе нет ни моря, ни кораблей, зато есть грязнокровки. Гвен улыбается, лежа на купейном диване и глядя покрасневшими от бессонницы глазами в потолок, и думает о том, как бы найти этим мугродьям применение. *** В купе к ней пытались ворваться дважды. Первый раз – какие-то малолетние идиоты с черно-желтыми нашивками на мантиях. Вломились, как будто так и надо, разгалделись, как чайки на рассвете… Гвен только слегка подняла голову и посмотрела на незваных гостей – детвору как ветром сдуло. Гвен вновь улыбнулась и улеглась обратно. Правильно, ребятишки, бойтесь. Пусть она всего лишь тень, отзвук той, которую они на самом деле боятся, но тоже кое-что умеет. Во второй раз компания была чуть более колоритной. Парень и две девчонки, примерно одного возраста с Гвен. Рожи двоих – пацана и одной из девиц, рыжей, длинноногой – кажутся смутно знакомыми. Где-то Гвен их видела. Где? - Это правда? – выкрикивает мальчишка с порога. - Что – правда? – Гвен даже не пытается пошевелиться или сесть. - Что здесь едет в Хогвартс дочь Лестрейндж? - Допустим, правда. - Это ты? – мальчишка смотрит на Гвен в упор, сверля ее своими глазами-льдинками. - Подумай, - она широким жестом обводит купе. – Здесь есть я, ты и Никто. Так кто из нас Лестрейндж? «Лонгботтом», - фамилия парня всплывает откуда-то из глубин памяти Гвен, имя чуть притормаживает. «Лонгботтом. Понятно, зачем он явился сюда. А с ним одна из Уизли – та, рыжая. Кто блондинка?». - Так Лестрейндж – это ты? - Браво, - лениво аплодирует Гвен. – Твои мыслительные способности меня восхищают. - Еще и издеваешься… Чаша терпения Гвен, и без того маленькая, переполняется окончательно. - Ты сюда истерить пришел? Если да, то закрой дверь с той стороны, будь любезен. - А-ах ты, тварь… Гвен пружиной взвивается с места, и в следующую секунду парня выносит в коридор – прямо на руки кудахтающих подружек. Лонгботтом держится за челюсть, и на его мантию сквозь сжатые пальцы сочится кровь – ярко-алая, с запахом железа. Чистая кровь. Та, за сохранение которой они борются. Но стоит ли, если она содержится в настолько дрянном сосуде, а другого не найти? Однозначно нет. - Запомни, дважды повторяют только в допросной комнате и то, если «клиент» не понимает, о чем речь, - Гвен устало опирается на дверной косяк и откровенно любуется кучей-малой на полу. – Уяснил? Спроси у родителей, если нет. А сейчас пошел вон. Лонгботтом поспешно ретируется. Вслед за ним – его рыжая подружка, прошипевшая что-то из серии: «Ты еще заплатишь за это, гнусная Пожирательница!». Ну-ну, посмотрим, девочка, посмотрим. Последняя – неопрятного вида блондинистая немочь – чуть отстает от своих и долго-долго смотрит на Гвен сквозь стекла своих жутких радужных очков. - Ты не злая, - выдает наконец. – Просто очень несчастная. И ты не умеешь жить мирно. Гвен хмыкает и запирает дверь Коллопортусом. Да, она не умеет жить по законам мирного времени. Потому что времени этого у нее не было ни до, ни после, ни во время рождения. Семнадцать лет назад группа Пожирателей смерти отправилась на задание в Албанию. Прибыв на место, они тут же вступили в бой с противником – местными магглофилами и несколькими членами Ордена. Сражение было неравным, пришлось звать подмогу. Когда все закончилось, Родольфус Лестрейндж, командир второй группы, заметил в яме с трупами шевеление – к мертвецам сбросили живого человека. Этим человеком оказалась его жена… Девять месяцев спустя – вновь задание, уже в Англии, вновь бой… И тот же Лестрейндж отбивается от трех авроров в одиночку, стараясь не вслушиваться в глухие крики за спиной: там, на крохотном островке посреди болота, под кустом клюквы рожает Беллатрикс – кроме нее некому было пойти, слишком большие потери понесли они в последней стычке. А беременность – не аргумент ни для нее, ни для Лорда. Так появилась на свет Гвен. Так появился на свет Сигнус, ее брат-близнец, которого нет сейчас рядом с нею. Рыжего угрюмого волчонка заперли в каменную клетку под названием «Азкабан»… Что такое Азкабан, Гвен знает. Отец рассказывал. И мама. И Стан, который ей еще за одного брата – старшего… И крестный. И дед Берты Руквуд. Все они говорили, что там холодно и нет света. Но Сигнус храбрый: он не боится холода и темноты, как и его сестра. Он вообще ничего не боится. Гвен сворачивается клубком на сиденье. Ее братишка вернется к ней. Он всегда возвращался. Он не оставит ее. Ведь они – это одно целое: он – это она, а она – это он. Две стороны одного человека разделили на два тела. Не может быть так, чтобы одна половина умерла, а другая жила. Сигнус вернется. *** В Азкабане темно и холодно. В Хогвартсе тоже темно и холодно. Хогвартс – персональный Азкабан Гвен Лестрейндж. - Вы – новая студентка? А вот и тюремщица: черноволосая высохшая старуха с зеленой остроконечной шляпой на голове. Минни, Минерва Макгонагалл. Старая швабра, драная кошка. Гвен она не нравится, ведь Гвен – волк, а волки не любят кошек. Всяких. Львов в том числе. Львят-гриффиндорцев покрывает старая кошка. Ну не смешно ли? - Да, мэм. - Боюсь, с такими новичками у Слизерина к концу года не останется баллов, - Маккошка перекладывает бумаги на столе, пристально разглядывает ученицу из-под стекол очков. Точно как та белобрысая в поезде, Лунатичка Лавгуд; позже Гвен узнала ее имя. – Вы хоть осознаете, что это четвертое нападение на студента моего факультета за неделю? Чем вам не угодил мистер Макклагген? - Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. У Макклаггенов с Лестрейнджами давняя тяжба из-за земель по сторонам небольшой лесной речушки недалеко от замка родителей Гвен. Косой взгляд – чем не повод шмальнуть заклятием во врага? - Мало ли кто на вас как посмотрел! Простите, но с репутацией вашей семьи, по-моему, к этому пора привыкнуть! - Мне не все равно, кто и как на меня смотрит. И к этому нельзя привыкнуть. Можно, на самом деле. И Гвен давно привыкла. Только вот кошке не нужно об этом знать. - Но вы могли хотя бы попытаться поговорить с мистером Маклаггеном? - На войне не до разговоров. - На войне! – Макгонагалл аж подпрыгивает. – Мисс Лестрейндж, у нас тут пока, слава Мерлину, не война, а вполне мирная жизнь. Уж постарайтесь под нее подстроиться. Гвен смотрит на преподавательницу трансфигурации и вдруг начинает смеяться. Она пыталась подстроиться под мирную жизнь те несколько недель, что прожила у Малфоев. У нее не получилось. Потому что не может быть мирной жизни у человека, зачатого в яме с трупами и рожденного под свист Авад. Война давно стало неотъемлемой частью Гвен – и неважно, с кем воевать. Макгонагалл смотрит с жалостью. Смех прекращается. - Ступайте, мисс Лестрейндж. Я даже отработку вам назначать не буду. - Почему? - Не поможет. На выходе Гвен отлавливает двоюродный брат. Отлавливает, тащит в пустую нишу, прижимает к стене: - Что ты плела Маккошке про войну? Гвен улыбается, склоняя голову набок. Ей нравится доводить кузена, который еще и понятия не имеет о том, что есть Пожиратель, но уже кичится своим «положением» вовсю. Наивный мальчик. Наивный и глупый. И самодовольный, как все Малфои. Маме тоже нравится доставать чопорную тетку Нарциссу и Люциуса-Люцифера разговорами о верности Лорду и его величии. Если бы Гвен не знала, что мать попросту «прикалывается», то решила бы, что та и в самом деле свихнулась. Этим летом у них даже игра была любимая – «Кто быстрее Малфоев до истерики доведет». - Ничего, кроме правды. Драко тяжело дышит ей куда-то в шею. Гвен знает, что нравится ему – как женщина, не как сестра. Что ж, все ее знакомые мальчишки рано или поздно начинали смотреть на нее голодными глазами. Все, кроме Сигнуса. - Уйди с дороги, родич. Треть фута каленой стали целится кузену чуть ниже живота – одно движение, и у Малфоев больше никогда не будет наследников. Палочка – в креплении на левой руке, но ее сейчас не достать. Еще два ножа – в прическе и за голенищем высокого сапога, с которыми Гвен не расставалась даже по прибытии в Хогвартс. Школьная форма и сапоги – странное сочетание, но ей идет. Драко вздыхает и убирается прочь. Гвен прячет в рукав охотничий нож. Ничего особенного – обыкновенная семейная разборка. *** Во время обеда по школе прокатывается слух: Симус Финниган, главный задира и сквернослов после Поттера и Уизли, положил глаз на Дафну Грингласс, причем положил серьезно. Гвен в этом ничего сверхъестественного не видит – Финниган полукровка, Грингласс тоже не особо чистокровна, так почему бы и нет? – но видят все остальные и начинают болтать. Много и не по делу. И треплют больше не имя бабника Финннигана, а спокойной и рассудительной Дафны. Особенно старается Лонгботтом – зацепленный романом приятеля со слизеринкой, громче всех орет о том, что сейчас встречаться со врагами просто непозволительно. Гвен стискивает вилку. Становится обидно за Грингласс – по словам грифов, и такая она, и сякая, и с Забини встречалась, и вообще шлюха-клейма-ставить-негде… А на деле Дафна – единственный, не считая сестры Астории, адекватный человек в этом курятнике. - Что ты задумала? – громко шепчет Панси, перегнувшись через стол. По-видимому, она даже забыла об их утренней ссоре, в результате которой в очередной раз потерявшая терпение Гвен пригрозила послать лорду Паркинсону голову дочери в коробке. - Ничего противозаконного, - Гвен откладывает злополучную вилку в сторону. И в самом деле – ничего. Поймать Лонгботтома одного после уроков – дело не такое уж плевое, как казалось. Гвен находит его уже в сумерках, в пустынном коридоре недалеко от библиотеки, тащит в простенок между двумя окнами, за пыльную портьеру, и прижимает к холодной стене – совсем как Драко ее недавно. - Лестрейндж! Что ты… - Молчи, - шепчет Гвен. Она целует своего кровного врага – жадно, жестко, не по-девичьи, до крови прикусывая пухлую нижнюю губу, словно стараясь выпить душу из этого мальчишки. Лонгботтом даже не пытается ответить на поцелуй – он слишком ошарашен, да и целоваться, скорее всего, не умеет. Гвен умеет – ее учили сначала Долоховы, а потом и Поль. - Каково это, Лонгботтом? – спрашивает она, отрываясь от гриффиндорца, чтобы глотнуть воздуха. – Ты ничем не лучше Финнигана сейчас. Запретный плод сладок, не так ли? – еще один властный поцелуй. – Каково это – чувствовать себя предателем, быть с дочерью палачей отца и матери? Ответь мне, каково? Гвен не зря задает этот вопрос – сама она не чувствует ничего. Вероятно, потому, что для нее это все – просто игра. Игра в кошки-мышки. - Ты ненормальная, - хрипит Лонгботтом. – Ненормальная! Гвен улыбается: - Я – Лестрейндж. Притом наполовину Блэк. Безумие у меня в крови. Губы гриффиндорца искусаны в кровь; тяжелые алые капли набухают под носогубной складкой и скатываются вниз. Гвен наклоняется ближе к парню и проводит языком по его подбородку, слизывая горячую, ярко-красную, гриффиндорскую, струйку. - У тебя вкусная кровь, Лонгботтом, - задумчиво произносит она. Того передергивает. – А знаешь, почему? Потому, что чистая, чистая, как родниковая вода в горах. А у Уизелов и магглов она грязная, грязнее воды из навозной лужи… Она вновь целует его – на этот раз куда жаднее и куда сильнее кусая губы; целует и шепчет что-то про чистую кровь, горячо, но бессвязно, и не надеясь, что поймет… В какой-то момент Лонгботтом осмелевает: его пухлые, точно оладьи, ладони, неуверенно ложатся на худую спину, крепче прижимая к себе тонкое тело. - И как это понимать? Лонгботтом смотрит куда-то за затылок Гвен, охает и сползает вниз, а Гвен едва сдерживает торжествующую улыбку. Она знает, чей это голос; его обладателя она может описать по памяти с закрытыми глазами. Он вернулся к ней. - Рада, что тебя выпустили, братик. Как ты меня нашел? - Я – это ты, - Сигнус Лестрейндж походит к сестре и бережно обнимает ее за плечи. – Так как же мне найти себя? Гвен заливисто хохочет, отклоняя голову назад, и ее черные волосы причудливо переплетаются с медно-красными прядями ее брата. Лонгботтом смотрит на них с ужасом и отвращением. - Вас… вас двое… - Да-а, нас двое, - тянет Сигнус, разглядывая гриффиндорца. – Очередная игрушка, а, Гвендолин? Гвен пожимает плечами: - Не более, чем всегда. Сигнус разворачивает сестру лицом к себе и, заметив на бледной щеке брызги крови, аккуратно стирает их тыльной стороной ладони. Увидев и окровавленные губы Гвен, коротко усмехается: - Не могла со мной поделиться? - Самой мало, - Гвен зарывается пальцами в жесткие волосы брата-близнеца. От Сигнуса пахнет чужой кровью и железом. От нее самой – вереском и костром. Лонгботтом потихоньку отползает в сторону – видимо, решил, что находиться рядом себе дороже. Умный мальчик. - Что ты с ним сделала? - Ничего такого, поверь. И в самом деле – ничего. *** Они сидят на ступеньках Главной лестницы – плечо к плечу, рука к руке. Черные кудри вновь переплетаются с медными, почти алыми прямыми волосами. Красное и черное – цвета Лестрейнджей. Их цвета. - Я хочу на волю. - Мы и так на воле. - Ты не понимаешь. Мне душно здесь. - Нам некуда идти, Гвен. Мама и Яксли сейчас ведут переговоры с вампирами, а поместье заблокировано. На юг, к Малфоям? Так они тут же отошлют нас обратно. - Мне плевать. Хоть куда-нибудь. - Куда-нибудь нельзя. Поймают. Гвен тяжело вздыхает. - Не трави душу. Кстати, я разговаривал со Слизнортом: он говорит, будто знал наших родителей. - Да их все знают. - Он сказал, что мы на них очень похожи. - Открыл философский камень… - Нет, ты не поняла, - Сигнус серьезно смотрит сестре в глаза. – Он сказал, что вроде как жаль, что мы с тобой надолго здесь не задержимся: он, мол, понимает, что мы здесь как в тюрьме и все такое… А отец с мамой при первой возможности из тюрьмы сбежали. Правильно, думает Гвен. Сбежали. Сбежим и мы, как только получится. Двух волчат – рыжего и черного – заперли в каменной клетке под названием «Хогвартс» - до клетки «Азкабан» они еще не доросли; одного пытались посадить, да без толку. Но волчата имеют свойство вырастать и отращивать клыки и зубы. А потом уходить к своей стае. И расправляться с теми, кто их запирал.