Сезон свинцовых дождей

Все шло по плану, и, даже несмотря на легкую головную боль после приятного вечера с крепкой выпивкой и отсутствие таблеток от нее, мы выдвинулись в сторону Западной Вирджинии ранним утром. Что касается нашего с Фрэнком небольшого ночного происшествия, то мы, как и обычно, предпочли сделать вид, что ничего не было, а если и было, то это не имело такого уж большого значения. И пусть это не было правдой, я не пробовал начать какие-то разборки или выяснения, оставляя все, как есть, и в глубине души надеясь, что рано или поздно Фрэнк сам поймет, что так не может продолжаться вечно. Но пока что, кажется, мы продолжали жить двумя параллельными жизнями, в одной из которых мы словно напрочь забывали о том, что происходит между нами, когда мы остаемся наедине. Мне это не нравилось, но я смирился, убеждая себя, что могу еще немного потерпеть с назревающим между нами серьезным разговором. Тот день был тяжелым. Последние дни августа выдались невыносимо жаркими, и такая погода совсем не способствовала нашей скорости, здорово замедляя движение. Круглые сутки под палящим солнцем казались настоящим адом, и иногда мне действительно хотелось просто упасть где-то посреди дороги и больше не подниматься. Я держался одними лишь мыслями о том, что вскоре это закончится – наступит вечер, и мы найдем очередное убежище. В таком состоянии меня вообще не заботили условия, в которых мы будем ночевать, даже каменная кладка могла бы показаться мне удобной для сна после целого дня на ногах. К вечеру я уже переставал понимать, то ли это темнеет в моих глазах от переутомления, то ли это темнеет на улице. Вода заканчивалась, и пусть раньше у нас не возникало особых трудностей с ее добычей, перспектива остаться без такого важного ресурса слегка пугала. Но это не было единственной проблемой. Потому что тот вечер был последним, когда мы могли пользоваться электричеством, а значит, мы потеряли возможность следить за новостями. В тот вечер нам повезло узнать, что на следующий день электричество будет доступно только в «зарегистрированных районах», то есть районах заселенных людьми подчиненными группировкам. Это последнее доступное для всех заявление на самом деле не было предупреждением и его целью не было информирование населения о грядущих неудобствах, а скорее имело исключительно пропагандистский характер – так они заманивают людей. Сомнительная безопасность и более или менее сносные условия проживания взамен на свободу. Так группировки создадут себе колонии, работающие на них, а преступники станут колонизаторами – после долгих лет поэтапного развития мы в одночасье вернемся на пол столетия назад. Это обязательно произойдет, если не начнется сопротивление, если тех, кто еще готов бороться окажется слишком мало, потому что те, кто готов сложить оружие и отдать свою жизнь в чужое пользование, всегда найдутся. Многие продадут себя ради фальшивого мира и спокойствия, многие продадут свои принципы, многие дадут клятву служить новому правительству только ради того, чтобы больше никуда не бежать и не прятаться. Война утомляет, но разве лучше умереть на коленях? Разве это то, что кто-либо хотел для себя? Разве это то, чего мы заслуживаем? В ту ночь я плохо спал, убегая от невидимых врагов в сновидениях и, то и дело, просыпаясь в ужасе. В моем сне меня убивали снова и снова. Как бы быстро я ни бежал и как бы хорошо ни прятался. Они все равно находили меня раз за разом. У меня не оставалось шансов. Как бы я ни старался, все мои попытки скрыться заканчивались выстрелом в затылок. Может быть, проблема была в том, что мне вообще не стоило никуда бежать? Утром я чувствовал себя паршиво. Из-за тревожного сна, из-за слабости в теле, из-за мыслей, которые не давали мне покоя. И впервые, больше чем месяц спустя, я начал ставить под вопрос весь наш план действий. Раньше я даже не сомневался, что сбежать в Мексику – это единственный выход. Но что, если это не так? Что, если у нас есть другие варианты, которые мы даже не рассматривали? Я думал об этом целый день, я пытался проанализировать каждое событие, которое имело место с тех пор, как мы отправились в путь. Я задавал себе десятки вопросов, и на каждый из них находилась как минимум пара ответов. Ничто не казалось мне однозначным, и это лишь сильнее сбивало с толку. Все смешивалось, мои впечатления и чувства путались с реальными фактами, переплетались в самых сложных комбинациях, и я сам уже не мог разобрать, что из этого реально, а что – лишь иллюзорная угроза, созданная под влиянием страха.

*

К вечеру ничего не изменилось, кроме локации. Новый штат, новый город, новый дом. В любой другой день я был бы рад, что мы приближаемся к цели, что, преодолев столько трудностей, мы все еще двигаемся вперед, но не сегодня. Сегодня я не знаю, куда себя деть, чтобы избавиться от странного беспокойства, терзающего меня. Сегодня я не могу избавиться от чувства, что мы выбрали не самый лучший из вариантов, а самый легкий из всех существующих. Разве бежать – это не то же самое, что и сдаться? Мы просто отдаем все, что нам принадлежит, людям, которые не вправе этим распоряжаться. Мы не препятствуем этим людям, мы умываем руки. Неужели это все, на что мы способны? Я сижу на бетонной лестнице перед домом, наслаждаясь еще одним уходящим днем лета, легким ветерком и шелестом листьев. Скоро этого не будет, и мы еще успеем соскучиться по теплым денькам, жалуясь на вечные дожди. Если доживем до этих самых дождей, конечно. - Я искал тебя внизу. Я улыбнулся, услышав голос Фрэнка за спиной. Он тихо прикрыл дверь и молча уселся рядом со мной. - Я кое-что нашел, - сказал Фрэнк, держа в руках небольшую бордовую коробочку с сигарами. – Я должен был найти их позавчера. Позавчера это было бы очень кстати. Но судьба распорядилась иначе. Я засмеялся. - Ты действительно хочешь раскурить их сейчас? Думаю, кому-то это могло бы показаться абсурдным или смешным со стороны. Курить сигары, когда-то, безусловно, считающиеся каким-никаким, но все же элементом престижа, на ступеньках перед входной дверью. Мой покойный отец посчитал бы это настоящим извращением, и я, возможно, с ним бы и согласился. В какое-то другое время. Но точно не сейчас. Многие вещи, которые раньше казались странными, сейчас едва ли смогут чем-то удивить или, тем более, смутить. - Сохраним их для какого-то особого случая? – спросил Фрэнк, и я только пожал плечами, даже не представляя, что именно Фрэнк подразумевает под словосочетанием «особый случай». Он отложил упаковку с сигарами в сторону. - Ты же понимаешь, что я пришел не из-за этой ерунды? Понял ли я сразу или просто надеялся, что сигары – это только предлог, чтобы поговорить со мной о чем-то более важном? - С тобой что-то происходит сегодня весь день, - сказал Фрэнк. – И даже не пробуй это отрицать, потому что я не слепой. Я все вижу. Я бы хотел видеть так же много, как Фрэнк. Или, может, скрывать эмоции так же хорошо, как он. Притворяться, будто все в порядке, было бы отличной способностью. Но мое владение ей все еще далеко от совершенства. - Я не думал, что это так заметно, - я озвучиваю свои мысли, почему-то всеми силами стараясь не смотреть Фрэнку в глаза. Словно они расскажут все до того, как я успеваю произнести это вслух. – Я бы все равно пришел к тебе. Когда не смог бы больше все держать в себе, я бы пришел. Из меня не надо вытягивать каждое слово, потому что, чувствуя, что мне нужно, чтобы кто-то выслушал меня, я предпочитаю не молчать. Я не боюсь, что кто-то заметит мою слабость, я могу ее признать. Я не боюсь обращаться за поддержкой, когда чувствую, что не могу справиться сам. Я никогда и не пытался казаться сильнее, чем я есть на самом деле. Не пытаюсь и теперь. - Если ты не готов говорить сейчас, мы можем помолчать. Мы могли бы. Но я боюсь, что промолчав о чем-то однажды, у меня может больше не быть возможности об этом сказать. Потому я думаю, что ждать, когда моя тревога усилится, по меньшей мере, бессмысленно. - Чем мы отличаемся от тех, кто соглашается служить группировкам в попытке хоть как-то обезопасить свою жизнь? Чем мы лучше? И на этот раз я встретился с Фрэнком взглядом. Он не выглядит удивленным или пораженным, он будто ожидал услышать от меня что-то подобное. - Ты сомневаешься в том, что мы поступаем правильно, сбегая отсюда, - сказал Фрэнк, кивнув после своих слов. Это не было вопросом. Это было выводом. И я не собираюсь отрицать очевидное. Я боюсь ошибиться. Я боюсь выбрать неверное направление. - Мы ведь осуждаем тех, кто сдается в их руки, потому что они предпочитают бездействие борьбе. Но разве мы боремся? Мы просто бежим! Бежим, как крысы с тонущего корабля. И, может быть, нам так же, как и им, на самом деле некуда бежать. Кто сказал, что то место, куда мы попадем, действительно станет нашим спасением? Что нас там ждет? Что с нами будет? Фрэнк вздохнул, положив руку мне на плечо. - Я думал об этом так же, как и ты. И поверь, если бы я нашел какое-то решение получше, я бы воспользовался им. Но я не знаю, что еще мы можем сделать. Что еще будет иметь хоть какой-то смысл. И эти слова лишь обострили нарастающее во мне отчаяние. Мне многое хотелось бы изменить, но я знаю, что у меня недостаточно сил, чтобы сделать это. Самое болезненное – быть бессильным, смотря, как все вокруг рушится, как все, что ты знал и любил, перестает существовать. - Это наш дом! – буквально выкрикнул я, переполняемый чувством несправедливости. – Почему мы должны так просто отдать его? Почему мы позволяем им отнять у нас все, что принадлежит нам? Фрэнк в растерянности покачал головой. - Мы ничего не можем сделать. Нас четверо, и ты и сам прекрасно понимаешь, что этого слишком мало для противостояния. - Но должен быть еще кто-то! Я уверен, что многие готовы выступить против группировок! - Джерард! Эти люди разбросаны по всей стране, они прячутся или их уже выловили так же, как нас в Мэриленде – как ты собираешься их найти, чтобы призвать к восстанию? Расклеить объявления? Ходить по домам и разыскивать их? – Фрэнк сжал пальцы на моем плече. – В таких условиях это вряд ли реально, - он сказал это уже намного тише, смотря на меня с сожалением, будто извиняясь, что не может предложить мне то, что я хочу услышать. И я мог бы спорить дальше, озвучивать идеальные планы действий, которые в жизни не воплотятся даже на четверть, я мог бы орать о несправедливости, но в конечном итоге, что это изменит? Я целый день думал обо всем, что с нами происходит, о том, что мы собираемся делать дальше, я целый день беспорядочно рылся в собственных мыслях, и теперь я, по крайней мере, поделился ими с кем-то еще. Теперь меня хотя бы кто-то услышал. - После вчерашних новостей я просто представил себе, во что совсем скоро тут все превратиться. И я думал о нашей роли в этой игре. Ведь мы тоже имеем значение. - Мы просто изначально неправильно сыграли, - вздохнул Фрэнк. – Если до этого дошло, значит, мы ошиблись где-то в самом начале и отдали сопернику все козыри. И Фрэнк абсолютно прав. Мы думали, что лучше будет переждать. Что скоро все закончится. Мы думали, что лучше ничего не делать, чтобы ненароком не сделать что-то плохое, чтобы не сделать еще хуже. И я думал так же. Я был частью этой огромной ошибки, последствия которой теперь приходится расхлебывать. В любой игре нужно выбрать сторону или создать свою, но мы думали, что выгодней быть лишь наблюдателями, мы думали, что нас в это не втянут. И вот, что мы имеем сейчас. Люди часто загораются желанием исправить ситуацию, когда все заходит слишком далеко. Мы понимаем, как должны были поступить, только видя, к чему привели наши прошлые действия. Мы хотим принимать правильные решения, когда время для этих решений уже давно прошло. Чуть больше месяца назад я сам сидел дома, считая, что войну можно просто переждать, сидя в четырех стенах и шарахаясь от каждого выстрела. Я считал, что то, что происходит за пределами заколоченной входной двери – не мое дело, я считал, будто это действительно возможно оставаться неприкосновенным, если не высовывать и вести себя достаточно тихо. Но главная проблема была в том, что каждый из нас стал частью войны, когда она началась, независимо от того, кем мы были до нее. Оказавшись на войне, нейтралитета уже не существует, ты не можешь изолировать себя от того, что твориться на улицах, в твоем городе, штате, в конце концов, всей стране, ты не можешь создать вокруг себя вакуум, который сохранит тебя до тех пор, пока война не подойдет к концу. Большинство из нас ошиблось с тактикой, и я был одним из большинства. Те, кто пытаются управлять нами сейчас, не появились просто так. Они бы не захватили власть, если бы мы этому не способствовали. Если бы мы не разбежались по углам, открыв им свободный путь к самоуправству. Каждый из нас виноват. Каждый, кто посчитал, что лучшим выходом будет безразличное молчание. Каждый, кто не подумал, что вскоре безразличное молчание перерастет в подчинение. - Я понимаю, что тебя беспокоит, и я понимаю почему. Я также понимаю, что ты хочешь поступить наиболее правильно и честно по отношению к самому себе. Я бы тоже хотел, но нам нужно делать выбор среди ограниченного количества вариантов. И разве я могу с этим спорить? Разве у меня есть хоть какой-то довод, которым я мог бы опровергнуть слова Фрэнка? Он прав – нам приходится выбирать лучшее из худшего. Это все, что мы можем сейчас. - Я знаю. Я просто запутался. После дурацких снов и долгих раздумий, мне действительно начало казаться, будто мы чего-то не учли, будто мы используем не все наши возможности. Или используем их не так, как нужно. Фрэнк убрал свою руку с моего плеча, на этот раз положив ее на затылок, и подсев немного ближе. - Сомнения – это нормально. Главное – не позволять им сбить тебя с толку. Я усмехнулся, глядя Фрэнку в глаза. - Ну, для этого у меня есть ты, - сказал я, и он коротко засмеялся, опуская голову. - Всегда к вашим услугам, - шутливо ответил Фрэнк, но уже спустя пару секунд его лицо приобрело совершенно серьезное выражение. – Когда-нибудь мы сможем бороться по-настоящему, Джерард. Я кивнул. - Рано или поздно. Но не сейчас, - с горечью в голосе произнес я. – Остается только ждать подходящего момента, да? И может, этот момент наступит через год или два. Может, ожидание выдастся долгим, но время обязательно придет. Время придет, и мы вернемся с контрнаступлением. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Мне бы хотелось верить, что мы не отступаем просто так. Чтобы восстать из пепла, сначала нужно сгореть. Чтобы возродиться, нужно умереть. Возможно, это тот самый случай, когда надо достигнуть самого дна, чтобы начать все заново. Возможно, действительно самое лучшее, что мы способны сделать – это исчезнуть. И я надеюсь, я очень надеюсь, что это не только сохранит наши жизни, но сможет принести какую-то пользу позже. Я очень надеюсь, что Мексика – это не навсегда, что это – лишь переходной этап, временная остановка. Потому что мне не все равно. Потому что те, кто пытаются лишить меня моего настоящего дома, должны заплатить за это. Они должны заплатить за каждое свое преступление. Такие вещи нельзя забывать, и что бы там ни говорил Бог, кем бы он ни был, их нельзя прощать. И я не прощу. - Что там насчет сигар? – вдруг вспоминаю я, неожиданно даже для самого себя. Нет, мне совсем не хочется курить, мне просто необходимо отвлечься. Может быть, сигары – это не такой уж плохой способ. - Я думал, мы решили их оставить для какого-то особого случая? - А разве нам нужен особый случай? Потому что, если нужен, то я могу что-нибудь придумать… Фрэнк засмеялся, кладя себе на колени коробку с сигарами, сразу же вынимая из нее одну. И по его взгляду я понял, что он не относится к числу тех, кто часто проводил время за курением сигар или вообще мог позволить себе регулярно тратить деньги на такое удовольствие. Но, черт возьми, имеют ли значение сейчас такие мелочи? Мы просто пользуемся тем, что подкидывает нам жизнь, и делаем это так, как умеем. У нас ведь больше нет интернета, у которого можно спросить совета в спорных вопросах – нам приходится справляться исключительно своими усилиями. Потому, когда Фрэнк просто откусил запечатанный кончик сигары, я не увидел в этом ничего криминального, а рядом не оказалось никого, кто мог бы нас проинструктировать. И, к счастью, мой покойный отец этого никогда не увидит. - В последний раз я курил сигары, когда мне было пятнадцать, - Фрэнк зажал сигару между зубами и достал из кармана спички. – Это было у друга дома – его родители куда-то уехали, и мы решили уйти в отрыв. Но мы тогда даже не были в курсе, как правильно курить эту хрень. Я и сейчас не уверен, что знаю, но мой горький опыт научил меня, что дым не нужно вдыхать в легкие. Фрэнк чиркнул спичкой и поднес ее к кончику сигары, поджигая табак, и я лишь внимательно наблюдаю, как он сосредоточенно крутит ее пальцами, как потягивает сигару, плотно обхватив ее губами, пока она не начинает дымиться. Он делает это снова, и я сразу выбрасываю из головы мысль о том, что мы тратим спички на такие пустяки – вряд ли это вообще заботит меня сейчас. Я смотрю, как Фрэнк немного сдвигает брови и прикрывает глаза, как он аккуратно придерживает сигару большим и указательным пальцами. Я думаю, что это совсем не выглядит так, будто в последний раз он курил в пятнадцать. Я думаю, что это выглядит сексуально, но не собираюсь произносить эту мысль вслух. Я думаю, что хотел бы поцеловать его сейчас, но не собираюсь этого делать. По коже проходят мурашки, и я снова думаю, что это странно, что мы так нормально и не обсудили наши отношения. Я думаю, что мне все меньше хочется откладывать «серьезный разговор», но я не спешу его начать, хотя с каждым днем становиться все более очевидным, что Фрэнк никогда не сделает этого сам. Он может говорить о чем угодно, но не о нас – это, наверное, запретная тема или что-то в этом роде. Я ухмыляюсь, думая, насколько иронично то, что избавиться от мыслей о Мексике, мне удалось только сменив их мыслями о Фрэнке. И это – далеко не то, чего я хотел. Я просто заменил одну проблему другой. Как будто я не могу спокойно жить, постоянно не переживая по какому-то поводу. Я много чего думаю, пока Фрэнк курит, ничего не подозревая, но все равно молчу. Я беру из рук Фрэнка сигару и, вбирая в себя ее дым, слегка кривлюсь, пытаясь насладиться едким привкусом, оставшимся на языке. Наверное, подобные удовольствия слишком далеки от меня, и я бы никогда не смог стать настоящим ценителем подобной роскоши. И я без малейших зазрений совести бросаю сигару себе под ноги, придавливая ее носком ботинка. Мой покойный отец пристрелил меня за такое, но он уже никогда не узнает. - Пойдем спать, - спокойно говорю я, вставая со ступенек. Я не смотрю на Фрэнка, не видя недоумения на его лице, но я уверен, что его удивила такая резкая смена моего поведения. Я уверен, что он не понимает, в чем причина. Я не жду, когда он встанет, и оборачиваюсь, уже стоя у двери, но не для того, чтобы пожелать спокойной ночи. - Спасибо, - тихо говорю я. – Спасибо, что поговорил со мной. - Ты же знаешь, что я… - Всегда готов помочь, - продолжаю я, не дав Фрэнку договорить. – Да, я знаю. И все равно спасибо. Я ухожу в дом, ложась на раскладной диван в холле и глядя на потрескавшуюся штукатурку на потолке. Чем дальше, тем сложнее мне становится засыпать. Чем дальше, тем сложнее становится все вокруг.