Сезон свинцовых дождей

Никто из нас даже не заметил, как за окном совсем стемнело и порозовевшее от заката небо залилось черной краской, усеянной мелкой россыпью звезд. К тому моменту, когда ко мне и ко всем остальным все же пришло осознание, что на дворе ночь, бутылка с бурбоном уже опустела, и если я скажу, что выпитый мной алкоголь никак не сказался на моем самочувствии, я совру. Не то чтобы я много выпил – к счастью, на нас четверых у нас была лишь половина бутылки, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы виски слегка ударил в голову и подарил чувство приятной расслабленности. Уже очень давно я не чувствовал себя так комфортно и так спокойно, как будто опять можно просто жить и ничего не бояться, как будто война закончилась и нам больше не нужно никуда бежать. Если бы только это было правдой. Но я не настолько пьян, чтобы суметь обо всем забыть. Наверное, для этого мне не хватит даже целой бутылки. Я все еще помню все. Помню намного больше, чем мне бы хотелось. Но сейчас эти воспоминания не беспокоят меня, сейчас они далеко, где-то на задворках моего сознания. Этим вечером мои мысли не были мрачными, скорее ностальгическими. После рассказа Берта мы больше не поднимали серьезных и тяжелых тем, мы не говорили ни о том, что происходило с нами во время заключения в больнице, ни о других событиях, случившихся с нами уже во время войны. В нашем разговоре мы ушли далеко в прошлое, где о войне еще не было и речи, мы просто обменивались разными историями из своих жизней, а потом смеялись, не в силах поверить, что героями этих историй были мы, что все это действительно имело место в этом мире. - Уже поздно, - сказал Майки, хлопнув ладонями по дивану. Да, именно после этого каждый из нас задумался над тем, что уже на самом деле поздно, и заметил как яркий лунный свет пробивается сквозь не зашторенное окно. Время летит непозволительно быстро. Майки встал с дивана говоря что-то о том, что завтра нам предстоит долгий путь, так что нам всем не мешало бы хорошенько выспаться, но я даже не кивал, смотря на пустую бутылку бурбона на середине стола. Следом за Майки встал и Берт, и хотя я даже не глянул в их сторону, я ощущал их устремившиеся на меня ожидающие взгляды. Я должен был встать третьим. Но я не встал. - Ты идешь? – Майки решил задать вопрос прямо. - Я… - я повернулся к Фрэнку. – Я скоро тоже пойду. Майки пожал плечами и слегка нахмурился. - Как знаешь. Спокойной ночи, - сказал он, и я уверен, что у него в голове хранится намного больше мыслей и вопросов, которые он хотел бы озвучить, но сейчас он не стал этого делать. Он лишь лениво махнул рукой и поплелся в свою комнату. Точно так же, как это спустя пару секунд сделал и Берт. - Не засиживайтесь слишком долго, - посоветовал он, прежде чем оставить нас одних. И я улыбнулся самому себе, слушая отдаляющиеся шаги, пока они совсем не затихли. Все так похоже на то, каким было месяц назад. Все вернулось на свои прежние места, не считая того, как все перевернулось внутри нас самих. - Не хочется спать? – спрашивает Фрэнк, нарушая тишину. - Ты ведь не против? Он покачал головой. И я знаю, что он делает это не для того, чтобы не обидеть меня. Если бы он хотел, он бы прогнал меня. Он бы дал мне понять, что хочет остаться один. - Мне всегда нравилось говорить с тобой по вечерам. К сожалению, этих вечеров было не так уж и много, - сказал я. – И вот мы тут. Вдвоем. Снова. Он улыбнулся. Грустно, но тепло. - Я знаю, что это, наверное, звучит глупо, но такие вещи заставляют меня чувствовать себя, как дома, - тихо проговорил Фрэнк. – У нас больше нет постоянного места жительства, у нас теперь нет даже города, который мы могли бы назвать своим, но эти наши разговоры по вечерам – это как ритуал, своеобразная традиция. Как семейные ужины или марафоны фильмов по субботам – что-то хорошее, что ты непременно связываешь со своим домом, понимаешь? И сейчас, когда мы снова сидим вместе так, как делали это раньше, я чувствую, что после долгого отсутствия наконец-то вернулся домой. И я понимаю, о чем он говорит. Здания, комнаты, кровати, в которых мы спим, не имеют никакого значения, мы больше не привязываемся к местам, но мы все еще привязываемся к людям. Мы создаем себе свой маленький мир внутри уже существующего, где хотя бы на время можно будет укрыться, почувствовать себя в безопасности, почувствовать, что не все еще потеряно. Некоторые вещи, которые раньше казались сущими мелочами, теперь являются настоящей роскошью. Многое, о чем мы когда-то практически не задумывались, оказалось безумно важным. Существовать в этом аду – сложно, а жить – еще сложнее. Но пока нам есть к кому возвращаться, я знаю, что все не безнадежно, не так плохо, как могло бы быть. - Это звучало слишком сентиментально, да? – спросил Фрэнк, тихо засмеявшись и прикрыв лицо рукой. - Это звучало искренне, - серьезно ответил я. – Ты всегда можешь говорить открыто то, о чем думаешь. Тебе не нужно постоянно держать свои эмоции под контролем, прятать их. По крайней мере, со мной ты не должен этого делать. Ты же знаешь. - Я знаю. Я знаю, что могу доверять тебе. - Но как только мне кажется, что ты перестаешь держать дистанцию, ты сразу же закрываешься обратно. Сначала ты вроде бы даешь мне приблизиться к тебе, но потом снова отталкиваешь, - сказал я тихо и осторожно. Я не хочу, чтобы он думал, что я пытаюсь нарушить его личное пространство, и не хочу быть навязчивым. Я хочу быть его другом. Я хочу быть человеком, с которым ему не нужно подыскивать слова, от которого не нужно прятаться. - Если ты боишься, что я могу воспринять что-то неправильно, то… - я не смог договорить, Фрэнк не дал мне такой возможности. - Может быть, я боюсь поступить неправильно по отношению к тебе? – сказал он, повергнув меня этой фразой в полнейшее недоумение. Я перекрутил ее у себя в голове еще десяток раз, но я так и не приблизился к истине, которую Фрэнк пытался до меня донести. Эти слова на самом деле могут иметь тысячу значений, и каждое в равной мере может оказаться как верным, так и абсолютно ошибочным. - В больнице была одна женщина, - вдруг начал Фрэнк до того, как я успел задать ему хоть какой-то вопрос. – Она работала вместе со мной. Там, в прачечной. Она всегда была в синяках. Они как будто вообще не заживали, а я мог только представлять, какие ужасные вещи ей приходилось переживать. Я понимал, но я не хотел знать наверняка, потому что я никак не мог ей помочь, и осознание этого заставляло меня чувствовать себя еще хуже. Нам нельзя было разговаривать друг с другом, но ей не нужно было ничего объяснять, чтобы я видел, как она страдает. И это было невыносимо. Смотреть ей в глаза изо дня в день, видеть ее изувеченное тело, лицо… Однажды мне все-таки удалось узнать ее имя. Тогда она сказала всего лишь одно слово – Грейс, но ее голос звучал так, будто она уже давно умерла, так глухо и бесцветно. И я сказал, что хочу ей помочь. Потому что я действительно хотел, и я думал, что она должна знать, словно от этого ей стало бы легче. Она ответила мне. Медленно повернулась ко мне лицом и прошептала так тихо, что если бы я не стал прислушиваться, мне бы показалось, что она просто шевелит губами. «Ты не сможешь», - вот, что она сказала. И сразу же отвернулась. Грейс не верила, что что-то еще способно измениться в ее жизни, она не верила в спасение, даже не пыталась поверить. Но я все равно хотел спасти ее, я хотел сделать намного больше, чем имел для этого возможностей. Каждый раз, когда появлялась хоть малейшая возможность, я пытался с ней поговорить, она редко отвечала что-то внятное или что-то, что я мог бы расслышать, и чаще всего она просто говорила «спасибо». Чаще всего, пока она не предложила мне убить ее. Даже не предложила. Она попросила меня, когда я в очередной раз повторял, что я найду способ, как ей помочь. Но единственная помощь, которую она представляла реальной для себя, была в лишении ее жизни. Она хотела умереть. И знаешь, что я ответил ей на это? Я покачал головой. - Я сказал, что найду другой выход. Что для нее еще не все потеряно. И в тот момент, когда она уже собиралась что-то ответить, это заметил один из охранников. Не думаю, что он хоть что-то слышал, но это уже не играло никакой роли. Он знал, что мы говорили, а значит, мы нарушили правила. Я пытался взять всю вину на себя, пытался убедить его, что Грейс не сказала ни слова, на что охранник лишь усмехнулся и заехал мне кулаком в челюсть. Больше он ничего не сделал. Кроме того, что заставил меня смотреть. И, наверное, это было худшим наказанием. Они заставили его смотреть на то, чего он не хотел видеть. Его заставили смотреть, чтобы он знал, что из-за него другой человек получает наказание. Это – то, как они действуют. Точно так же они отрезали Фрэнку палец, чтобы я понимал – по моей вине страдают люди, за которых я переживаю, и будут страдать, если я продолжу пренебрегать правилами. Таковы их методы. Бесчеловечны и жестоки. И, конечно, они пустили их в ход не только в случае со мной. Они поступают так абсолютно со всеми, кто смеет ослушаться. Фрэнк не стал исключением. - Ее убили? – спросил я. – Эту женщину убили? - Конечно, нет. Смерть была бы для нее избавлением от всех страданий, думаешь, те твари стали бы исполнять ее самое большое желание? Они получали удовольствие от ее боли, от ее мучений. Тот охранник схватил Грейс за шею, толкнув ее к стене, и подозвал своего напарника, чтобы тот надел на меня наручники, а потом присоединился к нему. Я видел все, и я совершенно ничего не мог сделать. Они… Они изнасиловали ее. Они насиловали ее у меня на глазах. Когда один из них заметил, что я отвернулся, он заставил меня продолжить смотреть. Он сказал, что всем будет хуже, если я еще раз попробую отвернуться. И я знаю, что он не врал, он действительно мог сделать что-то еще более ужасное. Потому я смотрел. И плакал. Впервые за долгое время я просто не мог сдержать слез. И, наверное, впервые я чувствовал себя настолько бесполезным и беспомощным. - Ты не виноват, - тихо сказал я, положив руку Фрэнку на плечо. Он действительно не виноват, но я знаю, что в такой ситуации это сложно осознать. Прокручивая все события заново, возвращаясь обратно к тому, что больше всего хочешь забыть, все, даже весомые оправдания, кажутся ничтожными. Кто-то платит за твою оплошность – цена может быть разной, но ты в любом случае живешь с этим, и неважно насколько светлыми были твои первоначальные мотивы. Играя с огнем, ты должен знать, что может начаться пожар, в котором в итоге сгоришь не только ты один. В таких ситуациях ты находишь лишь больше и больше причин, чтобы взвалить на себя весь груз вины. Все, о чем ты думаешь, это о том, что мог бы избежать произошедшего, что должен был предвидеть любой исход. Но как бы там ни было, виноват не ты. И сейчас я знаю, что то, что Фрэнк лишился пальца, – не моя вина. То, что произошло с Грейс, – не вина Фрэнка. Что бы они ни говорили, это все сделали не мы. Это они. Это всегда были они. И их преступления не на нашей совести. - Я сказал ей, что вытащу ее. После всего, что случилось. И потом больше я ни разу не пытался с ней заговорить. Мне было больно даже смотреть на нее. Еще больнее, чем раньше. Они использовали ее, как вещь, они унижали ее изо дня в день, они делали это постоянно и систематически, и ей приходилось терпеть. У нее никогда не было выбора там, и я хотел помочь ей выбраться, дать ей новую жизнь. Но вот я, где-то в Пенсильвании, далеко от той чертовой больницы, а она все еще там. - Ты сделал все, что мог, - я сделал очередную попытку как-то обнадежить Фрэнка, но он несогласно замотал головой. - Я должен был убить ее. Попытаться выполнить ее просьбу, - говорит Фрэнк, будто самому себе, смотря куда-то вперед. – Так было бы лучше. Не нужно было давать ей надежду. Я подвел ее. - Ты ни в чем не виноват, Фрэнк, - на этот раз я заговорил громче и настойчивей. – Когда Берт принес мне твой палец, завернутый в какую-то ткань, я ненавидел себя за то, что тебе пришлось пережить. Но позже ты сказал мне, что я не виноват. Ты никогда не считал меня виноватым. Так же, как Грейс не считает виноватым тебя. Она страдает не по твоей вине. Фрэнк тяжело и протяжно вздохнул, опуская голову. - Какая-то часть меня это понимает, но я все равно чувствую, как будто не сделал того, что должен был, не дал ей того, чего она хотела. Может быть, я боюсь поступить неправильно по отношению к тебе? И в этот момент все стало на свои места. Фрэнк не просто поделился со мной тем, что не давало ему покоя долгое время, он дал ответы на вопросы, которые я не успел задать. - Точно так же ты думаешь, что не оправдаешь моих ожиданий и не сможешь быть тем, в ком я нуждаюсь? И только теперь он повернулся ко мне лицом, смотря мне в глаза. - Если я подпущу тебя слишком близко, и вдруг в один день с одним из нас произойдет что-то действительно плохое, что-то, что ни я, ни ты, не сможем предотвратить, все будет намного сложнее. Если он подпустит меня слишком близко, то мне, потеряв его, будет невыносимо больно. И ему будет так же больно, если что-то вдруг случится со мной. Но, по крайней мере, мы будем знать, что были максимально честны и открыты друг с другом, пока у нас была такая возможность. - Сегодня уже никогда не повторится, а завтра может быть совсем не таким, каким мы себе его представляли. И завтра, каким бы оно ни было, я бы не хотел жалеть о том, что побоялся сделать сегодня. Я не нуждаюсь во многом – ему достаточно просто быть рядом. Быть со мной. Так долго, как он только сможет. - Мне не хватало тебя, - говорит Фрэнк, обнимая меня и кладя голову мне на плечо. Мы оба не знаем, что ждет нас дальше, но то, что есть у нас сейчас – прекрасно. И я счастлив, что у меня есть возможность пережить это, сколько бы времени у меня ни осталось. Даже если я умру завтра, когда перед глазами, словно кадры из киноленты, пролетят эпизоды моей жизни, я буду знать, что хотя бы в свои последние дни я поступал так, как должен был. Я слегка отстраняюсь, не убирая ладоней с плеч Фрэнка, и произношу шепотом, почти не слышно, только два слова: - Я скучал. Пальцы Фрэнка вдруг оказываются на моих щеках, и я подаюсь вперед, чтобы накрыть его губы своими. Мягко и осторожно, как будто боясь, что он оттолкнет меня. И, конечно, Фрэнк мог бы меня оттолкнуть, если бы только хотел, но он лишь приоткрыл рот, а его руки соскользнули вниз к шее. Как и в прошлый раз, еще в больнице, целовать его непривычно и странно, чувствуя, как его борода щекочет кожу, и я позволяю себе улыбнуться сквозь поцелуй, притягивая Фрэнка ближе. Я прикрываю глаза, растворяясь в теплых прикосновениях, словно зависаю в невесомости, где-то между реальностью и сладкой иллюзией. Так могло бы продолжаться вечно, если бы только вечность была в нашем распоряжении. Алкоголь все еще циркулирует в моей крови, я ощущаю его легким туманом в моей голове, но точно знаю, что он не заставляет меня сделать ничего из того, чего я бы делать не хотел. Я точно знаю, что целиком и полностью отвечаю за свои действия, что мое сознание сейчас в абсолютном согласии с моим телом. Я медленно опускаюсь спиной на сидение дивана, кладя голову на подлокотник, заставляя тем самым Фрэнка буквально нависнуть надо мной. Он не противится, сильнее прижимаясь ко мне и углубляя поцелуй, скользя своим языком по моему. И, черт возьми, несмотря на то, что вещи, которыми мы занимаемся сейчас, довольно безобидны, я знаю, что если мы продолжим в том же духе, нам придется зайти намного дальше, к чему мы оба сейчас вряд ли готовы. И я все же нахожу в себе силы, чтобы нехотя оторваться от губ Фрэнка. - Мне надо идти, - выдыхаю я, не убирая рук с его спины. Я не хочу его отпускать, но на этот раз, я надеюсь, что это ненадолго. - Да, уже совсем поздно, - немного растерянно говорит Фрэнк, приподымаясь, чтобы я смог встать, и не сводит с меня взгляда, когда я поднимаюсь с дивана. Он не спешит пожелать мне спокойной ночи или еще чего-нибудь в этом роде, лишь молча смотрит на меня, и, прежде чем подняться наверх в свою комнату, я решаю озвучить одну из своих мыслей. - Может быть, когда-нибудь мне больше не придется никуда уходить, - говорю я и не дожидаюсь ответа. Пускай это будет вместо «спокойной ночи».