Дева и сердце

— Ну же, я тебя не обижу, — говорил он, улыбаясь всё неприятней. Однако я не сдвинулась с места, лишь сжала сильней ремень сумки. — Говорите быстрее, скоро звонок, — как-то слишком прямолинейно выпалила я. — Хорошо-хорошо, — рассмеялся он. — Ну надо же, кто бы мог подумать, что ты такая сознательная ученица! — он говорил это так непринужденно, будто мы были закадычными друзьями. И будто между нами не было разницы больше, чем в 20 лет. — Что у тебя за придирчивый одноклассник? Этот Кавелин. Вы встречаетесь что ли? — Нет! — не к месту поспешно и громко воскликнула я, мгновенно покраснев. — Ясно, не говори, если не хочешь, — равнодушно произнес он. — Ладно, к делу. Как ты знаешь, следующий вторник — последний учебный день, к тому же на него, к счастью всего твоего класса, выпал последний урок биологии в этом полугодии. Нужно будет написать итоговую контрольную, перед тем, как уйти отдыхать. Я подняла глаза. Честно сказать, не до конца понимая, почему он мне это сейчас говорит. Неужели он ради этого оставил меня здесь одну? А ещё говорил, что хоть пять сразу за год поставит… Обманщик. — Думаю, ты понимаешь, что тебе необходимо хорошо, даже отлично её написать, раз ты сдаёшь биологию. Не так ли? — дидактическим тоном продолжал директор. — Подготовься уж, получше. — Да, конечно, — покорно ответила я, тоном рядового двоечника. — Или, — отрывисто и веско произнес он. — Я могу поставить тебе пять за это полугодие. И даже за следующее — это уж, как пойдет, — он хищно оскалился, в упор глядя на меня. — И что для этого нужно сделать? — я опустила голову и как-то машинально спросила об этом. Что-то мне подсказывало, что я знаю ответ. И этот ответ мне явно был не по душе. — А разве ты не знаешь? — спросил он, иронически улыбаясь. Я вздрогнула. «А разве ты не знаешь?» — тоже самое сказал мне Миша несколько дней назад. Они что, сговорились что? А самое главное — я прекрасно знала, что хочет сказать каждый из них. И если уж после фразы Миши я просто сбежала домой, то здесь в пору вообще переехать жить в Канаду и больше никогда сюда не возвращаться. Но вместо того, чтобы бежать, я тупо выдала: — Не знаю. — О, я могу тебе объяснить во всех подробностях. Могу целый урок дать по этой теме — бесплатную лекцию на дому. Ни один репетитор такому не научит — я ручаюсь. — Не надо, — настойчиво прошептала я, отходя ещё на шаг назад. Ближе к двери, ближе к безопасности. — Что? Не надо? Ну… — он картинно развел руками. — В таком случае, выход лишь один — готовься к контрольной. Да получше готовься, — он подмигнул мне. — Можешь идти, — голос его звучал дежурно: равнодушно и строго. Я пулей вылетела из кабинета. Не могу передать словами, что я почувствовала, когда только закрыв за собой дверь, увидела стоящего рядом Мишу. — Всё? — процедил он сквозь зубы, плохо скрывая раздражение. Молча уставившись на него, я не знала, что ответить. Он же, вроде, не разговаривал со мной, разве нет? Но тут до меня, кажется, дошло. — Ты что подслушивал под дверью?! — не удержавшись, воскликнула я. — Даже если и так, что с того? — вызывающе парировал он. Я могла бы начать с ним пререкаться, но у меня просто не хватило сил. Честно сказать, я порядком устала за последнее время. Кажется, декабрь снова стал самым сложным месяцем году. Если не в целой жизни. Мало мне этого странного поведения директора, так ещё и внезапное пристальное внимание Миши возникло в придачу… Где оно было, когда я в нём нуждалась? Да хотя бы в прошлом году, когда мы не вылезали из молчаливых объятий друг друга. Слов нам хватало на элементарные взаимодействия. Например, Миша научил меня играть на пианино главную тему из «Призрака оперы». У меня выходило только одной рукой, да и то скверно. Он сетовал, что раз я танцевала, значит должна уметь слышать музыку. Я отмахивалась, но мне льстило, что он сам предложил помочь мне. Если бы он признался мне тогда в своих чувствах, я бы, не раздумывая, стала встречаться с ним. Официально, со всеми вытекающими последствиями. Ответила бы на его порыв, полюбила бы в ответ — у меня были на то все основания. Я бы заботилась о нём и дарила свою нежность. Мы оба больше не были бы одиноки. Но Миша предпочёл ничего не делать. Он безропотно принял моё отчуждение. Чего же он хочет от меня сейчас?.. — И что же ты слышал? — во мне закипала злоба на него, но я спросила это равнодушно, заранее смекнув, что слышать он не мог ровным счетом ничего, так как в коридоре во время перемены стоял жуткий шум. — Ну… Эээ… — как я и ожидала, он замялся. — Извини, мне нужно готовиться к итоговой контрольной по биологии, иначе не видать мне хорошей оценки в аттестате, — я устало отвела взгляд от Миши и, закинув сумку на плечо, оставила его в одиночестве. В те выходные я зубрила так, как никогда. С таким рвением, я даже к ЕГЭ не готовилась. Я чувствовала, что мне было необходимо написать эту контрольную на «отлично», чтобы доказать директору, что я вовсе не такая, какой ему представилась. Возможно, всему виной эта ложная аналогия с моей сестрой — он подумал, что я так же легкодоступна, как она. Родители всегда убеждали меня, что мы с ней диаметрально противоположные личности… Я не знала о сестре многого, но любила её. Правда любила, насколько способен ребёнок. Наблюдала за ней исподтишка, со стороны. Помню, как она надувала огромные пузыри из жвачки, рисовала себе «татуировки» ручкой и распихивала по карманам ириски. Мне не исполнилось и шести, когда она съехала от нас, чтобы никогда не возвращаться. Но она вернулась. Это так странно: она прожила с нами больше месяца, и за это время я не узнала о сестре ровным счётом ничего, кроме поверхностных сведений — информации доступной взгляду внимательного наблюдателя. Тонкий стан, золотистые волосы, тёмные «ланьи» глаза… На запястье татуировка «memento mori» — на этот раз настоящая. Одевалась она, в основном, в чёрный и фиолетовый, носила кожаные куртки. Красила губы ужасно липким блеском, пахла духами со смешным названием «Bandit». Она загадочно улыбалась, болтая о пустяках, цинично шутила и знала кучу каких-то заумных цитат. Ей нравились фильмы про вермахт и крепкий чёрный чай с тремя ложками сахара. Это все мои знания о ней. Отец часто с досадой говорил, что она — зияющая пустота. Это звучало жестоко. И что вообще он имел в виду? Что она плохо училась? Что не стала врачом, как он рассчитывал? Не думаю, что он знал о ней больше, чем я. Чем она интересовалась, какие имела суждения, мировоззрение и качества личности? Мама говорила, что все ухажеры моей сестры были старше неё. Мол, своей состоятельностью они восполняли её несостоятельность. Будто она стояла на земле лишь одной ногой. После её смерти я думаю о ней больше, чем при жизни. Любопытно было бы узнать, как она познакомилась с директором и что к нему испытывала. Чем привлекла его? Играл ли он с ней так, как со мной? Когда я думаю о сестре, я не чувствую ни горечи, ни сожаления. Она неизменно представляется мне такой, какой я запомнила её: таинственной и притягательной. Этим она и привлекала мужчин, как мне кажется. Наверно, они думали, что она принесёт в их жизнь немного волшебства. Но директор… Пытаюсь представить их вместе и не могу. В голове не укладывается. Они такие разные, просто как я и она. Даже я с ним похожа больше… Обдумывая всё это на выходных, параллельно я старательно читала пропущенные параграфы из учебника по биологии. «Взаимоотношения между организмами». Хм, злободневно. Особенно, про комменсализм. Способ совместного существования двух разных видов живых организмов, при котором один из партнёров этой системы возлагает на другого регуляцию своих отношений с внешней средой, но не вступает с ним в тесные взаимоотношения. Получается, моя мама считала сестру комменсалом? Для поступления на психологический факультет биология хоть и нужна, но не изучать её можно не так пристально, как для меда. Но всё же у меня большой опыт в этой сфере. Веди директор какой-нибудь другой предмет, я бы попала впросак. А написать эту контрольную на высший бал — дело чести. Раз и навсегда докажу директору, что я основательна и серьёзна, и меня не стоит равнять с теми, кто с ним схлестнулся, по каким-либо причинам… Тогда он и думать забудет о том, как надо мной надсмехаться, тем более таким двусмысленным образом. Правда ведь?.. Мама заметила, что мой фокус внимания сместился на что-то. Моя вялость и апатия отступили и я, в коем-то веке, правда осознанно сосредоточилась на учёбе вместо того, чтобы валяться перед экраном ноутбука, глядя слезливые сериалы и поглощая чипсы с мороженым после школы. Она была этим озадачена, однако, привыкшая сдерживать свои чувства, сухо заметила за ужином: — Наконец-то твоя хандра прошла. А то я так и думала, что ты до гроба будешь ходить с унылой физиономией и даже замуж не выйдешь. Отец усмехнулся. А я лишь подняла на неё глаза. Мама правда думает обо мне и моем будущем? Волнуется, выйду ли я замуж? Что, раз я не буду поступать в медицинский — это единственная дорога для меня, по её мнению? Видимо она прочла недоверчивость в моем взгляде, потому что после ужина, когда я скрылась в своей комнате для продолжения зубрёжки, она вошла ко мне и, прикрыв дверь, присела на край кровати. Давненько она так не делала. Мама сложила руки на коленях и нерешительно молчала, глядя в пол. Наконец, я спросила: — Мам, ты что-то хотела? — Да, — спохватилась она. — Поговорить, — она подняла на меня немного испуганные глаза. Я даже смутилась. Как давно она так не смотрела на меня. — Что-то случилось? — предположила я, откладывая учебник. — Ты последние дни стала такая, как прежде. До того, как замкнулась в себе. Нормальная. Я уже почти и не надеялась, что это пройдет, — она потупила взгляд и немного помолчала. — Знаешь, я не высокого мнения о себе, как о матери. В том, что случилось с твоей сестрой — моя вина, это абсолютно точно. Мы с отцом её бросили на дедушку с бабушкой, которые только избаловали и испортили. Она была недобрым ребенком, а потом неожиданно быстро повзрослела… — мама тяжело вздохнула. — Все попытки привести её в чувства вели лишь к ухудшению отношений. А потом она сбежала из этого дома, будто он был тюрьмой… — она перевела дыхание и покачала головой. — Когда мы осознали, что натворили, поняли, что уж тебя-то мы не должны потерять, что нужно менять тактику: не потакать тебе, быть строже, сдержаннее, приучать к порядку и самостоятельности. Мы хотели, чтобы из тебя получился другой человек. И больше всего боялись, что ты станешь такой, как она… Тогда я ударила тебя… Много раз ударила… Прости, это всё от отчаяния. В тот день, ты начала говорить её словами. И я так испугалась… Я не могу допустить, чтобы ты тоже сломала себе жизнь. Но с того дня ты замкнулась и так изменилась… Ты же хорошая девочка, действительно хорошая, не как твоя сестра… — она закрыла рот рукой и заплакала. Я хотела подойти и обнять её, но не могла сдвинуться с места — так меня удивило это неожиданное откровение. Немного успокоившись, она продолжила: — Боже, она же тоже моя дочь, и я любила её, так любила. Но что она с собой сделала: без нормального образования, без человеческой работы, сомнительные мужчины, на которых нельзя положиться… Как я хочу, чтобы у тебя всё сложилось. Чтобы ты успешно закончила школу, поступила в институт, нашла хорошую работу, надежного мужа… О, пожалуйста, будь рассудительной! Это всё, чего я прошу… — мама подошла ко мне и обняла. — Я постараюсь, — прошептала я, не в силах заставить себя обнять её в ответ. Проснувшись на следующее утро, несмотря на то, что был понедельник, я была так свежа, счастлива и полна надежды на лучшее, что даже немного страшно становилось: всё ли со мной в порядке? Через три дня Новый год. А его начало, как ни крути, всегда настраивает на лучшее. Казалось, что снежные зимние месяцы впереди, на этот раз — светлая полоса в жизни. Будто моё уныние отступило, как бы навсегда. Во вторник я напишу контрольную, директор от меня отстанет — всё будет хорошо. Ах, если бы мои мечты действительно сбывались… Весь понедельник Миша со мной не разговаривал, лишь дулся и иногда поглядывал исподлобья на моё «оттаявшее» лицо. Пару раз он будто бы забывал о своей роли и мне мерещилось, что он хочет узнать, что случилось. Но в последний момент он всё же сдерживал себя и не произносил ни слова. Это к лучшему — подумалось мне. Во вторник же вся моя бравада куда-то подевалась. Уверенности в себе, как будто и не было никогда. Я снова вся поникла и мне начало казаться, что я обязательно ошибусь в каком-нибудь вопросе и запорю всю работу. Шагая на контрольную, как на эшафот, я в жуткой внутренней панике пыталась систематизировать в мозгу свои знания. Когда прозвенел звонок, и директор нас поприветствовал, я села на своё место и даже пошевелиться не могла, будто приросла к стулу. Директор, как всегда, неторопливо и небрежно проходил между рядами, раздавая листочки. Подойдя к моей парте и приметив моё побледневшее лицо, он усмехнулся. И этот его жест подействовал на меня, как ни странно, воодушевляюще. Нет, я не завалю эту работу. Ему назло не завалю. Просмотрев задания, я быстро осознала, что ничего сверхъестественного от меня не потребуется. Я хорошо помнила темы. Паразитизм. Антибиоз. Нейтрализм. Поэтому невозмутимо начала отмечать правильные ответы. Краем глаза я заметила, как косится в мой лист Миша. Он-то с биологией не в ладах. Видимо, завидует моему энтузиазму. Я сдала работу самой первой. Гордо подойдя к столу директора и медленно опустив свой лист на кипу документов, я пристально посмотрела на него, изобразив торжествующее достоинство. Он взглянул на меня поверх очков чуть ли не изумленно, что для него несвойственно. Я с победным видом покинула класс. Моя школа — не самая организованная в мире. В последний день учебы перед новогодними каникулами здесь творится вакханалия. Мы сдали дневники перед первым уроком, на последнем их должны уже раздать. За это время директор должен был успеть проверить все наши контрольные и по их результатам скорректировать полугодовую оценку. Когда в конце этого суетливого дня нам всё же раздали дневники, я долго потирала глаза, уставившись на пятёрку по биологии. — Пять по биологии в полугодии? У тебя, которая на уроках пару раз появилась? — возмущался Миша, глядя на свою тройку. — Учись, студент, — небрежно бросила я. — Нет уж, спасибо, я на запрещенные приемы не согласен, — процедил он. — В смысле? — я не сразу поняла, что он имел в виду. — Думаешь, непонятно, за какие заслуги ты удостоилась такой награды? У меня дыхание перехватило. Что он там себе напридумывал? С чего он… Стоп. А как на самом деле выглядели со стороны постоянные задержки в классе после урока? За закрытой дверью… Но ведь остальные одноклассники и слова не сказали! Впрочем, им всегда было на меня плевать. Что-то Миша со своим вниманием совсем не вовремя. — Не понимаю, о чем ты. Я выучила параграфы — вот и всё, — прикинуться шлангом — лучшая тактика, когда убеждения бессильны. — Ну-ну… — протянул Миша, отводя взгляд. Придя домой, я напоролась на маму, которая жаждала обозреть степень моей успеваемости. Честно говоря, гордиться было особо нечем… Я схватила тройки по геометрии, алгебре и физике. Оценка по химии без репетитора опустилась до четвёрки. Но по приоритетным для меня предметам, биологии и обществознанию, пятёрки я заслужила. Поэтому чувствовала, что хоть на что-то гожусь. Наступил Новый год, и потекли безмятежные и ленивые дни каникул. Сидя в тёплой квартире, вдали от вечно подозрительного Миши и устрашающего директора, мне было почти спокойно. Теперь всё пережитое в декабре казалось сном, с трудом верилось в то, что мой директор — такой солидный и уважаемый человек мог так панибратски со мной общаться, сыпать сальностями и чуть ли не приставать. Может, я правда сама всё это придумала? В этой праздничной изоляции от внешнего мира так и казалось. На своей кровати, укутавшись в плед, уставившись в экран, на котором герои любят и преодолевают преграды, попутно исполняя об этом песни, в комнате освещаемой только гирляндой, подаренной Мишей, всё казалось сном. Но иногда я чувствовала, что он готов вот-вот обернуться кошмаром. Тем самым, в котором я выть готова от одиночества. К реальности меня вернул всего лишь один звонок. Шло 4 января. Родители уехали в гости к родственникам, а я осталась дома, желая и дальше предаваться безделью. В квартире было тихо и пусто, поэтому неожиданно раздавшийся телефонный звонок прозвучал зловеще. Мне нечасто звонят, однако, пока родители в отъезде, я не удивилась. Но взглянув на неизвестный номер, насторожилась. Я всё же решила ответить, мало ли кто может звонить. Трудно поверить, но когда я услышала голос директора, я ни капли не удивилась. Ощущение резкого возвращения к неизбежной реальности и в то же время чувство, будто это сон, разом охватили меня. Как дышать? Что говорить? Зачем это всё? Бросить трубку? Господи, да это же просто неправдоподобно! — Здравствуй, Низовцева, — через трубку я почувствовал, как он усмехнулся. — Здравствуйте, — упавшим голосом с трудом произнесла я. — Неожиданно, правда? Да я и сам такого поворота не ожидал, если честно, — всё так же насмешливо говорил он. — Надеюсь, ты не будешь спрашивать, откуда я знаю твой номер? — Личное дело, — выдохнула я. — Весьма проницательно. Послушай, Низовцева, ты ведь не занята, верно? Сейчас никто не может быть занят, я же знаю: бездельничаешь и не учишь уроки. Мне необходима твоя помощь. Срочно. Я молчала. Даже сил спросить, что ему нужно не было. Слишком неправдоподобно. Слишком. Это мой директор… Директор… — Хей, ты там жива? Так что? Я хотел бы узнать от тебя, кое-что о твоей сестре, если ты не против. Это очень важно. Я мог бы заехать за тобой. Это не займет много времени, правда. Мне действительно это нужно, — он говорил необычайно ласково, уговаривал. Никогда ещё не слышала от него такого тона. И голос казался бархатистым, убаюкивающим. — Так что скажешь, Полина? Он так произнес моё имя — будто выдохнул его прямо мне в ухо. У меня мурашки пошли по коже, язык прилип к нёбу. Я даже забыла, о чем он спросил. — Да, — неожиданно выдохнула я, не понимая, на что соглашаюсь. — Отлично, я буду у твоего дома минут через двадцать. До встречи. «До встречи». Гудки. Я была не в силах даже отключить вызов. Как стояла посреди комнаты, так и замерла. Что это было? Что я должна делать? Мысли перемешались. Почему так происходит? Иногда мы чувствуем нечто такое, о чем и подумать боимся. Мы не выносим эти мысли на суд разума, ни с кем не делимся — они просто глубоко упрятаны где-то в тайниках сердца, тёмных углах абсурда по соседству с мечтами выйти замуж за любимого актёра. Ты боишься продумать эту мысль про себя полностью. Изгоняешь её всеми мыслимыми способами, но она не уходит, а лишь укореняется. Она возникает как тень, почти непроизвольно, от обычных, «нормальных» мыслей и чувств. Но даже легкое, случайное и мимолетное прикосновение к ней, заставляет всё внутри пылать. Когда же эта химера неожиданно, по независящим от тебя обстоятельствам, облекается в плоть, едва ли ты сможешь устоять перед желанием узреть её воплощение. Я всегда знала где-то там, в глубине себя, что директор вызывает во мне весьма неоднозначные чувства, но запретила себе об этом думать. Теперь же он сам, влиянием извне оставляет меня наедине с ними. О, я боялась этих чувств. Боялась, потому что знала: если он позовет меня — я не смогу отказать. Не успев опомниться и прийти в себя, я уже стояла перед гардеробом, решая, что надеть, будто собиралась на свидание. Куда мы отправимся? Снова на кладбище? Если так, на улице холодно, и в колготках я замёрзну. Но штаны носить мне тоже не нравилось. Я всегда завидовала фигуре сестры — изящной и тоненькой. Она была выше и худее меня. Я же представляла собой тип строения «груша» с широкими бёдрами и полными ляжками, которые успешно скрывала под расклешёнными юбками. Но в этот вечер соображения практичности и комфорта победили. Я выбрала тёмно-синие джинсы и свитер крупной вязки вишнёвого цвета. Снимая перед зеркалом пижаму, чтобы переодеться, мой взгляд невольно задержался на нижнем белье. Обычный белый лифчик и трусы в розочках. Выглядит по-детски. Почему я не задумывалась об этом, когда ходила к Мише? Ему даже нравилось такое. Но почему задумалась теперь? Бред какой-то. Разве на моё бельё кто-то собирался смотреть? Все проделанные мной действия будто были оторваны от меня — автопилот, инерция. Я не собиралась этого делать. Я не видела в этом рационального зерна. Но врать себе глупо. Резкий контраст тепла квартиры и мороза на улице немного отрезвил меня. Но, всё же, выйдя из дома, первое, что я увидела — не вечернее небо, не блестящий в свете фонарей снег, но черный джип. Шагом нетвердым, но решительным я направилась к нему и быстро залезла внутрь. Он. Такой, каким бывает только за пределами школы. И этот резкий запах табака и его одеколона. И он молчит. И, будто бы он специально подбирал саундтрек, тихо играет «The chauffeur». И в молчании же мы подъезжаем к его дому. Это район новостроек в нашем городе. Он живет на пятом этаже в трёхкомнатной квартире. Неплохо, для холостяка. Евроремонт. Оглядывая всё это великолепие, я не удерживаюсь от комментария: — Да, теперь понятно, куда уходят все те деньги, что мы сдаем на ремонт школы, — откуда во мне этот панибратский тон? — Всегда мечтал быть директором, — он разводит руками и нахально усмехается. Усмехается, ухмыляется, насмехается, язвит и скалится — всё, что он делает. Он недобрый человек. Не открытый, неприятный, себе на уме. Всегда смотрит сверху вниз. Всегда говорит так, будто прав только он и никто больше. Он умеет извлекать выгоду из своего положения, манипулировать людьми. Ему 38 лет. Мне 17. Почему меня так тянет к нему? Мы стоим в гостиной: я смотрю в пол, он — на меня. Он даже не пытается начать разговор про сестру, хотя бы ради приличия спросить что-нибудь о ней. Он знает: я прекрасно понимаю, что он позвал меня сюда не разговаривать о ней. О ней, о ней… Почему я постоянно думаю о сестре? Как часто она бывала здесь? Стояла ли сейчас на моём месте? Смотрел ли он на неё так же? Моя сестра. Думаю, в ней кроется разгадка моего странного умопомешательства. Кажется, я любила её больше, чем могла представить. Она значила для меня много, но я совсем её не знала. Но мне хотелось, хотелось узнать, какой она была. Все эти взрослые мужчины, лиц которых я не видела, как тени проходили передо мной все эти годы. Почему они? Кем она была для них? Что они могут предложить взамен юности и красоты ровесников? Так ли всё банально упирается в деньги? Или?.. Он так же молча подошел ко мне и проворным, но мягким движением уложил на диван. Нависая надо мной, он неотрывно смотрел мне в глаза. В его взгляде я читала немой вопрос, удивление… Восхищение? Похоть? Его глаза были будто подёрнуты мазутной плёнкой. На его руках взбухли вены, и они были холодны настолько, что от их прикосновений я невольно вздрагивала и покрывалась мурашками. Я чувствовала тяжесть его тела на себе, запах его одеколона на моих волосах, тяжелое дыхание у моего уха. Моё тело будто сводило истомой и судорогой, в нем переплетались отвращение с каким-то извращенным наслаждением. Это совсем не было похоже на то, что я ощущала, оставаясь наедине с Мишей. В его прикосновениях не было липкой тьмы, они не вызывали лихорадочного волнения. Они казались естественными, какими-то здоровыми. А эти почти потусторонние. Я впервые почувствовала себя настоящей женщиной. Это ли чувствовала моя сестра?