Дева и сердце

Мы не сказали друг другу ни слова, пока всё не закончилось. Я как-то читала, что половой акт, в среднем, длится порядка тринадцати минут. Думаю, мы не превысили этого лимита. Вначале было неприятно, и к концу приятнее не стало. Снова хотелось спросить общество и вселенную: «И всего-то? Это всё? О чём все так разоряются?». Петтинг с Мишей и то длился дольше, принося больше эмоций. Да ещё это пятно на простыне и кровоподтёки на внутренней стороне бедра. Недолго перенервничать, если пугает вид крови. Удачно, что меня он совсем не трогает. Может, и удалось бы стать врачом. Так или иначе — это физиология. А с моральной стороны рассмотреть свой поступок «сразу после» невозможно. Произошедшее ещё слишком близко, неотделимо от тебя и от вымысла. Осознать, что это реальность и проанализировать получится только через некоторое время. Однако первое, что я почувствовала, оказавшись одна в ванной — чувство небывалого одиночества, от которого тщилась сбежать. От которого спасалась с Мишей. С директором это так не сработало. Я ощутила отчуждение от самой себя. Будто моё старое «я» мне больше не принадлежало, отделилось и жило своей жизнью, а новое ещё не сформировалось. Я словно смотрела теперь на девочку Полину со стороны, наблюдала за ней без сопереживания и сожаления, как раньше за своей сестрой. Наверное, так себя чувствуют люди, которых похитили фэйри, когда вдруг возвращаются из-под холма после тридцати лет отсутствия — дезориентировано. Так что это было? Как можно это назвать? Объяснить? Оправдать? Помутнение рассудка вследствие крайнего перевозбуждения? Кажется, директор должен знать, как называется это животное чувство, он же биолог. Интересно, чувствует ли он сейчас ту же опустошённость, что и я? Когда я вышла, он курил, глядя в окно с таким беспечным видом, будто мы сейчас здесь в шахматы играли. Услышав мои шаги, он обернулся и бесстрастно поинтересовался: — Ну что? Было сложно понять, к чему конкретно относился этот вопрос. Как я себя чувствую? Понравилось ли мне? Что? Я решила ответить, как можно более уклончиво. — Кажется, теперь я оправдала подозрения Кавелина насчёт моей нечестно заработанной пятёрки в полугодии, — я пожала плечами, стараясь вести себя непринужденно. — Но ты и правда молодец: написала последнюю контрольную на отлично, — он ухмыльнулся. — В полугодии выходила твёрдая четверка. Я лишь слегка завысил. Авансом. «Аванс отработан?» — эти слова так и вертелись на языке, но я не решалась их произнести. Это звучит слишком… Слишком продажно? Сделала я это явно не из-за оценки. А из-за чего? Мне всё больше начинало казаться, что решала вообще не я, а кто-то за меня. Я, в обычном своем состоянии, ни за что бы на это не пошла. Что для меня было действительно в новинку, так это отсутствие какого-либо смущения перед директором. Теперь можно без страха смотреть ему в глаза и не краснеть от скользких шуточек. Это уже ни к чему после того, как мы перешли последнюю ступень физической близости. Хм, в том-то и дело, что только физической. — Я пойду… — фраза получилась какой-то нерешительной, но в тот момент я твердо знала, что пора уходить. Здесь просто уже нечего делать. По правде сказать, нам ведь даже не о чем разговаривать! Моё пребывание здесь тяготит обоих. — Тебя отвезти? — только из любезности спросил он. — Нет, спасибо. Дойду пешком. Мне и правда хочется побыть одной. Наедине со своими мыслями. Прогуляться под снегопадом и всё обдумать. Я довольно быстро покинула квартиру и в задумчивости вышла из района новостроек. «Наедине с собой» — как глупо. Даже когда он рядом, я всё равно наедине с собой. Между тем, начало смеркаться, а когда я пришла домой, оказалось, что родители уже вернулись. На вопрос мамы «куда я отлучилась», я, не задумываясь, ответила, что гуляла с подругой. И плевать, что мы с ней не виделись уже невесть сколько. Мама охотно поверила и, кажется, даже обрадовалась. — Вот и ладно. Давно пора возвращаться к нормальной жизни! — как-то неуместно в сложившейся ситуации заметила она. Да уж, к нормальной. В голове была такая круговерть, что ни одна мысль надолго не задерживалась. Да и думать о произошедшем не хотелось. Разве тут много надумаешь? Не стоит искать в моем поступке логику и здравый смысл. Перед сном я набрала целую ванну воды, в которой лежала, пока та не остыла. Время от времени я погружалась в неё с головой. Глаза щипало от содержащегося в ней хлора. Но почти ритуальное повторение «утопления» меня некоторым образом успокаивало, будто вымывая из меня всё лишнее. Потом я долго рассматривала себя в зеркале. Моё тело, будто больше мне не принадлежит. Оно всё в следах чужих рук, пахнет другим человеком, сколько бы я ни пыталась отмыться. Пройдет ли это чувство потерянности? Почему с Мишей всё было иначе? Пусть он меня просто трогал, но при этом я всегда принадлежала только себе. Наши прикосновения друг к другу словно были наглядным пособием из детской энциклопедии «Я познаю мир. Тайны человека». Чистое прощупывание почвы — в прямом и переносном смысле. На следующий день меня ждало нечто, чуть ли не более удивительное, чем произошедшее вчера. Мне позвонила Неля. Вот уж чего я не ожидала. И года не прошло, как говорится. С тех пор как у неё появился парень, она очень увлеклась игрой в отношения. Мы перестали созваниваться и тем более видеться, ведь она учится в другой школе. А тут вдруг она звонит. И как это все решили активироваться вокруг меня в одно и то же время? — Полина, знаешь, нам срочно нужно встретиться! Мы так давно не виделись! Полгода, наверно! — тараторила она в трубку. — Год, — отозвалась я. — Кошмар! Мне столько нужно тебе рассказать! Срочно, приходи ко мне, пока предки у бабушки! Почему бы с ней не встретиться? Во мне тоже много всего накопилось. Может, если выговориться, станет лучше? По крайней мере, ей я могу рассказать хоть что-то, в отличие от родителей. И хоть я зла на неё, думаю, я смогу побороть в себе это чувство. В конце концов, ведь и я сама в некоторой мере виновата в нашем разладе. Наверно. Если так дорожила нашей дружбой, почему не настояла, не выяснила отношения, не показала, что мне важно с ней общаться, несмотря на то, что в её жизни произошли перемены? А я просто молча отошла от неё. Со мной всегда так: вечно молчу и ничего не предпринимаю, смиренно принимаю разлуку, а потом ещё удивляюсь, почему люди вокруг меня бесследно исчезают, и я одинока. Я пришла к старой подруге, и она с порога налетела на меня, сжимая в объятиях. Неля непрерывно повторяла, как скучала. Что ж, похоже, это искренне. И если честно — я тоже страшно скучала по ней. Первое, что бросилось мне в глаза — это изменения в её облике. Она осветлила волосы так, что стала прямо платиновой блондинкой. Этот цвет высветил её голубые глаза. И кажется, она похудела ещё больше, хотя и так всегда была чрезвычайно стройной. И очень высокой. Ей бы в волейбол играть, а не танцевать, как любила повторять наш хореограф. — О, я так рада тебя видеть! Знаешь, а ты ни капельки не изменилась! — щебетала Неля. — Чай или кофе? — Чай. А ты вот изменилась, — заметила я. Она вся блестела своей иномирной прозрачностью, будто превратилась в русалку. — Ну ещё бы! У меня столько всего произошло! Это ж подумать только — как год быстро пролетел! Ох уж эта учёба! Я вкалываю, как проклятая, готовясь к этому ЕГЭ, чтоб его! Три репетитора, три! В прошлом году было два, а теперь маме вдруг примерещилось, что мне нужно подтянуть английский. И с литературой просто нечто — перечитываю всё, до чего не доходили руки все предыдущие классы. В голове каша… Неля потащила меня в свою комнату, где мало что изменилось. Та же пожелтевшая от времени карта мира на стене. Гербарий под стеклом, травы и цветы для которого мы скрупулёзно подбирали вместе с ней. Самодельные ловцы снов над кроватью. Стеллаж, под завязку забитый книгами. Горшки с вереском на подоконнике. Всё это выглядело настолько родным, что в горле встал ком. Я любила сюда приходить, и была рада вернуться. Эта пропахшая мелиссой для аромалампы комната показалась мне такой реальной, такой правильной после спальни директора, что я едва не сказала себе: «дурной сон закончился, ты проснулась». — Как поживает Антон? — из вежливости поинтересовалась я, когда мы прикончили по кружке чая вприкуску с сырными галетами. Надеюсь, не ошиблась. Вроде бы, её парня звали именно так. — Антон? Ты серьёзно? Мы расстались ещё в октябре, вообще-то, — она закатила глаза. — О, извини. Но откуда мне было знать? — съязвила я. — А, ну да, точно. Короче, слушай, сейчас я тебе всё расскажу… И потянулся длинный рассказ о достоинствах и недостатках Антона, который в итоге оказался абсолютно банальным существом. Нечего было и размениваться. В довершение он ушел к какой-то Ире, а потом она его бросила, и он приходил вымаливать прощение, хотя было уже поздно, потому что Нелей уже заинтересовался некий Егор... Подобные россказни могли утомит кого угодно, но только не меня. Я впитывала каждое слово жадно, не вникая, но завидуя. Все эти перипетии школьных романчиков полнокровные, румяные, нормальные: старшеклассники жили своей неведомой мне отныне жизнью. Мне хотелось ворваться в неё, вернуться обратно к невинным поцелуям, потеющим ладоням и простым разговорам. Но теперь я чувствовала себя исключённой из всего этого блаженства. Вычеркнутой куда-то в непонятный и пугающий мир взрослых недомолвок, ухмылок и манипуляций. Неля выговорилась, завершив свой опус гениальным выводом: — В общем, я и подумала, на кой-мне это надо? Не буду пороть горячку и подожду кого-нибудь более подходящего. — Правильно, — машинально ответила я, как подобает идеальному собеседнику: слушать, кивать, поддакивать. Потом, к моему удивлению, Неля извлекла из ящика в письменном столе курительную трубку и начала набивать её. Когда мы ещё не прервали общения, у неё вредных привычек не было. Тем более таких китчевых. — Ого, ты начала курить, — я покосилась на неё. С трубкой в зубах Неля представляла собой презабавное зрелище. Я невольно рассмеялась. — Вишнёвый табак! У папы стащила, — ответила она, открывая форточку. — Времена тяжелые: ЕГЭ скоро да ещё дебилы кругом… Вот сдам экзамены — брошу, — она махнула рукой. — Ну, а у тебя что нового? Как там твой Миша? — Да не мой он, — я всегда машинально отвечала на вопросы, касающиеся его. В те годы, что родители водили меня к нему домой пить чай, Неля постоянно подтрунивала над нами, мол, мы жених и невеста — династический брак. Эти шутки о нем порядком поднадоели. О том, что наши отношения перешли на новый уровень, в немалой степени из-за самой Нели, вернее, её отсутствия, она, конечно, не знала. И посвящать её в это я не собиралась. Смысл, когда это уже закончилось? — Ладно-ладно. Что ещё нового? — Ну, у меня сестра умерла. — Что? — глаза Нели округлились, и она непроизвольно открыла рот. Трубка упала ей на колени. — Как? Когда?! — Попала в аварию в конце ноября, — равнодушно объяснила я, потягивая чай. Это была неправда. — Боже мой, бедная… Это же ей было, получается, всего двадцать семь лет… Кошмар! Почему ты мне не позвонила? Тебе, наверно, было так плохо… Как ты это пережила? — она не на шутку заволновалась, подсела ближе ко мне и смотрела на меня глазами полными сочувствия. — Сложно сказать… — неопределенно проговорила я. Мне ещё не удалось в полной мере осмыслить смерть сестры. Она всегда существовала для меня как воспоминание — грозящий вот-вот рассеяться призрак чего-то далёкого. — Да, понимаю, это такой шок… А как родители? — Расстроились из-за кредитов, которые она набрала. Они… не очень её любили. — Мда, странная у вас всё-таки семейка… — Давай не будем об этом. Уже больше месяца прошло — не стоит ворошить… — я замялась. Мне хотелось что-то сказать, но я была не уверена, стоит ли… — А знаешь, вчера такое произошло… — Что? — мгновенно заинтересовалась Неля. — Ну, в общем, я… переспала с директором, — тупо выдала я, глядя в пол. — Что? — не поняла она. — Так, стоп. С каким таким директором? — Ну, с директором нашей школы, — спокойно ответила я, будто это нечто обыденное. — Ты серьёзно? — Нет, шутки шучу! — неужели в это так сложно поверить? Хотя, о чем это я? Конечно, сложно. — Серьёзно. — Офигеть… — у Нели было такое выражение лица, что сложно передать словами. Но, в целом, отразившийся на нём спектр эмоций, прекрасно иллюстрировал и мои чувства по этому поводу — я тоже не могла поверить. — А сколько ему лет? Как это вышло? — Тридцать восемь, вроде. Не знаю, просто вышло. Он встречался с моей сестрой раньше. Сперва хотел что-то узнать о ней, а потом… — кажется, я даже покраснела, припомнив свой подвиг. — Нет, это удивительно! И что он тебе сказал? Признавался в любви? — Эм, нет… — замялась я. — А должен был? — Не знаю… А что вообще говорил? Что ты похожа на сестру, да? — Нет, ты же знаешь — мы не похожи, — я всё больше запутывалась. — Да что же тогда он сказал?! — взвизгнула Неля, не выдержав чрезвычайного напряжения своего любопытства. — Да ничего… — только произнеся это вслух, я поняла, как глупо это звучит. — Ничего?! У вас что, это всё молча происходило? — Ну да… — опешила я. Это ненормально, ненормально… — Скажите, пожалуйста… — фыркнула Неля, скрестив на груди руки. — Ни обещаний, ни признаний… Что это такое вообще? Ты-то почему на это пошла? Уж не заставил ли он тебя? — озаботилась она. — Нет, он не заставлял. Я сама… — Ты влюбилась что ли?! — Нее, — убежденно протянула я. — Человек он так себе, если честно. — Тогда я не понимаю! — Неля резко поднялась и развела руками. — Зачем же ты это сделала? — Сама не понимаю! — воскликнула я. И действительно: это чувство просто чудовищного непонимания было самым искренним, из того, что я испытывала в тот момент. — Слушай, дай мне! — Неля вручила мне трубку своего отца. Я сделала неумелую затяжку, в лёгкие ударил едкий крепкий дым. Я зашлась кашлем, из глаз потекли слёзы. — Занятно… — она облокотилась на подоконник. — Как там было у Салтыкова-Щедрина? «Главное, сударыня, сокровище свое надлежит соблюсти!».* — Ох, ну прекрати. Нравственная основа моего поступка — последнее, что волновало меня тогда. Понимаешь, я ведь ничего такого не планировала, но когда он позвонил, я будто с катушек съехала — так и побежала в его лапы! — Ну понятно… Либидо… — обыденным тоном, как нечто очевидное, она произнесла это хорошо знакомое мне слово. — Тебе хотя бы понравилось? — Вроде того… — щёки залила краска, стало жарковато. Я передала ей трубку. — Если он предложит, пойдешь к нему снова? — она как заправский курильщик вдохнула вишнёвые пары. Эта мысль неожиданно больно обожгла меня. В самом деле, пойду ли? Со вчерашнего дня я не удосужилась об этом подумать. Хаотично перебирая роившиеся в голове мысли, я пыталась найти адекватный ответ, но ничего не выходило. Вместо ответа я просто уставилась на Нелю широко открытыми глазами. Мизансцена. На Рождество, которое в нашей семье не праздновали, потому что, по мнению отца, «это не совместимо с верой в доказательную медицину», мне приснился странный сон. В нём моя сестра стояла нагая среди тёмной листвы в стеклянном павильоне, напоминающем террариум, высвеченный каким-то замогильным синим цветом, а у её ног вилась гадюка. И вдруг это пресмыкающееся начало ползать кругом на одном месте, пока не ухватилось за собственный хвост. Змея всё кусала и кусала себя, а моя сестра, глядя на это, заливисто хохотала и хлопала в ладоши. Наконец, гадюка пожрала саму себя, и свет выключился — сон оборвался. А на следующий день, восьмого января, под вечер мне позвонил директор. Уже смеркалось, родители были дома. Ничего не объясняя, он просто произнес «я заеду за тобой?», а я просто выдохнула «да». Маме снова пришлось сказать, что я иду к Неле. Она обрадовалась, но просила не задерживаться допоздна. В этот раз, выйдя из подъезда и не увидев машины, я обрадовалась. Постоять на морозе, перевести дух, привести в порядок мысли. Если это вообще возможно. Вот я. Чувствую землю под ногами, холодный ветер на щеках, слышу скрип снега под ногами — никакого забытья. Так что же? Всё равно ничто во мне не протестует против неизбежного будущего, ожидающего меня в ближайшие пару часов. Если я не могу найти в себе ответа на вопрос «зачем», попытаюсь узнать хотя бы, что он думает по этому поводу. Между тем, его машина подъехала, и я быстро забралась внутрь. Всё тот же запах, который уже, кажется, стал частью меня, весело горящие на панели лампочки. Лицо его выражает довольство. Тихо играет какая-то заунывная песня U2, вроде. Он снова ничего не говорит, даже не смотрит. И меня это… Обижает? — Какие у Вас всегда играют веселые песни, — пытаюсь привлечь внимание я. Не могу говорить «ты». Просто не могу. — Я вообще весельчак, — он ухмыляется, не отводя глаз от дороги. Начинается снегопад, темнеет, видимость всё хуже. Что-то ещё сказать? Нужно сказать что-то ещё? В голову ничего не лезет — сейчас всё прозвучит как-то вульгарно и глупо. Да и по его сосредоточенному лицу становится ясно, что на разговоры он не настроен. «Друг мой, вспомни, что молчать хорошо, безопасно и красиво»** — всплывали в голове когда-то цитировавшиеся Нелей слова. Что ж, и впрямь. Если чему и научила меня русская классика, так это молчанию. Мы так быстро доехали, снова молча вошли в квартиру. Всё же это как-то ненормально. Хотя… Разве было бы лучше и уместней, если бы мы без умолку о чем-то болтали? О новом разделе в учебнике биологии, который нам предстоит изучать во втором полугодии, например. Но нет, молча же мы вошли в спальню. Как странно: в прошлый раз я её даже толком и не разглядела, хотя всё закончилось там. Красиво, чисто, но неуютно. И эта огромная кровать, будто намекает на что-то только одним своим грозным видом… Тогда, четыре дня назад, я, будто во сне, ничего не примечала, всё проносилось мимо, теперь же наоборот: всё вокруг видится и ощущается с пугающей четкостью. Ритмичный скрип кровати словно наполняет собой пространство комнаты. Меня с силой прижимает к шелковой простыне, чуть влажной от пота. Я, не моргая, всматриваюсь в танец теней на потолке, в то время как его острая щетина царапает мою шею. И всё это время лишь один вопрос назойливо вертится в голове: зачем я здесь? Когда всё закончилось (мне показалось, что прошла целая вечность), я не поспешила скрыться в ванной, как в прошлый раз, а осталась лежать на кровати, закутавшись в одеяло. С каким-то неясным сожалением взглянув на разбросанную по полу одежду, я набралась смелости и посмотрела на него. В полумраке комнаты лицо его казалось непроницаемой маской. Он неспешно поднялся, накинул халат и закурил, подойдя к окну и глядя на улицу сквозь занавеску. Снова молчал и не смотрел на меня. — Зачем? — мой вопрос, произнесённый дрогнувшим голосом, разорвал тишину и пелену задумчивости. Он обернулся и вопросительно взглянул на меня. — Почему Вы это делаете? — попыталась уточнить я. Он помолчал немного: задумался или просто подбирал слова — не знаю. Но потом тихим голосом, без насмешки, а таким как тогда, на кладбище, произнес: — Кажется, я всегда искал женщин, похожих на ту, одну, — он не назвал имени, но, наверно, подразумевал ту Нину с кладбища. — А ты… Совсем другая. Ни одной общей черточки. Может, это мне и было нужно — забвение? — он помолчал и сделал затяжку. — И да, разумеется, тебе же семнадцать лет. Девушки прекрасны в своей нетронутой чистоте, — он отвратительно ухмыльнулся. — Хотя подозреваю, что до меня тебя кто-то уже немного потрогал: слишком уж ты спокойная, ничему не удивляешься. Ставлю на Кавелина. — Будьте осторожны: скоро совсем на малолетних перекинетесь, — язвительно произнесла я, поднимаясь с кровати. Нужны мне были его комментарии! — Если сядете, на кого останется наша школа? — я продолжала недовольно бормотать, подбирая с пола одежду. — Тем более должность директора такая престижная! — я манерно улыбнулась, обернувшись к нему. Он следил за мной с азартным интересом, не меняя позы и выражения лица. Капризно поведя плечами, я встала и направилась к двери. — А почему ты делаешь это? — его вопрос донесся до меня, когда я уже вышла из комнаты. Сделав вид, что не слышу его, я зашла в ванну.