Дева и сердце

— В чём дело? — спросила мама, усевшись рядом со мной на диван. — Мама, послушай, это очень серьёзно, — тараторила я, глядя в пустоту. — Пожалуйста, прояви понимание: я хочу перевестись в другую школу. — Полина, объясни нормально, что не так! — она обеспокоенно рассматривала моё лицо. Я старалась не смотреть ей в глаза. — Почему ты плакала? Тебя кто-то обидел? Эх, мама, что тебе сказать? Что один мужчина, с которым я «имела неосторожность» связаться, предложил мне оплату обучения, машину и вообще всё, что я пожелаю, а потом поцеловал меня? Сказать, что поэтому я обливаюсь слезами и хочу перейти в другую школу? От правды ещё никогда не сквозило такой ненормальностью. — Нет, меня никто не обижал, — пролепетала я. Что ж, это заявление вполне искренно. — Просто я не могу больше там находиться из-за… из-за одного происшествия. Пожалуйста, можно я перейду в другую школу? — Полина, это какая-то глупость… — мама развела руками. — Выпускной класс, учиться осталось всего несколько месяцев. Признайся, это из-за Миши, да? Из-за вашего расставания? — Да! — горячо воскликнула я. В самом деле — это самое логичное объяснение. Как удачно подвернулась эта ложь с Мишей. — Ну, не стоит так переживать. Это не конец света. Поговори с ним, а если не поможет, то с Галиной Антоновной. Попроси её рассадить вас, раз уж так вышло. Только не вступай в открытый конфликт — нам меньше всего нужно, чтобы это дошло до Мишиной мамы, — а маму, как всегда, волнует только одно. — Нет, это не поможет… — я разочарованно отвернулась. — Я просто хочу уйти в другую школу. — Полина, в конце концов, — голос её сделался привычно суровым. — Это несерьёзно! Прекрати мне эти концерты! — Мама, ну пойми, я не могу вернуться туда! Просто не могу! Если ты не позволишь мне перевестись, я просто перестану ходить в школу! — не выдержав, воскликнула я, вскочив на ноги. Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она не понимала всей серьёзности ситуации. Не хотела понять. Да и как ей сделать это, если я не могу ничего объяснить толком? Она же мне банально не поверила бы, расскажи я правду. А сейчас она просто разочарована во мне. Думает, наверно, что я капризничаю, придираюсь, создаю проблему на пустом месте. «Трудный возраст» и «подростковый максимализм» пришли поздненько. Наконец, её блуждающий взгляд сделался сосредоточенным. Она сжала губы, поднялась с дивана и оправила одежду. Посмотрела на меня ещё раз, немного прищурившись. И изрекла то, что я уже давно была готова услышать: — Ты такая же, как твоя сестра. В точности. Просто тошно. После этого она вышла из комнаты, всем своим видом демонстрируя презрение и нежелание отныне со мной общаться. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в свою комнату и подумать, что делать дальше. Когда на глаза мне попался телефон, я без раздумий схватила его и набрала номер Нели. Как только она взяла трубку, я, забив на правила приличия, сходу выпалила: — Может ли понятие «изнасилование» быть отнесено к людям, состоящим в отношениях? — Ээ, не знаю, — подруга была явно озадачена. — Ты вообще о чём? — Я просто подумала… Нельзя же относить к насилию случай, если, скажем, человек, с которым уже что-то было, а не какой-то левый… — Так, что он сделал? — Неля прервала меня. Голос её был серьёзен. — Ну, ничего особенного… Поцеловал… — мне почему-то стало жутко неудобно, я почувствовала, как покраснела. — И это в последний раз, Полина! В последний! — она была явно недовольна. Но, немного успокоившись, продолжала. — И что ты собираешься делать? — Мама сказала, что переходить в другую школу в конце года — глупость, поэтому я даже не знаю, что предпринять… — лепетала я. — Родители… — прогнусавила Неля. — Вечно у них какие-то отговорки и заморочки, когда тебе действительно что-то нужно. А ты не можешь сама забрать документы, без них? — не успела я ответить, как она спохватилась. — Ах, ну да. Их же придётся забирать у него… Во время моего подробнейшего рассказа подруга лишь обреченно вздыхала, не решаясь ничего советовать. В итоге она пробурчала что-то вроде «просто обратись в полицию». На мои возражения по поводу отсутствия состава преступления она не реагировала и в итоге мы распрощались, так ничего и не решив. Спать я легла с пустой головой, абсолютно вымотанная происходящим. Тут и до ипохондрии недалеко или нервного срыва, наверно. Наутро мама не преминула разбудить меня и потребовать, чтобы я немедленно отправлялась в школу. Я уговаривала, умоляла, даже прослезилась, но она была непреклонна. Тогда я поставила вопрос ребром, договорившись, что она проводит меня до самых школьных ворот. Отец взирал на всю эту утреннюю возню поверх газеты и лишь качал головой. Из подъезда мама вытащила меня буквально за руку. Больше всего я боялась увидеть во дворе знакомый джип. Но его не было. Я облегченно вздохнула. Мама крепко сжала мою руку и твёрдым шагом направилась к школе, не забывая, конечно, по дороге причитать. — Дожили до одиннадцатого класса, и вот веду такую взрослую лошадь в школу за ручку! Ну точь-в-точь твоя сестрица! Только та прогуливала планомерно, лет с восьми, а заставить её куда-то идти, хоть волоком волоки – дохлый номер… — она то и дело бросала на меня гневные взгляды, а спешащие на уроки школьники с интересом рассматривали нас. Доведя меня до ограды, мама резко остановилась и рывком развернула меня к себе. Придирчиво рассмотрела, кинула пару неприязненных взглядов на проходивших мимо младшеклассников, цокнула языком и втолкнула меня в калитку, не забыв бросить вслед: — Может, тебя и после уроков встречать? А что? Я была бы не против. Но ответить ей подобным образом было бы опасно для жизни. Когда я обернулась, она уже гордо вышагивала по направлению к остановке, вскинув вверх подбородок, наверняка продолжая ругать меня про себя. Я, меся снег ногами, медленно поплелась в школу. Что за день этот вторник?! Ладно бы ещё простые уроки, так нет… Биология — последняя. Выйдя из раздевалки, я наткнулась на Мишу — он сидел на первом этаже с парнями из параллельного класса, с которыми кидал мяч по весне. Завидев меня, он отошел от компании. — Что вчера случилось? — спросил он, подойдя вплотную. — Ты ушла после второго урока. Снова. — Догадайся, кто в этом виноват… — устало протянула я, отворачиваясь. — Знаешь, надо что-то с этим решать — так ведь не может продолжаться до конца года, — серьёзно проговорил он, глядя куда-то за моё плечо. — Послушай, Миша, — мне почему-то стало очень совестно за его беспокойство. — Я, честно, не понимаю, почему ты беспокоишься. Я же просто ужасная падшая женщина, — прошепелявила я. — Расчётливая, беспринципная, воспользовавшаяся тобой, запятнавшая твоё доброе имя в глазах моей досточтимой матушки и вообще… Разве ты не должен сказать что-то вроде: «сама дура, сама разбирайся и отсядь от меня, наконец»! Почему тебя заботят мои проблемы? — Потому что… — вместо того, чтобы продолжить, он взял меня за руку и быстро повёл обратно в раздевалку. Туда время от времени заходили новоприбывшие ученики, но Миша отвёл меня в дальний угол. Спрятавшись за последним рядом вешалок, отгородившись от мира ворохами чужих курток, мы целовались, прижавшись к стене. В его тёплых объятиях не было тьмы и надрыва, а его прикосновения были способом сказать «я люблю тебя». Теперь я это поняла. Раньше не понимала, но теперь — да. — Кстати, последний урок отменили, — сказал Миша, когда прозвенел звонок и нам пришлось оторваться друг от друга. Весь день я то и дело бросала вороватые взгляды на Мишу. Когда мы встречались глазами, он опускал руку под парту и дотрагивался до моей ноги — легонько сжимал её чуть выше коленки, а я накрывала его ладонь своей. Этим жестом он как бы говорил, что он рядом, на моей стороне. И мне хотелось верить. Приятно, но сложно сидеть с ним. Он действительно отличный парень, а я… Эгоистичная идиотка. Бывают такие дни, когда я себя особенно ненавижу. Этот вторник, пожалуй, один из таких. За самобичеванием я даже позабыла о директоре — да он и не появлялся. Но что-то мне подсказывало, что последний урок отменен не из-за навалившихся вдруг дел из районо. После пятого урока, когда мои ополоумевшие от счастья одноклассники, кинулись вон из школы, я, захватив куртку, почти что против воли, но всё же сама, поплелась к кабинету директора. Просто спиной чувствуя на себе взгляд не решавшегося уйти Миши, я, наконец, не выдержала и, обернувшись к нему, спокойно проговорила, даже силясь выдавить улыбку: — Иди домой, пожалуйста. Со мной всё будет в порядке. Не сказала «всё будет хорошо», потому что «хорошо» точно не будет. Он лишь покачал головой и вышел из школы. В самом деле, я ужасно странная. Ещё с утра была готова ногтями вцепиться в дверь квартиры, только чтобы не идти в школу, с маячившей на горизонте угрозой встретить директора. А теперь… Теперь иду сама. И для чего? Чтобы произошел ещё один бесплодный разговор: я ото всего откажусь, а он снова будет недоволен. Тщетность бытия, расплавленные мозги… Дверь в кабинет была приоткрыта. Я робко заглянула внутрь, обнаружив директора за столом над кипой бумаг. Возможно, я преувеличиваю своё значение, и урок он отменил действительно из-за занятости с документацией. Ну вот: у меня ещё и мания величия в придачу. — Полина, что же ты стоишь там, заходи, — не отрывая взгляда от бумаг, произнес он. Я предусмотрительно открыла дверь нараспашку и, войдя, остановилась прямо около неё, прислонившись к косяку. Где-то в конце коридора уборщица мыла пол. Так мне будет спокойней. Заметив этот мой продуманный жест, директор лишь усмехнулся. Он продолжал просматривать бумаги, произнося слова, не удостаивая меня взглядом. — Хотел сразу сказать тебе о твоей сестре, чтобы ты не переживала, — начал он. — Она точно сделала это не из-за меня. У неё были… Свои причины. Неведомые мне. Она не делала что-то ради других. Только ради себя. Я молчала, уставившись в угол кабинета. Прекрасно. Это прекрасно, но моя сестра уже мертва. Существенно полезней было бы поговорить обо мне. Пока я ещё жива. — Так что насчёт тебя? — он будто прочел мои мысли. Даже взглянул на меня поверх очков. — Ты подумала? Оценила выгоду? — Да я же не собака вам, чтобы руку лизать за подачки! — не выдержала я. Получилось более эмоционально, чем я хотела. Но его это вчерашнее «предложение» действительно обижало меня. — Какие яркие аллегории использует моя девочка, — насмешливо произнес он, оскалившись. Девочка? Его девочка?! И давно его потянуло на эту тошнотворную сентиментальщину? Или он так поражен моим очнувшимся от обморока красноречием? Ужасно, даже сказать нечего. — Ладно, гордость — это хорошо, — он одобрительно качнул головой. — А что насчёт Кавелина? — нет, ну надо же так переводить тему! — А что с ним? — с вызовом спросила я. — Эх, Низовцева, какой ты роковой персонаж! — наигранно удивленно произнес он, наконец, отложив бумаги. — Парень любит тебя, а ты ему мозги пудришь, — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, воззрившись на мою реакцию. — Да с чего Вы… — я не стала договаривать. Может, он видел нас утром? Да нет — это невозможно. Я вперлась взглядом в пол. Неожиданно мне в голову пришел вопрос, от которого я долгое время отмахивалась, но он всё же настойчиво пытался слететь с языка. Теперь самое время. — А Вы? Вы… Тоже? — спросила я, не поднимая головы. — Любовь… — как-то разочарованно процедил директор. — Нет, это штука слишком абстрактная и эфемерная, даже употреблять это слово в разговоре слишком претенциозно. Оставим его для сопливых юнцов, вроде Кавелина. — Как же это у Вас называется? — я вскинула голову, изучающе глядя на него. — Ну я-то биолог! — произнес он с достоинством. — Мне известно абсолютно точно, как это называется. Половое влечение. — И всего-то? — неуверенно пробормотала я. — Нет, ну назови это другим термином — либидо. В любом случае, вещь выходит вполне обыденная, сугубо материалистическая, — говорил он так, будто предмет разговора наводил на него зевоту. — Всё равно всё протоплазма, знаешь? — он насмешливо оскалился. Это получается он мне только что вполне ясно дал понять, что я — просто кусок мяса, объект вожделения другого куска мяса. Что от жизни и не стоит ждать большего, кроме как закольцованной череды первобытных инстинктов, толкающих нас на различные не слишком умные поступки? Нет, такого, дремлющий внутри меня идеалист вытерпеть не мог. — Неужто Вы правда думаете, что людьми движут только животные желания? — упавшим голосом спросила я. — О, моя девочка хочет поговорить о философской антропологии и этике? — он умилялся, будто на младенца смотрел. Мне стало ещё обидней. Меня что, никогда и за человека-то полноценного не считали? — Во-первых, я не Ваша девочка, а во-вторых, пожалуйста, прекратите эти попытки выйти за грань субординации. Мне это неприятно, — я неожиданно осмелела. Кажется, никогда ещё не говорила с ним так чётко и прямолинейно. — Что бы Вы мне ни предложили, я больше не буду делать то, что по глупости делала раньше. Это было чудовищной ошибкой. Считайте, мной двигали эти пресловутые инстинкты, но знаете… Я верю, что человек может поступать и вопреки им. И более того — человек должен поступать вопреки. Иначе мы бы ничем не отличались от животных. — Ничего себе… — он криво усмехнулся. — «… в ней есть и цветущий сад, и сумерки, и ворота дворца…»?* — он приподнял бровь. — Пламенная речь и всё же… — И всё же я серьёзно. Отстаньте от меня! — я резко развернулась и побежала прочь от двери по опустевшему коридору. Не успела я свернуть за угол, как услышала, что директор тоже выбежал из кабинета и намерен догнать меня. Он окликнул меня по имени, и я невольно остановилась. Пока он приближался ко мне, уже неспешно, однако, и не так вальяжно, как обычно, я успела заметить, что с лица его сошло то всегдашнее наигранное выражение. Он смотрел широко раскрытыми глазами, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на мне, хватал ртом воздух, будто размышляя, что сказать. Идеально сидящий пиджак был сбит набок. Кажется, даже руки немного тряслись. В общем, создавалось впечатление, что он был напуган, озадачен, выбит из колеи. Было очень странно видеть в нём обычного человека, тоже способного на чувства, которые он только что так рьяно отрицал. По мере его приближения, я отступала назад. Он то-то невнятно бормотал так, что я почти ничего не могла разобрать. Слышались лишь отдельные обрывки слов: «всё не так», «не всерьёз», «возможно что-то большее» и прочее в этом роде. Честно сказать, таким директора я боялась ещё больше, чем в обычном его состоянии. Между нами оставалась пара шагов. Я перестала пятиться, и он остановился. Мы находились около последней двери на этаже — учительской. Он смотрел на меня какими-то безумными глазами. От этого взгляда я просто оторопела, рьяно желая бежать, но, не осмеливаясь осуществить это. В коридоре было тихо-тихо: лишь издалека, из какого-то класса этажом выше, доносилась мерная диктовка. Казалось, директор был готов сделать этот последний шаг ко мне, но в этот момент дверь, находившаяся рядом с нами, открылась, и из учительской вышла Галина Антоновна. Она встала между нами, строго оглядывая, не говоря ни слова. Директор мигом развернулся и быстрым шагом направился к себе в кабинет. Я ещё пару секунд постояла в ступоре, ошалело глядя на свою классную, а потом засеменила к выходу, на ходу натягивая куртку. Она так ничего и не сказала. Это всё было так необычайно странно и грустно, что я даже не решилась рассказать о произошедшем Неле. Об этом сложно рассказывать. Да что по сути случилось? Ничего. Просто разговор. Всего лишь разговор, который оттолкнул меня от директора больше, чем все его поступки. А чего я хотела? Чтобы он начал клясться в вечной любви? По-моему, даже это пришлось бы мне по душе больше, нежели то, что он сказал. О, этот материализм, сводящий все усилия человека к нулю… Он сводит на нет всё. Как там Неля говорила, когда читала Тургенева? «Кусок земли и лопух на могиле? И это всё»? Нет, на такое я точно не согласна. Вдруг моя сестра тоже не была на это согласна, а он уже тогда был таким… Не она ли сама от него ушла? Не из-за этого ли? Впрочем, он так грубо сказал, что она ничего не делала ради других. Что он имел в виду? Вечером, придя с работы, мама спросила, угомонилась ли я? И что ответить? Я сказала, что всё нормально. Она лишь недоверчиво глянула на меня, но расспрашивать больше не стала. Завтра она опять заставит меня идти в школу. А директор, между тем, едва ли решил держаться от меня подальше. Не сказала бы, что доверяю предчувствиям, но проснувшись в среду, отчего-то решила, что день спокойным не будет. Понуро размешивая чай, тараща невидящие глаза в пустоту, я думала… о сущности бытия. Представьте себе. Не может всё вокруг существовать лишь ради того, чтобы миллиарды людей следовали своим низменным инстинктам, удобряли землю и взращивали лопухи. Родители смотрели сквозь пальцы на мою отрешенность. Если подумать, я ведь постоянно залипала, размышляя о чем-то. Они уже привыкли. Они ведь, как ни крути, почти что те же материалисты, что и директор. Но они хотя бы любят меня. Интересно, как это вписывается в их критерии пользы? Ведь, на самом деле, в том, что ты любишь кого-то нет продуктивного. Вот Миша любит меня — и какая ему от этого польза? Наоборот, сплошное разочарование. Но не перестал же он от этого любить?.. Хм. Так получилось, что мы с мамой вышли из подъезда вместе. Она, конечно, не упустила возможности съязвить. «А сегодня тебя провожать не надо»? Я никак не отреагировала на её реплику. На углу мы разминулись. Два первых урока вела наша классная. Миша смотрел тревожно, даже не спрашивая о вчерашнем. Пережив первый урок и коротенькую перемену, мы приготовились ещё к 45 минутам унылой и монотонной диктовки. Однако войдя в класс, первое, что сделала Галина Антоновна, это обратилась ко мне: — Низовцева, выйди. Сама она осталась ждать у двери, явно намереваясь выйти со мной. Одноклассники снова стали заинтересованно перешептываться. Миша воззрился на меня, сразу догадавшись, в чем дело. Я потерянно посмотрела на него и, перед тем как уйти, одними губами проговорила: — Помоги мне. Галина Антоновна вела меня туда же, куда в прошлый раз. Но сейчас она не тащила меня за руку, не выговаривала, лишь изредка озабоченно поглядывала сквозь очки. Когда мы подошли к кабинету директора, она открыла дверь, пропустила меня и, даже не зайдя внутрь, закрыла её с наружной стороны. Потом я услышала её удаляющиеся шаги. Только когда они затихли, я осмелилась взглянуть на директора. Он стоял, прислонясь к столу, вертя в руках зажигалку. На лице его смешались всегдашнее насмешливое выражение с видом крайней озабоченности происходящим. Он вперил в меня взгляд, будто впервые видел. Я не отходила от двери. — Ты не передумала? — с некоторой опаской спросил он, подкидывая зажигалку. Я мотнула головой. — Ну, хорошо, — он спрятал её в карман. — Значит, тебе не хочется быть просто куском мяса, я правильно понял? Даже таким соблазнительным, аппетитным кусочком? — он оскалился. Только облизнуться не хватало. — Может, ты просто хочешь услышать все эти потрепанные признания, нет? — Зачем? Они всё равно будут неискренними, — говорила я спокойно, однако, внутри у меня всё кипело. Я его просто ненавидела за этот беспечный тон. — Знаешь, искренность — тоже весьма абстрактное понятие… — он неожиданно быстро приблизился, прижав меня к стене. Я пыталась закричать, но он уже жадно и настойчиво целовал меня, так что получалось издать всего лишь слабые всхлипы. Затем он стянул с себя галстук и связал им мои руки за спиной. Когда запястья больно стянуло, я будто перестала воспринимать реальность. Все чувства притупились — будто всё происходило во сне. Не отрываясь от моих губ, он подхватил меня и посадил на свой стол, свалив при этом порядочную кипу бумаг. Он задрал подол моего сарафана и начал стягивать колготки. Они плохо поддавались, к тому же я, как могла скрещивала ноги, поэтому он просто начал рвать довольно хрупкую ткань в 70 ден. Эластан затрещал под его пальцами, и вскоре я голой кожей почувствовала холод столешницы. Я вся покрылась мурашками и снова попыталась издать хоть какие-то звуки, но он заткнул мне рот обрывком от колготок. Директор уже расстегнул ремень и приспустил брюки, потянулся к моему нижнему белью, но в этот момент дверь кабинета распахнулась и с порога на нас озадаченно взирали три пары глаз. Моими спасителями оказались Миша, Галина Антоновна и школьный охранник. Кажется, их перекошенные от возмущения и смущения лица были последним, что я видела перед тем, как потеряла сознание. Очнулась я только вечером, дома, в своей кровати. Родители разговаривали со мной, не зная, куда деть глаза. От мамы я узнала, что в школе сегодня царило просто беспрецедентное оживление. Из-за такого форс-мажора собралась вся администрация, а учеников отпустили по домам. Не успев ещё ничего сообразить, я сразу спросила: что теперь с директором? Она объяснила, что его сразу попросили написать заявление «по собственному желанию», однако, полицию вызывать не стали, дабы пока не выносить скандал за пределы школы. — Но мы должны написать заявление, — подавленно произнесла мама. — Его нужно посадить, — она решительно свела брови и отвернулась, продолжая поглаживать меня по руке. — А мы можем не писать это заявление? — я вовсе не выглядела подавленной, в отличие от неё. — С какой стати? Да и школа всё равно скоро передаст сведения в органы, — она удивленно оглядела меня. — И что будет? — я затаила дыхание. — Скорее всего, этого урода просто отстранят от преподавания… Но, погоди, почему тебя это волнует? Мы должны написать заявление! — спохватилась мама. Я кивнула, но про себя абсолютно точно решила не писать никакого заявления. В последующие дни я была прямо-таки обласкана вниманием общественности. Слух, конечно, просочился за пределы моей школы, и к нам даже приходили журналисты из местной газеты, чтобы написать об этом вопиющем случае, но я отказалась что-либо комментировать. Неля просто билась в конвульсиях от того, что я не подала заявление в полицию. Родители, как в случае с моей сестрой, решили, как можно скорей предать этот случай забвению. Весь преподавательский коллектив улюлюкал надо мной, завышая оценки. «Бедная девочка» — доносилось изо всех школьных углов. Одноклассники вдруг решили каждый день интересоваться, как у меня дела, а Миша Кавелин стал просто местным героем. Дело в том, что именно он поднял кипиш в классе, когда Галина Антоновна увела меня в тот день. Из-за его буйств, ей и пришлось вернуться в кабинет директора уже с новым «отличившимся учеником». Но я подозреваю, что она и так имела немало догадок насчёт известного дела. Почему дверь в кабинет оказалась не заперта? У меня два варианта: либо директор и помыслить не мог, что кто-то осмелиться войти без стука, либо — он просто не планировал устраивать это бесчинство, потому и не позаботился о двери. Уж не знаю, как было на самом деле. С того дня я больше ни разу его не видела. Все оставшиеся месяцы, каждое утро, в школу меня отводила мама, а домой провожал Миша. Роль телохранителя ему доверила лично Галина Антоновна. Мы с Мишей также возобновили наши встречи после школы. Мне кажется, что я его тоже полюбила. Я произнесла это вслух, чтобы устранить любые недопонимания, и мы стали «официальной» парой. А ещё я продемонстрировала это на деле – мы стали близки как никогда. В физическом, и уж точно в духовном плане. Во время перемен за мной следили в оба: что школьная администрация, что Миша. По-моему, он был более всех счастлив, что эта история, наконец, закончилась. И. О. директора стала наша завуч по учебной работе, а уж к осени обещали найти кого-то другого на это место. Вскоре мне стало известно, что сам директор действительно теперь отстранен от работы с несовершеннолетними, поставлен на учет и вообще уехал из города. Но даже несмотря на это, я всегда находилась под бдительным контролем. Последние три месяца, после того, как я «пришла в себя», я налегла на учебу. Всё же мне предстояло сдавать ЕГЭ. Я твёрдо решила поступать на психолога — даже замена учителя по биологии не была мне помехой. И родителям пришлось окончательно смириться с моим выбором. Ко дню выпускного, когда наш класс благополучно расправился со всеми экзаменами, все уже успели подзабыть о случившемся в феврале с «несчастной Низовцевой». А когда я перестала числиться в списке учащихся нашей школы, это происшествие вообще кануло в лету.