Дева и сердце

Слишком давно я перестала вздрагивать при виде чёрного джипа, оглядываться на уверенные шаги позади себя, терять дар речи при произнесении моей фамилии низким приглушенным голосом. За несколько месяцев чрезмерной опеки и уверенности, граничащей с беспечностью, я потеряла бдительность. И в этом был мой главный просчёт. Казалось, что всё позади. Казалось, мне больше нечего бояться. Казалось, я никогда не увижу его снова. Мне сказали, что он уехал из города. Первое время я часто думала о нём чуть ли не с сожалением, будто бы даже винила себя в случившемся. Размышляла, что он теперь делает, где он, нашел ли себе новую… Жертву? Любовь? Инструмент для удовлетворения изощренных желаний? Вспоминает ли обо мне с иным чувством, кроме ненависти?.. Оказалось, что он и не забывал меня. И вот в начале июля этот ужас опять ворвался в мою жизнь. Круг замкнулся. Он сказал, что везёт меня домой. В новый дом. — Может отпустите меня, а? — я всё ещё обращалась к нему на «Вы» — вот она, печать авторитета. — Ну для чего всё это? — клянчила я, как ребенок конфету. — Я — не моя сестра. И вообще это всё… Это как в каком-то глупом фильме. — Жизнь глупее любого фильма, — он тонко улыбнулся. — И да: ты — не твоя сестра. Вы с ней похожи не больше, чем я с Кавелиным. Кстати, как он там поживает? Вы, наконец, переспали? Я промолчала. Это гнусно обсуждать с ним Мишу. Миша… Он будет беспокоиться обо мне больше, чем родители. Бедный. Мне будто больше жаль его, чем себя. — Впрочем, все женщины чем-то сходны, — как ни в чём не бывало продолжил он. — Одинокие, загнанные лани, которым кажется, что они хорошо скрывают свои тайны, кажется, что никто не знает, чего они хотят на самом деле. Или они делают вид, что вообще ничего не хотят! — в его тоне сквозила какая-то обида, остервенение. — О, нет. Это легко. У вас на лбу написано, ваши желания просятся наружу. Это чувство эфемерного различия — фальшь, между вами нет разницы, вы все хотите одного. Чтобы вас любил кто-то не такой, как вы. Кто-то твёрдо стоящий на ногах. Тот, кто знает, что делать и делает. Кто-то, кто выглядит достаточно серьёзным, но в то же время, имеет что-то сродни вам — это одиночество в глазах. Вам просто нужно чувствовать, что вы нужны кому-то так же сильно, как этот кто-то нужен вам. И этот кто-то — я. — Эти жестокие слова — нет смысла им верить, ведь так? — я покачала головой. — Зачем я Вам, теперь? Вы же знаете, что не нужны мне точно так же, как я Вам, — я старалась придать словам весомость, взрослость. — Всё произошедшее слишком больно дало по рукам… И по сердцу. Или, лучше сказать, по гордости? Достоинству, инстинктам, не знаю, есть много всяких слов… Разве Вы не должны меня ненавидеть? Вы ведь потеряли место и всё такое… — Возможно, я немного ошибся, — сказал он довольно серьёзно. — Вы с сестрой разные, но есть в вас неуловимое сходство, что бы я там не говорил. Иногда мне даже кажется, что ты понимаешь меня. Что у нас действительно есть нечто общее. — Что же? — я ушам не верила. — Боль, — отрывисто произнёс он. — Может, так, — я мотнула головой. — Но боли вокруг много. Почти у каждого она есть. Выберите любую — уверена, найдётся несколько дурочек, которых легко будет поймать на эту проверенную приманку. И им тоже больно. Всем больно. — Нет, нет. Мне нужна ты. Только ты. — Опять ложь? — его слова не вызывали абсолютно никакого доверия. Это какая-то игра. Странная и беспощадная, правил которой я не понимаю. — Теперь нет. Действительно только ты, — он не ухмылялся, как делал это обычно. — Но почему? Что во мне такого, чего нет в других? — Просто ты — это ты. — Не в Вашем стиле так говорить, — все его реплики вызывали сомнения. — Я, кажется, люблю тебя. — Кажется? — еле выдавила я. — Кажется. — А я Вас нет. И это совершенно точно, — мне казалось, что я просто беспощадна. Хотя и смешно так думать, когда связал не ты, а тебя. — Ну надо же, компульсия, — он горько усмехнулся. — Но теперь это уже неважно. Мне не нужно, чтобы ты меня любила. Почему, ты думаешь, мне не нравятся обычные, нормальные, прочие, которых ты мне так настойчиво предлагаешь? Они слабы и скучны. Пара месяцев и всё — уже начинают строить планы, говорить о женитьбе, ломать голову над именами будущих детей. Это смешно. Но ты — нет. Тебе не нужна эта пошлая сентиментальщина. Ты никогда не была до конца моей. Кажется, именно это мне и нужно. Прерывистое дыхание, страх в глазах — вот, что мне от тебя нужно. Ты вечно ускользаешь, а мне нравится ловить, — он всё ещё не поворачивал головы, но я почувствовала, что он снова улыбнулся. — А что если, Вы меня просто плохо знаете, не разглядели? Что, если через месяц или даже раньше, я смирюсь со всем, влюблюсь как дура и тоже буду нудить о детях и прочем? — хваталась за последнюю соломинку я. — Вообще-то, скорее всего так и будет. Если честно, я люблю детей. Мне хотелось бы иметь парочку. Или даже троих. Двух мальчиков… Да, думаю, да. Двух. И одну девочку. Я назвала бы её Викторией. Как смотрите на это имя? — я на ходу сочиняла эту галиматью. — Неплохая попытка, но я-то знаю, что всё это не про тебя, — его не проведёшь так просто. — Ты всегда будешь убегать, ты не смиришься. Это мне и нужно. Действительно только это. Мне хотелось расплакаться, начать кусать ногти, биться головой об стекло, барабанить ногами по двери, кричать… Но вместо этого, не найдя слов, я просто уткнулась лицом в сидение, бормоча про себя стишок из детской книжки: «Но вот пришла Элизабет, за ней суровый Яков, и затерялся эльфов след средь лютиков и маков…».* Это странно успокаивало меня, если в этой ситуации вообще уместно слово «успокоение». Но что я могу сделать? Только ждать, слушать и смотреть, надеяться, что подвернётся момент и я смогу сбежать. А пока машина ехала всё дальше и дальше в неизвестном направлении… В итоге под монотонный гул колёс я заснула. Не знаю, сколько продлился мой тревожный сон, в котором я видела себя падающей в бесконечную чёрную пропасть. Но я проснулась, когда машина остановилась. Посмотрела в окно — снаружи было темно и тихо. Похоже, по близости не было ни людей, ни жилья, ни машин. Ничего… Лес? Он обернулся ко мне со своей вечной похотливой полуулыбкой и молча начал… Расстёгивать ремень. — Что вы собираетесь… — «делать» хотела спросить я, как в любом предсказуемом шаблонном фильме, но прикусила язык. Глупо. — Разве не понятно? — он насмешливо приподнял бровь. Да что уж там. Всё яснее некуда. Но как-то противодействовать этому нужно, несмотря на то, что я связана. — Я буду кричать и кусаться! — пригрозила я. Хотя это так себе угроза, если честно… — Замечательно! Всё, как я люблю. Валяй, — он начал перебираться на заднее сидение. — Аа, тогда я буду нежна и податлива… — я решила прощупать почву в другом направлении. Есть небольшой, но всё же шанс, что его стошнит от этих сантиментов и он выкинет меня из машины. — Что-то новое… Это будет интересно, — он придвигался всё ближе, сверля меня взглядом. Взглядом… Каким? Тёмным — это всё, что я могу сказать. — Тогда буду лежать, как бревно! — я использовала последнюю попытку. Варианты закончились. Я попыталась отодвинуться, но места уже не было. Вжавшись в спинку сидения, я ожидала его ответа. Казалось, он размышлял. — Идеально, — он оскалился. — Ты такая разносторонняя и все у тебя получается восхитительно. Ком золота в моих руках, — в этот момент я и впрямь оказалась в его руках, он с легкостью подхватил меня и прижал к себе. Я лишь обреченно вздохнула и отвела глаза. Как я могу сбежать? Это невозможно. Какую бы тактику я ни предприняла — ему всё нравится. Наверное, он и правда скучал по мне. Ну… По крайней мере, по моему телу. Он отвел мои руки за спину — было немного больно, но я не подала виду. Он поцеловал меня. Долго целовал меня. Он… Теперь не директор, да и я больше не ученица. Как называть его? Пусть будет просто он. Так вот этот безымянный «он» целовал меня головокружительно долго. Чувство было такое, что из меня просто душу вытянули. Всё это время я старательно зажмуривалась. Что возникало перед моим внутренним взором во тьме? Я даже не могла представить Мишу на его месте — это было бы слишком оскорбительно. Скорее я старалась отрешиться от происходящего совсем. Мне хотелось вспомнить что-то приятное из моего прошлого, но в голову лез только образ моей зло смеющейся сестры. За месяцы, пока мы с ним не встречались, я узнала о своей сестре кое-что новое. Есть ли смысл ему это сообщать? Думаю, да. Только сейчас не подходящее время. Когда он, наконец-то, оторвался от моих губ и чуть отстранился. Глаз я всё ещё не открывала. Не хотела смотреть на него. Не могла. На мне была надета белая футболка, а поверх неё короткий сарафан в жёлтый цветочек. Он не стал раздевать меня — только задрал подол. Я почувствовала его руки на своих бёдрах. И почему они такие холодные, когда в машине неимоверно жарко? Затем пришла очередь распрощаться с нижним бельём. Я сжала колени, как могла, чтобы помешать ему, но одно лёгкое прикосновение его длинных холодных пальцев заставило меня вздрогнуть и расслабить ноги. Всё также не разжимая век, я слышала звук расстёгиваемой ширинки… Я поморщилась, уткнулась в своё плечо и тихонько захныкала. За этим последовала его громкая, чтобы я слышала, усмешка, а потом его холодные ладони вновь легли на мою талию и придвинули меня к нему. Есть такое понятие, как «комфортная еда». Ну, знаете, если оказываетесь в непонятной ситуации, в незнакомом месте, нужно просто заказать любимое блюдо и всё снова станет хорошо. Вроде, это работает ещё со звуками и запахами, а ещё, может, и с ощущениями. Скрип кожаной обивки и его учащенное дыхание, тяжесть его тела, запах его одеколона на моих волосах, его холодные руки — это всё уже знакомое, странным образом успокоило меня. Я даже открыла глаза. Не зря — это был редкий момент, когда можно застать его довольным. Без маски циничного скептика. И ещё — вот чудно — оказалось, что глаза в этот момент были зарыты именно у него. Я подавила в себе усмешку. Представлял ли он на моём месте кого-то другого?.. Мерно раскачиваясь в такт ему, разглядывая его лицо, я думала только об одном: что с ним не так? — Спасибо, — я укоризненно покачала головой, когда он, наконец, развязал мне руки. Потёрла запястья — они сильно болели. Он сидел рядом со мной, глядя на следы от веревки, а затем произнёс: — С тебя сказка. — Так я тут в роли Шахерезады? — реплика его была чересчур неожиданной. — Брось — это чисто практические соображения. Ночь долгая, а себя нужно ещё чем-то занять. А ты наверняка знаешь массу интересных историй, — он будто оправдывался, и это выглядело странно. Я вновь посмотрела в окно. Глаза уже попривыкли к темноте, и сквозь мглу можно было разглядеть колышущиеся ветки деревьев. Значит, лес. Это действительно напомнило мне одну историю, которую я хорошо знала. — Есть арагонская легенда про белую лань, — проговорила я, всё так же глядя в окно. — Юноша, сын охотника, мечтал поймать её. Положил на погоню все силы. Он хотел преподнести её чудесную шкуру прекрасной девушке с золотой косой и синими глазами, которую любил. Правда, он ничего не знал о ней и видел всего несколько раз: на лесных полянах в лучах луны. Но он посчитал хорошей идеей преподнести ей такой необычный подарок, как шкура белой лани. И однажды ему удалось выследить быстроногое животное и пронзить своей стрелой… Конечно, на мягком мху в алой крови он обнаружил свою возлюбленную, которая и оборачивалась ланью… Желание владеть чем-то, предназначенным для свободы, даже во имя любви, рождает печаль… В ту ночь он заснул под мою сказку. Его голова покоилась на моих коленях. Я гладила его волосы и плакала. Я так и не поняла, кого мне было жалко: себя, его или белую лань. Я заснула под утро, а проснулась, должно быть, к полудню. В машине меня ждал завтрак. Интересно, сколько я уже не ела? В общем, кофе с булочками пришлись явно кстати. Начав есть, я почувствовала, что могла бы проглотить и слона. Он не оборачивался, но, конечно, сразу заприметил, что я проснулась. И он молчал. Я тоже решила не заговаривать первой. Но вот уже всё было съедено, незнакомая трасса за окном засмотрена до дыр на предмет опознавательных знаков, а он всё продолжал безмолвствовать. Меня это раздражало. Странно, что в такой дикой ситуации меня раздражала именно такая, казалось бы, незначительная деталь. С другой стороны, когда буквально захлёбываешься в вихре какой-то неведомой неправдоподобной круговерти, сознание, в тщетных попытках успокоиться, начинает цепляться за вещи обыденные, чтобы не потерять окончательной связи с реальностью. Но это плохо выходит. В любом случае, порой мне просто казалось, что если бы не было необходимости, он бы вообще со мной не разговаривал. И меня это не то что бы злило, но приводило в недоумение. Хотя… Не будь я собой, кто знает, стала бы сама болтать с такой дурой. — Я тут пришла к выводу, что, скорее всего, умру не от голода. За это нужно говорить «спасибо», не знаете? — в конце концов, не вытерпев этого молчания, съязвила я. — Еда — это плата. За сказку, — он так и не обернулся. — Рада стараться, — процедила я. Отлично, раньше за оценки, теперь за еду. Как-то мельчает этот бизнес. За окном всё так же проносились безразличные машины, города и посёлки, федеральная трасса… — Куда мы едем? — спросила я. — В мой родной город. Это очень далеко. Но там мы хорошо заживём. Только там. Родительскую квартиру пришлось сдавать, но теперь, наконец-то, можно в неё вернуться. Ну, какой бред, Господи. Как можно там «хорошо зажить»? Он вообще помнит о таких вещах, как паспорт и прописка? А мои родители? Они же наверняка на уши всех поднимут, чтобы меня найти… Представляю, что с ними сейчас творится. Ещё не известно, кому из нас хуже в данный момент: в моей ситуации хоть какая-то определённость прослеживается. Нелогичная, безысходная, но всё-таки. А они, бедные, ломают голову, куда это я пропала. Не говоря уже о Мише… — Там есть хороший институт. Тебе понравится, — продолжал он без выражения. — Интересно, как меня туда зачислят? На слово мне поверят? — Разве в твоей сумке не все документы? Моя сумка. Мои документы. Позавчерашний день (ведь это было позавчера, правда?) будто напрочь из головы вылетел. Перед тем, как я отрубилась, и меня затолкали в машину: что я делала, куда шла? Да-да, всё верно. Начало июля, прошла неделя с выпускного. Позавчера утром я вышла из дома, чтобы отправиться на вокзал, где меня должен был ждать Миша. Мы собирались ехать в Москву, чтобы подать документы в несколько вузов. Мы хотели учиться вместе — тем более, Мише было не так важно, где именно. И у меня была сумка, в которой было всё: паспорт, аттестат, фотографии, копии грамот и прочее… Сумки в салоне не наблюдалось. Должно быть, он упрятал её куда-нибудь подальше, чтобы, на случай, если я решу разбить окно и выпрыгнуть из машины на ходу (ну, а вдруг эти трюки из фильмов работают?), я не смогла прихватить её с собой. — Отлично… — протянула я. — И что дальше? Я поступлю, Вы найдёте работу — и мы заживём тихой семейной жизнью? — меня от одной этой формулировки воротило. Тихая семейная жизнь, сама по себе, хороша. Но только не с этим маньяком. — Посмотрим! — рассмеялся он. Мне очень хотелось возразить ему что-нибудь ядовитое, но на ум ничего не шло. Я смотрела в окно и видела за ним Москву. Не на самом деле, конечно, «пред мысленным взором». Я сейчас должна быть там. С Мишей. Стоять в очередях в университетских коридорах, писать заявления, знакомиться с другими абитуриентами. Я мечтала об этом: мечтала, как окончу школу и уеду в столицу, поселюсь с Мишей в одной общаге и забуду всё, произошедшее в моём родном городе. По крайней мере, так сделала моя сестра. Моя сестра… Я снова вспомнила о ней. Но не из сожаления, а потому что вдруг поняла — он терпеть не может о ней разговаривать. Что если снова начать надоедать ему расспросами об их отношениях? Какова вероятность того, что я достану его настолько сильно, что он высадит меня на ближайшей остановке? Была не была… — Ну да, на будущее загадывать — неблагодарное дело. Давайте лучше о прошлом! — я пододвинулась поближе к нему, облокотившись на спинку пассажирского сидения. — Так что там у вас было с моей сестрой, Вы так толком и не рассказали, — беспечный тон удавался плоховато. — Ха, ты сейчас говоришь прямо как та рыжая девка из твоего класса, — он ухмыльнулся. — Как там её… Она болтала ещё постоянно на уроках. — Апраксина? — и причём тут она? — Наверно. Это ты сейчас её передразнивала, да? Такой же глуповато-радостный тон. Брось, тебе не идёт. — Почему это? Может, я всегда так разговариваю, Вы же меня совсем не знаете. — В числе прочего, я точно знаю, что та́к по-идиотски ты себя точно не ведёшь. «В числе прочего» и «та́к по-идиотски». Что он там о себе думает? Главное — не обращать внимания на эти провокации, а довести дело до конца. — Вернёмся к моей сестре, — голос я всё-таки немного понизила. — Почему, например, Вы никогда не называете её по имени? Будто и забыли вовсе, как её зовут. Звали… — Ты тоже никак её не называешь, — он пожал плечами. Чёрт. Кажется, он всё же слушает, что я говорю. Я и правда никогда не называю её по имени — даже в своих мыслях. Имя — это часть чего-то живого. Я называла её этим именем, когда она была жива, а теперь… В гробу ведь тоже не человек лежит, а тело. Труп. У трупа не может быть имени. Какое-то сакральное действие выходит: наречь имя — вызвать из небытия. Перестать верить, что её больше нет. — Лиза… — не без труда произнесла я, сглотнув. — Её звали Лиза. — Да, Лиза… — он задумался. — Несносная девчонка с волосами цвета мёда, ланьими глазами и улыбкой Гекаты. Она тоже рассказывала сказки. О, жестокие, злые сказки. У неё язык был чернее сажи, а сердце холоднее льда… — он проговорил это всё как-то слишком быстро, я даже не успела переварить. Он рисовал незнакомый образ и никогда ещё так много о ней не говорил. — Очередная ложь? — устало проговорила я. — Из того же разряда, что и тот рассказ на могиле Нины? — Нина, хм… — он криво усмехнулся. — Нет, теперь уж точно правда. Возможно, единственная правда, которую ты от меня услышишь. — Обнадёживающе. Только вот как Вам теперь верить? — Однажды осенним утром, в те времена, когда я был просто учителем биологии, я встретил Лизу по пути в школу. Она сказала, что мой кожаный плащ похож на те, которые эсэсовцы носили, — он будто пропустил мои слова мимо ушей и продолжил всё так же задумчиво. — Я уточнил, хорошо это или плохо. Тогда она не к месту начала рассказывать о том, что её любимые фильмы «Гибель богов» и «Ночной портье». Я удивился такому набору — девочке ведь всего шестнадцать было. А потом она заметила, что я слегка похож на Штирлица, только моложе. Я снова спросил: хорошо это или плохо? А она ответила: «Не говори всего, что думаешь, но всегда думай, что говоришь». — В её духе, — откликнулась я. Сестра действительно часто вворачивала подобные фразы. — Тогда я спросил её, почему, раз она такая умная, так плохо учится? А она мне: «Просто не вижу смысла стараться — мне это неинтересно. В школе учат ерунде» — и пожала плечами. Самое главное — она была абсолютно права. — Почему Вы помните все эти мелочи? Что же это: помимо животного влечения есть вещи более тонкие? — я вспомнила наш давний спор. — Элементарно! — он будто стряхнул с себя пыльцу этой минутной слабости. — Психика — просто материя высшего порядка, но какие же образы она творит… Порой они забирают нас в свою власть раз и навсегда — держат стальными когтями, не выпуская ни на миг, — он нервно постукивал пальцами по рулю. — Жестокие иллюзии, да. Но люди любят делать больно себе и другим. Такова человеческая природа. Например, когда я проходил практику в школе… Ты ведь слышала об этой истории, верно? — опять он съехал с темы о моей сестре! — Так вот, я встретил там эту Нину, — имя её он произносил обыденно, со скучающим видом. Как если бы оно было названием дня недели. Какой-нибудь незначительный вторник, на который не стоит обращать внимания. — Она была без ума от меня, и я подумал, почему бы и нет? Мне был всего двадцать один год, надо же было чем-то занять своё время. Она так и светилась от счастья — отношения со студентом казались ей чем-то достойным гордости. Меня это бесило. Просто выворачивало от её смеха и улыбки. И я подумал: если бы она была убита горем, то выглядела бы лучше. Было бы интересно посмотреть на неё в печали. И я разбил ей сердце, извёл просто донельзя. Она была близка к самоубийству и не раз сообщала мне об этом. Тогда я и подумал: пусть. Посмотрим, насколько это будет трагично, — он улыбнулся. Как-то слишком неуместно. — Но она убила себя, а мне было плевать. Меня передёрнуло. Я отодвинулась как можно дальше. То ли от него, то ли от неудобных мыслей. Когда читаешь об этом в книжках, это всё отвлечённо, не так гадко. Но сама история какая-то абсурдная. Он вроде как исписался — предыдущая ложь про Нину казалась мне складнее. — Потом, Лиза… — голос его ожидаемо дрогнул. Он не сказал «была», будто до сих пор не мог поверить, что её больше нет. Но он взял себя в руки и продолжил. — Мы недолго оставались вместе. Она уехала, едва ей исполнилось двадцать, — хм, значит, она сама его бросила? Теперь я охотно в это верю. — Ну, а потом… Потом в этой истории появляешься ты, — он посмотрел в зеркало заднего вида, и мы встретились взглядами. Я опустила глаза. Мне стало особенно интересно. Он сказал «появляешься ты» — это дань простому человеческому эгоизму. Всё, что было раньше, меня не касалось, но теперь… — Я? И что же там со мной? — спросила я упавшим голосом. Пора уже разобраться, что ему от меня нужно. — К тому времени я уже стал директором. А ты перешла из начальной школы в среднюю, — я чуть рот от удивления не раскрыла, он это заметил. — Ты удивлена, что я знаю тебя так давно? Впервые я увидел тебя на первом сентября, на линейке, когда ты только пришла в пятый класс. О, я знал, чья ты сестра. Ты была одновременно так похожа и непохожа на Лизу. Я стал наблюдать за тобой. Это показалось мне ироничным — милая младшая сестрёнка. И я долго следил за тобой. Ты была веселой, совсем не как Лиза. Я всё ждал в тебе перемены, чтобы ты стала ещё прекрасней, печальней и сумрачней… — он перевел дыхание. В голосе не было слышно ни волнения, ни грусти. Одна сплошная скучающая холодность. — Теперь в этой сложной истории опять появляется Лиза. Её возвращение и последовавшая вскоре смерть… — дыхание его сбилось. — Я знал, что так будет. У нас с твоей сестрой было заключено нечто, вроде договора… Поэтому я знал, что она собирается сделать. Принять это было сложно. Ты отвлекала меня. Мне даже пришлось отказать нескольким учителям биологии в работе, чтобы самому вести уроки в твоём классе. Ты сама шла ко мне в руки, а потом вдруг заупрямилась. Вот и пришлось тебя украсть, — торжественно заключил он. Ну, теперь понятно. Паззл почти сложился. История вышла незаконченной, с недоговорённостями, но как же она расставила всё по местам. У меня почти не осталось вопросов. Ни к нему, ни к себе. Я ему не нужна. Абсолютно. Влечение? Любовь? Слишком высокопарно. На деле мне просто не повезло оказаться сестрой Лизы. Сестрой девушки, которую он действительно любил, хоть и не произнёс этого вслух. Недаром сквозь пелену неведения он показался мне слишком одиноким, чтобы его не пожалеть. За безликой официальной маской директора, скрывался мужчина, надломленный какой-то трагедией. Да, он любил мою сестру, и она оставила его, разбила сердце, а мне расплачиваться. Но самое обидно, что мне некого винить. Я не могу обвинить Лизу. Потому что недавно я узнала о ней правду. — Послушайте, — если не начать этот разговор сейчас, то потом может стать поздно. — Мне жаль, что моя сестра так поступила с Вами. И со всеми нами. Но она это не со зла. — В самом деле? — в его голосе скепсис. — Что ты вообще о ней знаешь? — Немного, — призналась я, пододвигаясь к переднему сидению. — Но одно я знаю точно: между вами есть разница. Вы ещё можете прожить жизнь нормально. Она не могла. Вы просто ранены и не знаете, куда деваться, — прозвучало слащаво. — А Лиза… Она не выбирала быть такой. Она была, в некотором роде, больна. — Что ты имеешь в виду? — он поморщился. Я глубоко вздохнула, припоминая тот день. Это случилось примерно месяц назад, когда я сдала последний экзамен. Я залезла в дедушкину библиотеку, чтобы отыскать какую-то книгу по психологии. Меня ждали ещё и внутренние вступительные в вузе, поэтому я продолжала готовиться. Дедушка часто писал в книгах — я уже натыкалась на его пометки, но чаще всего они были краткими. Но в той книге, случайно открыв главу про личностные расстройства, я обнаружила, что она просто вдоль и поперёк испещрена заметками. У разных симптомов виднелись плюсы, минусы или знаки вопроса. Патологическая лживость, манипулирование, отсутствие эмпатии, высокий болевой порог и ещё многое другое… Я почитала про старые классификации психопатии и про более современное понимание диссоциального расстройства личности. И, наконец, догадалась. Догадалась о чём на самом деле толковали все, кому «посчастливилось» знать мою сестру. То есть действительно знать. Родители всегда говорили, что она была невыносима. В школе все были в ужасе от неё. Директор всегда говорил о ней так загадочно, уклончиво. Единственное, что очевидно — Лиза была странной. Вернее, с ней что-то было крепко не так. У меня закрались определённые подозрения. Мне было известно наверняка, что дедушка очень любил её. И что он был талантливым врачом. Психиатром. Могли её странности пройти мимо него? Мог он упустить нечто важное? Не думаю. Он внимательно следил за ней. И сделал соответствующие выводы о её душевном здоровье. Вернее, нездоровье. Но, судя по всему, беда в том, что дедушка не смог или не захотел предпринять никаких мер. Он поступил неправильно — ни с кем не поделился своими наблюдениями, не поставил точный диагноз. Он скрыл своё открытие. Как ему казалось, он сделал это из любви — не хотел акцентировать внимание на том, что с любимой внучкой «что-то не так». Хотел ей обычной жизни под своим присмотром. Но он умер, едва ей исполнилось двенадцать. Всё пошло не по плану. И стало только хуже. Всем. — Судя по всему, Лиза была неспособна к привязанности. Не только к Вам — нас, семью, она тоже не любила, — эту правду я могу признавать без сожаления уже давно. Я привыкла. — Наш дедушка был психиатром, Вы знали. Он, скорее всего, подозревал у неё расстройство личности… — Подозревал? — он ещё больше напрягся. — И ничего не сделал? — С этим особо ничего не сделаешь, насколько я понимаю, — я пожала плечами. — Но трагедия в том, что он никому об этом не сказал. — Ха! Её многие считали ненормальной. Но не думал, что и младшая сестрёнка разделяет такое мнение, — очень злая усмешка. — Это не просто мнение, — попыталась объяснить я. — И не оскорбление. Это правда и…  — Замолчи! — рявкнул он, дёрнул руль, и машина вильнула в сторону. — И прекрати говорить о ней! — он злился. Впервые на моей памяти он злился на меня. И это напугало меня. Мне стало действительно страшно. До этого у меня была уверенность в том, что он не причинит мне вреда. Но то, как он приказал мне замолчать и то, сколько ярости слышалось в его голосе, напугало меня. Я вжалась в сидение. Мой план потерпел крах. Но почему? Я всего лишь хотела открыть ему глаза на правду, которая казалась мне очевидной. Почему он не хотел хотя бы попробовать принять ей, а так резко отверг? Отверг, продолжая делать вид, что всё нормально… Прямо как дедушка когда-то. К этому ведёт слепая любовь?.. — Ты ничего не знаешь о Лизе, — проговорил он, взяв себя в руки. — Но тебе это и не нужно. У тебя другая роль. Я не знала, что и ответить. Острый страх отступил, но отпускать меня он, по-прежнему, не собирался. Он приготовил мне какую-то роль. И я совсем не хотела узнавать, какую именно. Я хотела сбежать как никогда.