Дева и сердце

Машина едет. Двери заблокированы. Окна тонированы. Вокруг лишь бесконечный поток машин. Когда он остановится? Когда я усну. Этой ночью у меня была блестящая возможность сбежать, пока он спал. Плевать, что я бы заблудилась в ночном лесу, где могли быть дикие звери. Плевать. Умереть от когтей медведя — не худшая смерть. Но возможность эта поблестела и угасла с наступлением дня. Снова ждать ночь? Рискованно. Сегодня всё может сложиться иначе. Это странное чувство, к которому я должна была привыкнуть — путающиеся мысли, но отсутствие страха. Страх… Чего бояться? Убивать он меня точно не собирается, я ему не для этого. Не страх, а гнев и негодование подстёгивали меня искать выход из этой ситуации. Злилась я, в первую очередь, на себя. За всё. За то, что я глупая. За то, что жила в плену тёмных фантазий. За то, что строила из себя ту, кем не являюсь. За то, что не ценила Мишу, а полезла, к кому не следовало. Я представляла себя героиней драматической истории, полной декадентской романтики, но оказалась втянула в какую-то трагедию. И я негодовала на него. Да, его жаль. Он неправ. Он в чём-то тоже непоправимо глуп. Он предпочёл делать вид, что с Лизой всё было в порядке. Чтобы продолжать представлять её злодейкой, которая сломала ему жизнь. Так проще. Он делает это ради себя, чтобы заглушить свою боль и подавить чувство оставленности. Это печально. Но я не хочу быть ему анальгином. Я человек. Он снизошёл до того, чтобы дать мне ещё еды. Ею набит бардачок. Но не это главное. Главное, что под многочисленными пакетами я разглядела свой паспорт. Хорошо, я хотя бы узнала, где он. На заднем сидении не было ничего, кроме меня и еды. Оставшаяся коробка от сока натолкнула меня на мысль своими острыми углами… Но насколько острыми? Благодаря своей сестре я знала, что вены режут вдоль. Я могла бы порезать поперёк — это не страшно, но остановить машину ему бы пришлось. Но картон… Нет, такая штука не пройдёт. Я продолжила оглядывать салон и вот впервые моё внимание привлекли валявшиеся под пассажирским сидением кеды. Мои белые кеды. Всё это время я провалялась без них, в одних носках, а теперь… Я потянулась за ними, чтобы надеть. Пока неясно для чего, но всё-таки. — И зачем? — будто на автомате осведомился он. — Что-то ноги замерзли, — соврала я. — Выключить обогреватель? — Нет, не надо, — какая забота, просто сказка! Периодически он останавливал машину, чтобы я сходила в «кустики». Основная сложность заключалась именно в том, что кроме этих кустов и деревьев по обе стороны трассы ничего не было — ещё непонятно насколько тянутся эти леса. Бежать рискованно. Может, мы на пути в тайгу, в самом деле. В пролесках я искала острые ветки. Спрятать одну под одежду и… Ничего лучше подобных бредовых идей в голову не приходило. Но в любом случае, нужно было дождаться, пока мы будем проезжать какой-нибудь населенный пункт. Должны же они быть хоть где-то на нашем пути! Я лежала, уперевшись ногами в оконную раму. Разбить стекло? Насколько оно прочно? С физикой у меня хуже, чем с биологией, если честно. Сила удара, прочность стекла… Оно довольно толстое. Но если быть обеими ногами, с максимальным усилием… — Когда мы приедем, ты позвонишь родителям и скажешь, что с тобой всё хорошо, — он нарушил тишину. — Хорошо? — переспросила я. — Да. Ты скажешь, что сбежала по своей воле, — произнёс, как нечто само собой разумеющееся. — Прямо как моя сестра, правда? — Именно. — А если я этого не сделаю? — А выбор у тебя есть? — Расскажу им правду, они обратятся в полицию, Вас посадят. Или… — я мечтательно закатила глаза. — Я убегу, сама обращусь в полицию, и Вас всё равно посадят. — Ты переоцениваешь наши правоохранительные органы, — усмехнулся он. — Но подумай сама, зачем тебе всё это? Какие-то трудности, заявления, тяжбы, чья-то жалость, родители, вечно сравнивающие тебя с сестрой, отсутствие друзей, косые взгляды… Стоит ли к этому возвращаться? — Я вернусь не к этому, — «я вернусь к Мише» — тут же додумала я, но побоялась произнести это вслух. Не хочу, чтобы он полоскал имя Миши. Да и вообще: я осознала, что моя жизнь была вполне пристойной, а большинство проблем я раздула. Всё пошло по наклонной как раз тогда, когда я впервые села в его машину… — Поступлю в институт, начну новую жизнь в Москве… — Начать новую жизнь, — передразнил он. — Ох уж эта мифическая «новая жизнь». Все о ней мечтают, да мало кому удаётся ухватить. Столько разговоров, усилий, проблем, а в итоге? Жизнь всё та же. Старая жизнь тащится за тобой, как хвост за змеей. Хренов философ. — Хорошо… — выдохнула я. — Ну, а какое продолжение старой жизни ждёт меня, если я останусь с Вами? — Не хуже того, что может случиться при другом раскладе, — пожал он плечами. — Но есть бонус: не нужно будет ничего решать, ни о чём заботиться. Просто делай, что я говорю и всё. Или не делай… Только оставайся рядом. — Сама по себе я Вас не слишком-то забочу, раз уж на то пошло, да? Если задуматься, Вы ведь осуществляете надо мной насилие. Я, вроде как, Вас ненавижу. Вас это не смущает? — меня удивляло его отношение к жизни. К моей жизни. Будто я не человек, а кукла тряпичная. — Ничуть, — абсолютно бесстрастный голос. — Что же мне нужно сделать, чтобы Вы смутились? — у меня чуть ли не челюсть свело от злости. — А ничего. Смущение — глупое чувство. Оно мне не свойственно. — А сказать, какое чувство Вам свойственно, причём сверх всякой меры?! — я встретила его равнодушный взгляд в зеркале заднего вида. — Скажи, если тебе хочется. — Самолюбие, — я выплюнула это слово, как жвачку. Он лишь ухмыльнулся. Я попала в точку. Его отстраненность и холодность от сознания владения и собственного превосходства просто выводили меня из себя. Хотелось сделать ему больно. Конечно, я могла снова начать говорить о сестре. Но теперь я знала, насколько его выводит из себя правда. И я опасалась за свою жизнь. Хотелось сбежать, но не было возможности. Его жестокость порождала резонансную волну — жестокой становилась я. Мне хотелось любым способом сбить с него спесь: обмануть его ожидания или унизить. Хотелось никогда больше не видеть его, но при этом знать, что он страдает. Если он вообще на это способен. Всё чаще меня посещали сомнения в наличии у него в груди органа, качающего кровь. Будто его оттуда вырезала и унесла с собой в могилу Лиза. Также было похоже, что и в моей груди что-то рассыпается. Солнце начинало клониться к закату. Я почти не бросала взгляд за окно — примелькавшееся полотно леса утомляло. Но вдруг я обнаружила, что деревьев больше не видно. Я приподняла голову: населенный пункт. Одна из тех деревень, что разбросаны по обе стороны от шоссе. Следом должна быть ещё одна, потом другая, а толку… Обычно я не обращала внимания на дорожные знаки, так как плохо в них разбираюсь, но тут я увидела вещь крайне меня заинтересовавшую — указатель «Пост ДПС — 400 м». Пост ДПС? Это вроде дорожной полиции, может, они смогут хоть как-то помочь. В любом случае, если привлечь их внимание, они наверняка захотят провести проверку или что-то в этом духе. Другого плана у меня не было. Я приготовилась. Ступни вновь лежали на раме. Бить изо всех сил. Бить. Когда этот пост будет рядом. Я с замиранием сердца вглядывалась в пролетающие мимо постройки. Только бы не пропустить. Дыхание участилось. Главное, чтобы он не заметил, что я хочу делать. И вот он — спасительный пост. Рядом стоят эти чудесные, распрекраснейшие люди в фуражках и с дорожными жезлами. Их вид ещё никогда не вызывал у меня такой эйфории. Разбить стекло. Они должны заметить. Разбить. Когда мы поравнялись с постом, я со всей силы ударила ногами по стеклу. Удалось! Оно действительно разбилось. Осколки поранили мне ноги, кровь закапала на сидение, а мне хотелось смеяться. Я закричала что-то в духе «спасите-помогите». Он от неожиданности резко выкрутил руль, и машина сильно вильнула в сторону, чуть не столкнувшись со встречной. — Ты что, чокнулась? — единственное, что он воскликнул. Кажется, его голос ещё никогда не звучал более взволновано, как приятно. Я чокнулась? Странный вопрос. Не я же его похитила. Всё это представление около поста ДПС, конечно, не осталось незамеченным. Раздался и свист, и крик и даже жезлом вслед нашей машине замахали. Ему просто пришлось съехать на обочину. А к нам направился дорожный инспектор. Я была готова расплакаться от счастья. — Послушай, не глупи, — тараторил он, глядя в боковое зеркало на приближающегося человека в форме. — Сиди молча. — Нет! — я пододвинулась к передним сидениям. Пораненные ноги ужасно заболели, но я сдержала слёзы. Мне повезло, что я не боюсь крови. — Я всё ему расскажу. Я с Вами всё равно не останусь. — Пока он не подошёл, одумайся, — он был в панике. — Если ты о той истории про Нину, то я всё придумал — это ложь. — Каждое Ваше слово — ложь. — Пока не поздно, прими правильно решение. Я ведь люблю тебя! — он посмотрел на меня так, как раньше никогда не смотрел. Умоляюще, без издёвки, без злого умысла. Или мне так показалось? Мне вдруг стало его так жалко, что захотелось крикнуть «поехали» — и умчаться дальше. Кто он, по сути? Несчастный, одинокий, сумасшедший человек. Может, он просто не отдаёт себе отчёта в своих действиях? У меня действительно была возможность спасти его и всё уладить. Мне действительно было жаль его — ненависть, как рукой сняло. Но я поступила правильно. Снова простить его — было бы безумием. — Сержант Агафонов, — у водительского окна появилось мясистое лицо в фуражке. — Почему вы создаёте аварийную ситуацию на дороге? — Помогите мне! — я высунулась из разбитого окна. — Меня украли и удерживают силой, я ранена, я несовершеннолетняя! Сержант бросил на меня недоумевающий взгляд. Подобного рода происшествия явно не входили в перечень его каждодневных обязанностей. — Не слушайте её, она не в себе, — директор улыбался, как заправский рубаха-парень и уже доставал из бумажника красные купюры. — Договоримся… — Нет, пожалуйста! — я чуть ли не наполовину высунулась из окна. — В этой стране есть вообще правосудие?! Спасите, он же маньяк! Он украл меня и везёт непонятно куда! Мои родители ищут меня! — я тянула к сержанту окровавленные руки. Видимо, это произвело на него сильное впечатление. Он отступил на пару шагов. — Документы покажите… — он растерянно уставился на директора, получив его права. — Паспорт тоже покажите, пожалуй. Так… И кем Вам приходится эта девушка? Её документы тоже. — Это моя племянница, она больна, проявите понимание… — он всё ещё пытался всунуть сержанту деньги. — Документы девушки покажите… — Там, в бардачке он прячет мой паспорт! — Давайте договоримся… Сержант покрутил мой паспорт в руках, ещё раз рассмотрел права. А потом взял рацию и вымученно выговорил в неё: — Андрей, вызывай следственников, тут муть какая-то… — он вздохнул. — Покиньте машину и пройдите за мной в участок. Потом всё закрутилось, как в водовороте: в участке мне обработали раны, расспрашивали во всех подробностях, как произошло похищение, позвонили в следственный отдел моего города (родители там уже, конечно, всех достали), позвонили и домой… Я, наконец-то, услышала мамин голос. Она ревела так, что невозможно было разобрать ни слова. Меня уверили, что скоро меня отвезут к ней. И я успокоилась. Действительно впервые за долгое время по-настоящему успокоилась. Я видела, как на него надели наручники. Слышала, как он полностью признал свою вину. Заметила, как он улыбнулся мне на прощание. Улыбнулся. Так странно. Что слилось в этой улыбке? Горечь утраты? Ускользнувшая мечта? Скрытая угроза? Непонятная мне ирония? Я не знаю. Он просто улыбнулся. Нет, не так, конечно. Он не улыбался. Ухмыльнулся. Будто сказал: «Ты сделала неверный выбор. Ты пожалеешь. Ты сама вырыла себе яму. Я тут не причём». Но я знала наверняка, что приняла единственно верное решение. Я ошибалась. Много раз. Я ошиблась в самом корне, ещё в прошлом году, когда он впервые заговорил со мной во фривольной манере. Мне хотелось очнуться. Проснуться от своих ошибок. Встать в семь утра в ноябре. Прямо на следующий после похорон день. Пойти в школу. Отсидеть нудный урок биологии. Задержаться после. — Почему отсутствовала вчера? — это был бы вполне резонный и будничный вопрос директора и учителя. — На похоронах была, — просто ответила бы я. — На чьих? — это было бы просто человеческое любопытство. — Сестры, — ответила бы я, также без тени грусти. — Разве Вы её не помните? Она училась в этой школе. — Нет, пожалуй, не помню, — ответил бы он. И это оказалось бы чистой правдой. Какая прекрасная частица «бы».