Большая разница
20 января 2016 г., 01:51
«Ведь песню можно сочинить, а жизнь нельзя»
Лиза отлично выспалась, несмотря на то, что еще вчера вечером хороший сон в условиях коммуналки казался ей невероятным. Но ночные посиделки, ожог, полученный в душе, и принятый для его обезболивания бокал вина благотворно сказались на настроении и самочувствии девушки. Она даже загадала перед сном, как полагается: «На новом месте приснись жених невесте!» — правда, снился ей почему-то Репнин, и Лиза полностью разочаровалась в старинных гаданиях. Ночное происшествие в очередной раз убедило девушку в том, что между ней и Платоновой с Пеньковой — огромная пропасть, и составляет ее не только и не столько разница в воспитании и образовании, сколько сотни бытовых факторов, которые она прежде не принимала во внимание. Елизавета Долгорукая была воспитана как множество девушек ее положения. Она понимала, что на характере человека сказываются психологические травмы и стрессы, пережитое прошлое и опыт. Но она не предполагала частью такого опыта житейские неурядицы вроде неисправного смесителя или душа, из которого в любой момент может хлынуть кипяток, отсутствия поутру горячей воды и отсутствия воды в принципе на протяжении длительного времени. Отсутствия крова и пищи. Нет, не голода, когда нечем наполнить желудок, а того мерзкого положения, когда ты в любую минуту можешь скатиться за ту самую черту бедности, к нищим, и экономишь, экономишь на всем. Раньше Лизе казалось, что Анне и Полине всего хватает, и лишь попав в их дом, осмотрев его пристрастно и внимательно, она осознала, что они лишь «держали марку», не выдавая своих проблем, чтобы не опозориться перед знакомыми. Чтобы их не жалели, не считали жалкими. Она не задумывалась прежде, каково жить под одной крышей с ненавистным тебе человеком, зависеть от него, терпеть нападки и все же сдерживаться — при крутом-то нраве Пеньковой! — до тех пор, пока алкоголь не выявит истинные чувства и мысли, просто потому, что сейчас иначе нельзя. Некуда. Таковы реалии. А ведь это каждодневный стресс, и понятно теперь становилось, отчего банка китайской «Балтики» была необходима Полине каждый вечер. И страшно было подумать, что спустя несколько лет Полина — эта королева, гордая, красивая, умная — может попросту спиться, не выдержав постоянных передряг, унижения и злобы, которую ее сердце рождало обильно и щедро в ответ на неласковость окружающего мира. Пусть ее и Анны проблемы казались мелочами со стороны, но теперь, взглянув вблизи на жизнь батрачек брата, Лиза поняла, что этого слишком много для человека. И ее удивляло, как Анна еще не пристрастилась к алкоголю. Раньше Лиза не задумывалась о том, что кроме тонких и высоких материй на формирование личности любого человека оказывают значительное влияние условия его каждодневного существования, просто потому, что сама никогда не знала подобных затруднений. Она обманулась сходством своих и Анны предпочтений в литературе и музыке и лишь из этого сделала вывод, что и все иное у них тоже будет схоже. Но так не могло быть между дочерью успешного предпринимателя, обучавшейся в элитной школе, а затем — в одном из ведущих университетов, окруженной заботой и вниманием на протяжении всей жизни и впервые ошпарившейся водой накануне, и сиротой, для которой обычным кругом общения были детдомовские мальчишки, рабочие и жильцы коммуналки, для которой такие ожоги были частью бытия. Обработав рану Лизы, Анна сказала просто: «Ничего. Синтомицином пару дней помажь — и все», — и это не было безразличием к судьбе товарки. Просто она не видела для себя в такой травме ничего особенного. «Поболит и пройдет» было их с Полиной обычной реакцией на любые удары судьбы, от ожога и ушиба до унижения их человеческого достоинства. Им просто некогда было задумываться о том, что все это необходимо пережить. Им некогда было осмысливать свои неудачи, которых и так было слишком много. Если бы девушки переживали их все, как показывают это в кино и пишут об этом в романах, то они остановились бы еще пять лет назад. А они намерены были двигаться только вперед. Поэтому они редко плакали от слабости, крепко сжимали зубы от обид, громко смеялись и пели, и тихо, неслышно, вздыхали, если было совсем невмоготу. Иначе было нельзя. Иначе большой, прекрасный и жестокий мир поглотил бы их, переварил и выплюнул. Это подруги поняли очень рано.***
Понежившись немного в постели и потрепав по голове спавшую рядом подругу, растормошив ее, Полина вскочила на ноги и подхватила с пола брошенные там накануне шортики. Мгновенно заскочила в них и, опершись коленом о край кровати, с силой потянула за полотно штор, отдернув одну половину занавеси и впустив в комнату свет холодного ленинградского солнца. — Все, подруги, подъем! — провозгласила она бодрым голосом, уже включая ноутбук, из которого вскоре зазвучала сильная и проникновенная, поразительно знакомая, мелодия фортепиано. — Модестович должен через час заехать, так что шагом марш в душ. Лиз, смотри, осторожнее в этот раз. Воду пропусти. И она выбежала из комнаты, на ходу разминая мышцы, совершенно трезвая и по-всегдашнему боевая, словно и не выпила вчера половину бутылки вина в одиночку и не плакала втихомолку над судьбой глупой, несчастной Джейн Остен. Анна проводила подругу сонным взглядом и протяжно, жалобно зевнула. «Полинка, неугомонная…» — промелькнуло в голове. И, выпрямившись, потянувшись, девушка взяла свои шорты, аккуратно сложенные на краю кровати. Улыбнулась озадаченной Лизе, глаза которой неожиданно стали невероятно большими и зеркальными. — Доброе утро. Ты еще можешь потянуться. Полинка душ на час займет. Через десять минут будет завтрак, — и вышла из комнаты, на ходу закручивая длинные волосы в тугой пучок. Лиза соскользнула с кровати и, приблизившись к окну, расшторила его окончательно, обнажив два ряда стопок книг, аккуратно накрытых разовой скатертью. Даже не задумавшись о том, насколько это прилично, она забралась на кровать Полины и уселась там, изучая надписи на корешках. Весь цвет советской послевоенной классики и множество познавательных трудов о природе, астрономии, географии и медицине, археологии и истории — это было то, что Лиза меньше всего ожидала увидеть в розовой комнате. А пометки на полях, сделанные неразборчивым, но аккуратным почерком Пеньковой, заставили девушку забыть и о завтраке, и о предстоящей поездке. Она даже не заметила, как пролетело время. — Тебя родители не учили, что читать чужие записи нехорошо? — вдруг раздался над самым ее ухом подхриповатый голос Полины. Лиза невольно вжала голову в плечи и осторожно оглянулась на девушку. Та стояла за ее плечом уже одетая и причесанная, и две ровные, богатые косы лежали у нее на груди, поблескивая медью в свете холодного солнца, а синие глаза смотрели на Лизу пристально и серьезно. Лиза опустила взгляд, скользнув им по тяжелой, изукрашенной цветным стеклом, пряжке ремня Полины. Она как раз читала очень личные записи на полях одной из книг. Записи, схожие с дневниковыми, до того они были откровенны и искренни. И хотя родители, конечно, учили ее не влезать в чужую личную жизнь, но Лиза просто не смогла остановиться, начав читать их. Пенькова, грезившая мафией и мафиози, размышляла, оказывается, и о смысле жизни, о боге, о справедливости — прямо здесь, на полях книг, написанных уважаемыми, должно быть, ею людьми, потому что реплики девушки звучали, словно часть диалога с ними. Это было не то, к чему готовилась Лиза, отправляясь в дом Анны и Полины. Она их, оказывается, совершенно, совершенно не знала. «Совершенно», — мысленно повторила она, а вслух произнесла тихо, виновато, но настойчиво: — Можно, я возьму это почитать? Пенькова бросила скользящий взгляд на книгу в ее руках и болезненно усмехнулась. Это еще в училище было прочитано и написано. Так наивно и глупо! — Да читай, — откликнулась она равнодушно. — Ничего интересного там нет. Собирайся, давай, Модестович через полчаса будет. Она развернулась и ушла, оставив Лизу в оцепенении, с раскрытой книгой в руках, редкая страница которой не была исписана на полях крупным, угловатым почерком — быстро, эмоционально и четко. Так и звучали эти слова, даже спустя годы. «А Булгакова-то она ненавидит», — подумала Лиза рассеянно, взглянув в разворот, исчерканный примечаниями Полины. «Собачье сердце» было перемечено от начала до конца. Перемечено горячими протестами человека, не понимавшего, как это: одному иметь много комнат, а другим — ни одной, — и как это: думать о коврах, когда перед тобой — люди, которые могут простудиться и, при тогдашней-то медицине, умереть. «Живые люди!» — должно быть, семнадцатилетняя Полина так жала на ручку, выписывая эти слова, что пропечатала их на нескольких страницах. Лиза закрыла книгу и, положив ее на кровать рядом с собой, свесив на пол босые ноги, надолго задумалась. Она никогда не воспринимала сочинения Булгакова таким образом. Она видела в них другое. Что-то умное, философское, что-то над повседневной суетой, рожденное разумом человека, который, несомненно, был умнее и достойнее многих. И только теперь она задумалась впервые о том, что как бы хорош он ни был, сколькими бы достоинствами ни наделила его природа, сколько бы знаний ни приобрел он за свою жизнь, став прекрасным, талантливым и зорким сочинителем, а только он не любил людей. «Ни капельки не любил», — вздохнула Лиза сосредоточенно и грустно. И именно это Полина ставила ему в вину своими записями. Не ценила Пенькова, оказывается, ни ума, ни таланта, ни гения, если за ними не было доброго человеческого сердца. «Кто бы мог подумать!» — быстро собравшись, Лиза бросила в свою сумочку роман Леру и осторожно положила рядом с ним «Собачье сердце». Она собиралась очень внимательно перечитать это произведение в этот раз. А «Призрак оперы» ни Анне, ни Полине не был интересен. Еще накануне, после слов Шуллера об этой книге, посмурнев, Пенькова оттолкнула от себя том, бросив коротко, негромко и непримиримо: «Я лучше „Крестного отца“ перечитаю», — и Анна тоже не взяла ее, загрустила над вином, всматриваясь в свое хрустальное отражение на дне чашки. Ей нравились глупые романтичные комедии, манга жанра седзе и женские романы. Платонова любила обманываться всем этим, расцвечивая красками чужой радужной жизни серость своего существования. Но она всегда сохраняла понимание того, что все это — ложь, а ее серенькая, неприметная, совершенно лишенная чего-либо необычного жизнь — реальность, действительность, в которой обманываться допустимо лишь во время вечернего киносеанса, но не долее.
