Свой вариант

— Вы напрасно, господа, ходите без калош. Во-первых, вы простудитесь. А во-вторых, вы наследите мне на коврах. А все ковры у меня персидские. («Собачье сердце», М. Булгаков)

      Если разделять российских интеллигентов не по степени вшивости, а по классовому и пространственно-временному признаку, то Сергея Степановича Оболенского и Ивана Ивановича Корфа можно было бы отнести к постсоветским капиталистам первой волны.       Воспитанные в обеспеченных и благополучных семьях, они получили прекрасное образование. А природная любознательность и способность к саморазвитию позволили им овладеть обширными познаниями во многих областях. И несмотря на то, что судьбу свою оба давно и прочно связали с банковской сферой, интересы их были намного разностороннее.       Всю жизнь они не переставали учиться, удивляясь и восхищаясь красотой и многообразием окружающего мира. И время, и значительно возросшее к двухтысячным благосостояние тому способствовали. Сергей Степанович и Иван Иванович много путешествовали, причем не только по работе. Да и свои рабочие командировки они умели организовать так, чтобы культурная составляющая в них уравновешивала деловую. Зачинателем всех проектов обыкновенно выступал Сергей Степанович, а Иван Иванович охотно поддерживал его. К середине жизни им обоим хотелось отвлечься от цифр, курсов и политики, без которой в банковском деле — никуда, и заняться чем-нибудь более приятным и увлекательным.       Они разбирались в классическом, официальном и неофициальном советском и малопонятном современном искусстве и странно, но оба могли по-русски и вполне ясно дать определение явлению перфоманса. Высоко ценили мастеров эпохи Возрождения и не менее — русских живописцев девятнадцатого века; отдавали должное таланту тех, кто пришел им на смену. Сергей Степанович без подготовки мог прочесть содержательную лекцию о жизни и творчестве Шагала, Рериха, Пикассо или Модильяни. Они понимали, отчего так ценятся инсталляции Ильи Кабакова, двулицые портреты Олега Целкова и черно-белые фото Арнольда Ньюмана; знали, чем выделяются из массы других техники Юло Соостера, Артура Фонвизина и Анатолия Каплана, и всегда были в курсе последних событий в мире живописи.       У них раньше, чем у всех знакомых, появлялись скандальные и не очень книжные новинки, а собранию классический литературы Ивана Ивановича позавидовал бы самый заядлый книгочей. Старший Корф любил рассуждать, и его увлечение литературой, должно быть, происходило из этого. Иван Иванович мог бы поспорить с любым критиком в знании классиков, но он не любил такие разговоры в силу мягкости характера и природной неконфликтности, и потому на протяжении тридцати с лишним лет их знакомства — еще со времен института — Сергей Степанович оставался главным его слушателем и собеседником.       Вместе они посещали культурные фестивали, театры и выставки, всяческие бьеннале, камерные концерты и творческие вечера, принимали участие в судьбе молодых артистов и даже помогали в организации одного телевизионного шоу. Кроме того, оба живо интересовались общественной жизнью и оказывали содействие различным социальным организациям.       Как банкирам удавалось вести столь насыщенную и разнообразную жизнь, не понимал никто, но, должно быть, им просто была присуща естественная гармоничность характера. Андрей даже завидовал их активности. Но иногда Корф с Оболенским бывали слишком уж деятельны. Вот и в этот раз, как и предполагал молодой человек, они появились в Ленинградской области не просто так. С поиском талантливых исполнителей для проекта Шишкина это, правда, никак не было связано. «И на том спасибо!» — про себя улыбнулся Андрей, выслушивая полную энтузиазма речь Ивана Ивановича об их с Сергеем Степановичем планах на лето.       Владимир пил кофе, смотрел в окно и едва заметно вздыхал. Отец почему-то всегда выбирал его офис в качестве места встреч во время пребывания в северной столице, а это несколько тормозило работу. Но не укажешь ведь на дверь родному отцу? Оставалось вздыхать и терпеть.       Мужчина бросил взгляд на разложенные на столе документы. Шуллер особой аккуратностью не отличался, да и почерк у него был такой, как будто он школу со второго класса прогуливал, и грамматических ошибок тьма — «Хоть цитатник составляй», — однако же, факт остается фактом: его бессовестно обманули. «Ладно еще совесть. Совесть — понятие устаревшее, — подумал Владимир, мрачнея, — но хоть бы осторожность какая-нибудь. Не думал же он, что я этого нигде не перепроверю?»       В дверь постучали, и, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы увидеть шефа, в кабинет заглянула Ольга. Тихонько цыкнула, поманив Владимира, и тотчас скрылась снова. Молодой человек кивнул Андрею и вышел в приемную. Калиновская не стала бы прерывать его общение с отцом без веской на то причины, поэтому он сразу забеспокоился.       — Что такое, Оля? — спросил он, прикрыв за собой дверь.       Женщина капризно поджала губы.       Она была высокая, статная, с прозрачными голубыми глазами, холодными и надменными, от взгляда которых Владимиру временами даже становилось не по себе, с роскошными каштановыми волосами, светлым, солнечным от веснушек, округлым лицом. Красавица. И что она делает у него в фирме, Владимир не очень хорошо понимал, но был рад, что она здесь, а не на подиуме, где ей самое место. Ольга Калиновская была прирожденным организатором, и лучшего ассистента для себя он не мог и пожелать.       — Снова из бюро, — произнесла женщина недовольно. — Володь, ну, прими ты ее, бога ради. Достала уже ходить.       И, сказав так, она снова сердито насупилась, ожидая ответа начальника. Владимир улыбнулся. Действительно, с его стороны было не благородно заставлять девушек мучить друг друга, но Шуллер считал очень медленно, и он лишь недавно получил окончательный результат.       — Скажи, что нам не подходят эти условия, — произнес он. — Я нашел место, где мне предложили лучшую цену.       Ольга вздохнула с облегчением.       — Окей. Так и скажу. Еще кофе? — улыбнулась она благосклонно.       — Пожалуй, — согласился Владимир, открывая дверь кабинета.       Судя по всему, разговор Ивана Ивановича и Андрея был далек от завершения. В сферу интересов старшего Корфа, кроме всего прочего, входила забота о воспитанниках одного из детских домов Ленинградской области. Причем они с Сергеем Степановичем не желали ограничиваться денежной поддержкой заведения и организовывали для детей выезды в театры и музеи, путевки к морю и другие развлекательные и познавательные мероприятия, привлекая к ним и знакомых, и даже малознакомых людей.       В этот раз, рассчитывая на благоприятный прогноз погоды и высвободившееся в графике время, они собирались устроить поездку на природу. И почему-то они решили, что Андрей тоже захочет принять участие в этой затее. Владимир посмотрел на друга и тихо вздохнул. Сопровождение толпы подростков к озеру определенно не входило в его планы на выходные, но Андрей никогда не мог отказать Ивану Ивановичу, и тот без зазрения совести пользовался этим.       — Соглашайся, Андрюша! — беспечно смеялся он. — Грех сидеть взаперти в такое чудесное время. Поедем к озеру, устроим шашлыки на природе! А? Володя?       Он обернулся к сыну, ища у того поддержки, но Владимир сердито нахмурился в ответ.       — Я так понимаю, ты хочешь детей из старшей группы взять? — уточнил он. Иван Иванович закивал, и молодой человек добавил мрачно: — Уверен, что справитесь?       На лице Ивана Ивановича отразились и разочарование, и растерянность, и даже испуг, причины которых Андрей не мог понять, как, впрочем, и смысла вопроса Владимира.       — Володя, что ты, в самом деле? — неуверенно протянул Иван Иванович, медленно поворачивая чашку с кофе в руках. — Это же дети! Не преступники какие-нибудь.       — Я в этом участвовать не собираюсь, так что мне все равно, — ответил Владимир холодно.       Андрей сосредоточенно свел брови, осмысливая слова обоих Корфов. Верно: в старшей группе уже совсем взрослые ребята, с которыми трудно будет сладить, если они разойдутся. «Тем более, агрессии в них действительно больше», — подумал он, вспомнив Пенькову, взрывной характер которой пугал всех рабочих на базе. Должно быть, Иван Иванович и сам предполагал, что провести с этими детьми, которые на самом деле были уже совсем не дети, поездку к озеру будет довольно проблематично, поэтому слова сына произвели на него такое сильное впечатление.       — Я думал, мы могли бы весело отдохнуть. Я хотел и Сережу, и Лизу с Сонечкой, и Анну с Полиной пригласить. Но раз вы оба против… — уткнувшись поблекшим взглядом в чашку, пробормотал он.       Он выглядел совершенно подавленным, и Андрею стало жаль старика. В конце концов, тот просто хотел порадовать сирот, а его искренняя отзывчивость всегда нравилась молодому человеку.       — Погодите, Иван Иванович! — быстро возразил он. — Я не сказал, что против. Но Володя прав, нужно подготовиться, как следует. Хотя если там будут Пенькова с Платоновой, я буду чувствовать себя спокойнее. Надо еще Карла Модестовича прихватить в счет отработки провинности, — он улыбнулся и обернулся к другу. — Володь, а ты точно не хочешь поехать с нами? Озеро, шашлык, песни под гитару?       — Я — точно нет, — откликнулся тот со снисходительной улыбкой.       Снова Андрей не выдержал натиска отца. Этого следовало ожидать. С таким характером ему на роду написано всю жизнь подстраиваться под других.       — А жаль, — протянул Андрей задумчиво, уже прикидывая, как освободить субботу, что сказать о внезапной поездке домашним и как уломать Пенькову.

***

      По пути на базу Андрей раздумывал о деталях предстоящей поездки. Он сожалел об отказе младшего Корфа от участия в ней не только потому, что дорожил его компанией, но и потому, в большей степени, что без Владимира и Миши, который столь удачно для себя откомандировался во Владикавказ, весь груз ответственности за предприятие ложился на него. А быть ответственным за десяток подростков самого проблемного возраста — та еще головная боль. Однако Наташа и Соня приняли идею с восторгом, и, по крайней мере, это радовало молодого человека. «А если присоединятся Забалуев и Штерн с семьями, будет уже не пикник, а паломничество к озеру, — улыбнулся он довольно. — Может еще и неплохо дела сложатся».       Выйдя из автомобиля, Андрей окинул хозяйским взглядом территорию базы. Все как всегда: из ангаров доносится привычный шум и дребезжание установок, время от времени слышны недовольные крики мастеров и рабочих, а за распахнутым настежь окном приемной бесперебойно трещит компьютер. Судя по тому, с каким усердием Лиза лупит по клавиатуре, Репнин уже сообщил ей об отмене планов на выходные.       Андрей остановился рядом с дымящими у сторожки инженерами и мастерами. Лиза развернула на предприятии масштабную антитабачную кампанию, и мужчины перекочевали от администрации сюда — под защиту Григория и Степана, которым были не страшны даже самые ярые активистки.       Пожав подчиненным руки и жестом отвергнув сигареты, молодой человек присоединился к разговору. Он, может быть, и прошел бы мимо, но тема беседы была слишком злободневной и болезненной для всех без исключения курильщиков ООО «Бетонпроект», и хотя сам Андрей к таковым не относился, но послушать жалобы притесняемых был не прочь. Жаловался в этот раз Андрей Платонович, и молодой человек, даже не вслушиваясь в его речь, решил, что это Лиза снова учинила какие-нибудь гонения. «Нет ей спокойной жизни!» — подумал он, сочувственно глядя в усталое, осунувшееся лицо инженера.       — И тогда она мне говорит, — произнес Забалуев невыразительно, — «Папа, но ты же импотентом стать не хочешь?»       Штерн поперхнулся дымом, а старший мастер смены едва не выплюнул сигарету. Повисло напряженное молчание: мужчины даже не знали, как реагировать. И одному Шуллеру ситуация казалась забавной — наглец щурился в ухмылке и перекатывал языком медленно тлеющую сигарету.       Выдохнув сизое облачко, Андрей Платонович продолжил обреченно:       — Все это при младших и Глафире, разумеется. Я ей: «Сашенька, деточка, да кто тебе такого наговорил?» А она: «Всемирная организация здравоохранения!» Дескать, достоверно ничего не известно, но процентов десять импотенции — от курения, это точно. Господи! — простонал он. — Я за этим деньги в фонд школы плачу, а? Чтобы они на всяких там доп. занятиях моих детей против меня настраивали?       Взгляды слушателей отразили глубокое сопереживание судьбе коллеги. Инженеры и мастера в ООО «Бетонпроект», в основном, были семейные, и участь Забалуева могла грозить любому из них. При такой постановке вопроса даже беспощадный террор со стороны «женсовета», организованного Лизой Долгорукой с единственной целью: лишить курящих работников последнего утешения в жизни, — казался не столь страшным злом. «Это ничего, если мозги промывают на работе, но если дома начнется…» — Илья Петрович задумчиво посмотрел на сигарету в своей руке.       — Заботливая у Вас дочка, Андрей Платонович! — высунувшись в окно по пояс, крикнула Лиза. — Давно бы так! И нечего прятаться по углам! Я вот сейчас сообщу Вашей супруге о нарушении режима, — девушка скрылась в приемной, и оттуда послышался ее звонкий, задорный голос: — Варвара Петровна! Где дело Забалуева?       — Лизавета Петровна! Смилуйтесь! — отчаянно взмолился инженер. — Ведь не курю же ни дома, ни в машине, после семи уже не курю и на выходных тоже. Только на работе!       — Сжальтесь, Лизавета Петровна, — со смехом поддержал его Шуллер. — Не лишайте последнего.       Андрей печально вздохнул. Всегда бывший бодрее и энергичнее всех, сейчас Забалуев представлял собой жалкое зрелище. Он даже не пошел за Лизой, чтобы остановить ее. «Хорошо, видать, от жены досталось», — догадался молодой человек и, обойдя постройку, заглянул в окно бухгалтерии.       — Добрый день, Варвара Петровна, — поздоровался он с возвышающимся над кипой бумаг аметистовым гребнем и шепотом пригрозил сестре: — Лиза, кончай хулиганить! Человек и так на последнем издыхании. Ты тут еще.       — Здравствуйте, Андрей Петрович, — откликнулась Варвара и оглянулась на девушку, взобравшуюся на табурет и шарящую по полке с делами сотрудников. — Действительно, Лиз, успокойся. Вы и так уже всех мужиков в сторожку загнали.       Поставив на место только что взятую с полки картонную папку, девушка обернулась и, скрестив руки на груди, бросила на брата дерзкий взгляд.       — А вот нечего потому что! — заявила она.       — Содержательное обоснование, — усмехнулся Андрей и добавил серьезно: — Все, Лизавета, оставь Андрея Платоновича в покое. Ему и без твоих выволочек несладко.       Лиза надулась, но спорить не стала и соскочила на пол, а молодой человек вернулся к воротам. Мужчины у них продолжали курить и вздыхать. Один Шуллер, на правах холостяка, посмеивался. Остальные Забалуева отлично понимали. Все-таки ситуация у него сложилась, что называется, не приведи бог.       — Кури, кури, Андрей Платонович, — произнес Штерн участливо. — Мы не выдадим. Но как уж до конфискации дошло?       Выбросив окурок, Забалуев взял новую сигарету и продолжил свой горестный рассказ.       — Все Алешка! Сам не знаю, как такого маменькиного сынка воспитал, — вздохнул он. — Все, что ни случится, матери докладывает. И тут, пока Саша мне мозги полоскала насчет активного и пассивного курения, он признался, что с какими-то мальчиками из шестого класса пробовал, — он вздохнул и надолго смолк. — Не понравилось. А Глафире же не докажешь, что это не я ребенку дурной пример подал! Да и где мне было подать? Дети вообще не видят, как я курю! — воскликнул он возмущенно и снова сник. — Короче говоря, результат один: теперь у нас дома не курит никто. Нигде. Никогда. А если кто закурит — получает от матери, — мужчина пожал плечами, вызвав у Шуллера приступ гомерического хохота этим беспомощным жестом. — Сигареты показательно выбросили. И Саша до двенадцати ночи нам с Алешкой лекцию о вреде курения читала, — закончил Андрей Платонович убито. — Я думал, с утра куплю. Глафира последнее желание разрешила, ну я и пожелал накуриться в последний раз. Так старшие со мной до выезда проехали! В машине все облазили: заначку вынули, обнюхали все. Серьезно взялись за мое перевоспитание. Неблагодарные.       Мужчины вздохнули почти хором, а некоторые мысленно согласились с рассказчиком. «Вот, расти их, холь, лелей и получи в итоге! А уж как своих девчонок Андрей Платонович балует… — с губ Штерна сорвался тихий стон. — Предательницы!»       Поговорив еще немного о несправедливости жизни, гнете супруг и неблагодарности детей, мастера разошлись. Шуллер отсмеялся, наконец, и внимательно посмотрел на Забалуева, который все никак не мог накуриться. «Неужели смирится? — пронеслось в голове, и мужчина передернул плечами, прикинув на себя роль примерного мужа. — Да ну, ни в жизнь бы!» Но Андрей Платонович, судя по всему, твердо намерен был расстаться с никотином и на полную использовал свой последний день, искурив у Штерна уже полпачки сигарет.       — Вот что женщина способна с мужиком сотворить! И ведь нормальный мужик. Сразу и не скажешь, что подкаблучник, — произнес Шуллер удивленно и добавил тише, для себя: — Никогда не женюсь.       Забалуев окинул его скептическим взглядом и глубоко, сосредоточенно затянулся.       — Женишься, Карл Модестович, — произнес он убежденно. — Найдешь подходящий каблук и женишься — никуда не денешься, дорогой.       — Исключено! — весело запротестовал Шуллер. — Моя постылая свобода мне не настолько опостылела!       И он направился к ангарам, на ходу раскуривая очередную сигарету. Против его упрямства были бессильны любые методы активисток-антитабачниц, и до сих пор Шуллер оставался единственным человеком на базе, который курил, где ему только вздумается и сколько влезет. Курил он, надо заметить, не переставая, и этим безумно злил и Лизу, и остальных девушек из «женсовета».       Штерн покачал головой. «Не понимает Карлуша, что подкаблучники — самые счастливые мужики», — подумал он, глядя в спину товарищу. Тому навстречу как раз попалась Пенькова, и Шуллер принялся подшучивать над девушкой, клянясь, что вот на ней бы он женился, и любил бы ее всеми фибрами души, что бы ни означала эта загадочная фраза, и зацеловал бы до смерти, не будь она такой колючкой.       — Шел бы ты лесом со своей любовью, Карл Модестович, — откликнулась та угрюмо. — Кому ты сдался вообще?       — Неужто совсем никому? — усмехнулся мужчина, преграждая ей путь.       Полина остановилась, дожидаясь Анну, и внимательно посмотрела ему в лицо честными, злыми глазами.       — Да уж точно не мне! — произнесла она, наконец, и, отвернувшись, пробормотала сердито: — За километр куревом разит, а туда же — целоваться!       Шуллер озадаченно смолк и отступил в сторону, в растерянности поигрывая сигаретой, словно раздумывая над ответом девушки. Штерн крякнул в кулак. Умела все-таки Пенькова огорошить. А ведь, казалось бы, все давно привыкли к ее грубости.       Проследив за взглядом инженера, Андрей тоже заметил девушек.       — Полина! — окликнул он. Работницы обернулись, и Андрей повторил громче: — Полина! Анна! На минуту.       Остановившись у RDK, Шуллер с интересом вслушивался в речь директора. Андрей Петрович намерен участвовать в новом предприятии Корфа? Дети, озеро, гитары? Пенькова в качестве воспитателя? Мужчина усмехнулся и сбил пепел с прогоревшей почти до середины сигареты. И медленно поднял на начальника изумленный взгляд. И он тоже?       — Иван Иванович приглашает всех, можно семьями, — рассказывал Андрей, насколько мог, воодушевленно. — Ну как? Андрей Платонович? Илья Петрович? Вашим, наверное, тоже скучно дома?       — Моим скучать некогда, — мрачно откликнулся Забалуев. — Нет, меня уволь, Андрей Петрович. Все выходные на стройке.       Вспомнив о бесконечном строительстве Забалуева, молодой человек разочарованно вздохнул. Да, точно, Андрею Платоновичу не до пикников.       — Сапожник без сапог, — пробормотал он и с надеждой обернулся к Штерну. — А ты, Илья Петрович?       Инженер развел руками.       — И рад бы, да никак! Девчонок везу по магазинам, а это целый день насмарку. Бери Шуллера, — улыбнулся он, кивнув на товарища. — Пусть повышает педагогический навык.       — Точно, — подтвердил Забалуев. — Он один без обязательств, пусть развлечется за всех, да и с детьми пообщается. Не все ж на чужие сады любоваться, когда-нибудь и свой окучивать придется, — поняв, что фраза прозвучала довольно мстительно, он усмехнулся и добавил более дружелюбно: — Да он и под гитару споет, и девушек развлечет. Лизавету Петровну ведь тоже пригласишь?       — Да, думаю, — откликнулся Андрей растерянно.       Он надеялся на участие Забалуева и Штерна. С ними ему было бы намного спокойнее. Но ни с долгостроем Андрея Платоновича, ни с желанием дочек Ильи Петровича посетить столичные бутики он ничего поделать не мог.       — Конечно пригласит! Странно, что до сих пор еще не пригласил! — показавшись в окне, заявила Лиза, и в следующую секунду она уже приземлилась на клумбу.       Андрей удрученно покачал головой. Выходить в окно стало любимой привычкой Лизы, и он никак не мог повлиять на ее поведение. Девушка показательно игнорировала все его внушения с тех пор, как был подписан приказ о депремировании Шуллера. «Вот ведь поборница справедливости!» — подумал Андрей, посмотрев на нее, и произнес с сомнением в голосе:       — А стоит ли? Ты там снова заведешь свою песню о вреде курения. Отравишь нам весь отдых.       — Договоришься у меня! — горячо воскликнула Лиза, сжав кулачки и наступая на него. — Я вот Наташе расскажу, что ты курильщиков выгораживаешь! Или, может, сам втихаря покуриваешь? — подозрительно прищурившись, предположила она и, привстав на цыпочки, приблизила лицо к лицу брата. — А ну, дыхни!       Андрей попятился от неожиданности. А инженеры медленно перевели взгляды с него на Анну и Полину, которых поведение сотоварки, похоже, совершенно не удивляло, и захлебывающегося хохотом Шуллера. Он не рухнул на землю лишь благодаря тому, что вовремя оперся о гусеницы крана, и теперь Полина прожигала мужчину ревнивым взглядом.       — Так, Лиза, стоп, — опомнившись, улыбнулся Андрей, осторожно отстраняя от себя сестру. Ее бесшабашность хоть и веселила его в большинстве случаев, но иногда она была просто через край. «Как сейчас, например», — подумал молодой человек, посмотрев на подчиненных. — Давай серьезно. Мы едем отдыхать, и твои нравоучения там никому не нужны. Поэтому если собираешься ехать, то, пожалуйста, будь добра уважать право каждого человека поступать так, как ему хочется, если это не вредит окружающим. И насчет курения, кстати…       Он не успел завершить свою мысль. В дискуссию одновременно вступили все девушки.       — Это если не вредит! — хором воскликнули они и заговорили вразнобой, даже не слушая друг друга.       — А насчет курения, то пассивное, чтоб ты знал, намного опаснее! — провозгласила Лиза убежденно.- А дети! Ты о детях подумал? Нам, как бы, еще рожать!       — Вы выкурите процентов двадцать дряни, а остальным нам дышать?! Зашибись расклад! — негодовала Полина.       — Андрей Платонович! — произнесла Анна укоризненно, обернувшись к Забалуеву, который не успел вовремя ретироваться. — Вот у Вас же дети. Ну, как так можно? Ведь им же потом со всей этой отравой жить! У женщин она вообще не выводится. Вы знаете…       Забалуев закрыл глаза и провел натруженными, красными от мозолей пальцами по клочковатым бровям.       — Я знаю, Анечка, знаю. Я вчера всю эту лекцию уже прослушал. Я же всю ночь уснуть не мог. Чувствовал себя царем Иродом. Как будто я и правда кого убил, честное слово, — простонал он.       — Вот-вот! — произнесла Полина сурово. — Задумайся хоть маленько! А то как с автоматами с сигаретами своими…       Андрей Платонович страдальчески возвел глаза к небу.       — Но меня-то вы тоже поймите! — взвыл он глухо. — Тридцать лет стажа! Это же не бросишь просто так.       Анна сочувственно вздохнула. Действительно, Андрею Платоновичу должно быть тяжело, рассудила она. Ей было искренне жаль мужчину, но ведь не курить — правильнее, и для его же детей так будет лучше.       — А Вы попробуйте постепенно бросить, Андрей Платонович, — предложила она, коснувшись ладонью плеча инженера. — Потихоньку. Бросают же люди.       Забалуев выдохнул и посмотрел девушке в лицо. Эта Платонова все-таки была очень хорошая девчонка, и она всегда напоминала ему дочерей. «С Сашей, если так разобраться, у них и разница небольшая. Каких-то там десять лет».       — Спасибо, Анечка, но поздно уже потихоньку, — слабо улыбнулся он. — Абсолютное вето. Последний день — и все!       Девушки переглянулись. Нет, разумеется, они этого и добивались: чтобы курильщики на предприятии прекратили отравлять атмосферу и чужие легкие, — но Забалуев выглядел таким обездоленным и несчастным, что они не чувствовали никакого удовлетворения от достижения поставленной цели.       — Блин! — ругнулась Полина невнятно.       Она не собиралась раскаиваться, поскольку поступала несомненно правильно, но смотреть в глаза инженеру было по какой-то необъяснимой причине неприятно, будто она сомневалась в своей правоте, а такого быть не могло, и девушка отвела взгляд.       Помедлив немного, наблюдая за Андреем Платоновичем, который, похоже, был полностью опустошен последними событиями, Лиза решительно тряхнула золотистыми кудряшками и быстро пошла к окну бухгалтерии, на ходу доставая сотовый телефон из чехла.       — Варвара Петровна, домашний Забалуева продиктуйте! — крикнула она.       — Снова озорничаешь? — с улыбкой поинтересовалась женщина, выглянув в окно.       Но в этот раз Лиза была настроена очень серьезно.       — Ничего подобного! Диктуйте телефон! — приказала она.       Варвара Петровна быстро взглянула на начальника и, поняв, что тот растерян не меньше ее, потянулась за журналом, решив, что лучше устраниться от споров с упрямицей.       Набрав номер, Лиза остановилась под окном, ожидая ответа. Все собравшиеся у ворот наблюдали за ней недоуменными и растерянными взглядами, не зная, чего ожидать. Наконец, Лиза заговорила. Голос ее звучал совершенно иначе, чем всегда. «Как у учительницы», — сравнил Забалуев, вспомнив классную руководительницу старшей дочери. Теперь в ней было не узнать легкомысленную девчонку, которая прыгала в окна и устраивала массовую травлю курильщиков. Каждое ее слово было продуманно и весомо. И спустя пять минут разговора девушка вполне убедила Глафиру Федоровну в губительных и необратимых для организма последствиях резкого отказа от никотина.       — Вуаля! — победно улыбнулась она обескураженным мужчинам. — Отсрочена Ваша казнь, Андрей Платонович, — она пристально посмотрела в глаза инженеру и добавила с веселой усмешкой: — Но только отсрочена! Отучайтесь! — и обернулась к брату. — Это типа был жест доброй воли. Ну?       — Лизавета Петровна… — прошептал Забалуев едва слышно, и на этом его словарный запас иссяк.       Штерн посмотрел в посеревшее от пережитых потрясений лицо коллеги и без слов протянул тому пачку сигарет.       — Мастер трепа, — усмехнулась Анна.       — Ловко! — с уважением протянул Андрей. — Ну, тогда ладно, едешь. Полина, Анна, а вы? — он обернулся к работницам. — Не откажете директору? — Анна оглянулась на подругу, но та промолчала, и Андрей добавил с просительными нотками в голосе: — Иван Иванович очень хотел, чтобы вы поехали.       — А что мне за это будет? — спросила Полина вдруг.       Это прозвучало до того неожиданно и дерзко, что Андрей не на шутку растерялся. Он не представлял, о чем может попросить Пенькова, но по недоброму прищуру темных глаз догадался, что просьба, а точнее требование у нее есть. Да и Лиза заулыбалась вдруг довольно и злорадно. Молодой человек недоуменно свел брови.       — А что ты хочешь? — поинтересовался он осторожно.       Мотнув пушистой косой, Полина вскинула подбородок и расправила плечи. И прямо посмотрела в глаза начальнику.       — Андрей Петрович, почему меня никогда на объекты не ставят? — сказала она. — Я уже сколько раз просилась, а Вы отказываете.       — Разве? — удивленно произнес Андрей. У него относительно Пеньковой была другая информация, но по панике в глазах Штерна и Забалуева молодой человек догадался, что выяснять причину расхождения не стоит, и добавил медленно, с едким смешком: — А мне всегда казалось, что ты нарочно делаешь все, чтобы никогда туда не попасть. Хамишь. Начальство ни во что не ставишь. Да и народ от тебя шарахается. Какая уж тут работа на выезде? Труд, как-никак, коллективный. А ты сорвешь еще весь процесс. Оно мне надо?       — Неправда! Когда я… Кто на меня нажаловался?! — запальчиво выкрикнула Полина.       У нее даже взгляд переменился: стал вдруг растерянным и простодушным. «Как другой человек!» — подумал Андрей и произнес строго, пристально глядя в недоверчивые синие глаза:       — Обещаешь слушаться прорабов и инженера объекта? — Полина сглотнула и кивнула в знак согласия, и он добавил с довольной улыбкой: — Отлично. Тогда с понедельника — на объект. Как раз в Волошово крановщик нужен. Но только смотри мне, Пенькова! Не вздумай там дебоширить. Обещаешь?       Полина снова сглотнула и кивнула второй раз.       — Буду пай-девочкой, — откликнулась она хмуро, но и сквозь вполне естественное для ее свободолюбивой натуры недовольство была слышна радость, близкая к ликованию.       — Хорошо, зайдешь к инженеру, получишь наряд, — произнес Андрей. — Но провести, сама понимаешь, не могу. Ты у нас вроде как разнорабочая. Но если отработаешь лето хорошо, подумаем о переводе, — он улыбнулся и развел руками, обращаясь к Полине и Анне разом: — А в субботу, будьте уж добры, составьте нам компанию!       — Да не вопрос! — рассмеялась Полина.       Анна только пожала плечами. Она понимала, что выглядит по-идиотски сейчас, но не могла согнать улыбку с лица. Поверить трудно: Полинка добилась-таки работы на объекте! «Так, сколько у меня в кошельке? Надо заскочить в магазин: муки, яиц купить, молока еще. Мед есть. Торт печь будем!» Когда Полина оглянулась, Анна заметила, что глаза у нее влажно и счастливо блестят.       — Ура, — прошептала Анна.       — Ура, — откликнулась Полина тихо.       — Поздравляю, — ухмыльнулась Лиза, со спины обняв девушек и повиснув у них на шеях. — В субботу гульнем по этому поводу!       — Мы и до субботы гульнем, — пообещала Анна. И даже не заметив настороженного взгляда директора, продолжила просто: — Медовик испеку. Вина купим. Гудеть будем! — она обернулась к Лизе. — С нами?       — Конечно! — воскликнула та радостно.       Лизу впервые принимали в компанию, где не было никаких важных для отца персон. Она вообще впервые так близко сошлась с кем-то, кто не имел отношения ни к семье, ни к учебе, ни к бизнесу родителей, и кто настолько отличался от нее во всем, за исключением нелюбви к Кристоферу Молтисанти. Под надзором отца такое знакомство было бы невозможно для нее. Петр Михайлович тщательно отслеживал все контакты детей на предмет их полезности и безвредности, как относительно их личной безопасности, так и в связи с тем, насколько хорошо или плохо они могут сказаться на его публичном статусе. А с тех пор, как он загорелся мыслью попасть в думу, этот контроль и вовсе вышел за рамки разумного и превратился в форменное издевательство над молодыми людьми. Лиза была счастлива, что переехала в Лугу и устроилась к брату, пусть даже на лето. Теперь она узнает, как это — гулять в нормальной девчачьей компании, а не с дочерьми партнеров и приятелей отца!       Полина бросила на сияющую от радости девушку теплый, насмешливый взгляд. Она легко вошла в их с Анькой жизнь. «Как своя. А ведь ни черта же общего нет, — и все же ей нравилась почему-то Лиза Долгорукая, пусть она была слишком беспечна для своих лет и мало что понимала в реальной жизни. — Да ладно, пусть будет».       — А за кем Волошово? — обратилась Полина к инженерам.       Те подозрительно весело заулыбались.       — А Волошово за Карлом Модестовичем, — откликнулся Илья Петрович, кивнув в сторону RDK.       — Ёпта… — протянула Полина расстроено.       При этом у нее так трогательно дрогнули губы, и взгляд отразил столь искреннюю обиду, что Андрей Платонович и Илья Петрович засомневались в своей способности проявить тактичность к чувствам девушки. Простившись со всеми, Штерн зашагал к автомобилю, а Забалуев поспешил скрыться в управлении.       Андрей проводил инженеров удивленным взглядом. Ему была непонятна их реакция, и реакция Полины тоже казалась странной. Он знал, конечно, что Шуллера Пенькова недолюбливает. Но не до такой же степени? Да и Карл Модестович, от которого в подобной ситуации молодой человек ожидал сарказма или иронии, на крайний случай, продолжал сидеть у крана с сигаретой в руках и так ничего и не сказал. Кстати, то, что Шуллер выронил сигарету, тоже было странно. «Ох уж мне эти тайны Мадридского двора!» — нахмурился Андрей и обернулся к Полине.       — Или передумала?       Взгляд девушки непримиримо вспыхнул.       — Да не дождетесь!       — Значит, слушаешься Карла Модестовича?       — Слова поперек не скажу.       Андрей покачал головой. Он видел, что Полина настроена решительно, и был доволен этим. «Возможно, и до конца лета переведем. Нечего ей на базе делать. Двужильная же баба», — подумал он, а вслух произнес:       — Вот и славно. Ладно, трудись. Карл Модестович, на минутку!       Он ушел в администрацию, и Лиза, обсудив с Анной детали предстоящего торжества, убежала следом. Анна пару раз окликнула подругу, но, так и не дождавшись ответа, ушла за песком, решив, что той нужно время, чтобы пережить столь жестокий удар судьбы. И Полина осталась посреди двора одна, рассеянно размышляя о том, что если ей не везет, то по-крупному, а иначе и быть не может. «Не, ну надо — Модестович? Вот никто кроме него…» — печально вздыхала она, в задумчивости вытягивая прядки из косы и заплетая их в кривые мохнатые косички.       — Обещала и словом не прекословить, — внезапно раздался над ее ухом проникновенный и чувственный, зловещий голос Шуллера. Вскинувшись от испуга, Полина метнула в лицо подкравшемуся — «Как кошка!» — инженеру гневный взгляд и отступила в сторону. Тот ухмыльнулся и произнес покровительственно: — Не боись, Полинка. Все в ажуре будет.       — Вот от кого мне не надо утешений, так это от тебя, — огрызнулась та ему вслед.       Но мужчина даже не обернулся на эти слова: дошел до сторожки, выкинул окурок в банку и зашел в управление. Еще и подмигнул ей с крыльца!       — Вот ведь язва, — пробормотала Полина и, отшвырнув истерзанную косу за спину, направилась к складу.       Перспектива подчиняться Шуллеру ее не радовала, но это было лучше, чем и дальше торчать на базе за несчастные двадцать тысяч. А потом будут и другие объекты, и другие инженеры. «Только немного потерпеть, — подумала девушка, загребая ведром песок, и ободряюще улыбнулась Анне. — Все наладится!»

***

      — Итак, Карл Модестович, — произнес Андрей, устраиваясь в кресле, — просвети меня, пожалуйста, почему я думал, что Пенькова отказалась от работы на выезде, если она только об этом и мечтает? — он поднял на инженера злобный взгляд и заговорил быстро и гневно: — Думаешь, у меня лишние деньги завелись? По кой ли я разоряюсь на мужиков, когда есть она? Мне тебе упущенную выгоду скалькулировать?       — Не надо калькулировать, — откликнулся Шуллер, запирая дверь. — В уме сосчитаю. На испытательный срок больше двадцати ты ей не положишь. Она и этим счастлива будет, — привалившись к косяку, он из-под невесомых ресниц пристально посмотрел в лицо молодому человеку. — И Гаврилов, глядишь, перестанет права качать. Полинка от него только тем и отличается, что девка. Она ж двужильная, — Андрей поморщился, услышав эти слова. — Ну, а если он даже взбрыкнет, то незаменимых людей у нас, как говорится, нет. И ведь никто не узнает, какой разряд у крановщика на объекте, — добавил Шуллер задумчиво и, утвердительно кивнув, произнес с холодящей улыбкой: — Выгода явная.       Он сказал это абсолютно равнодушно, прямо глядя в глаза собеседнику. Андрей знал, насколько слабое у инженера зрение, и что сейчас тот даже лица его не различает, но все равно под этим внимательным взглядом было очень неуютно.       Шуллер, как и он, понимает: исключение нравственной составляющей обеспечивает рост прибыли — и принимает правила игры. Он не из тех, кто станет сожалеть о чужой бедности, пока сам живет в достатке. И это, должно быть, хорошо. Плохо только одно, и это безумно плохо даже через пять лет, потому что к этому Андрей так и не смог привыкнуть: Шуллер, в отличие от него, открыто признает шкурность своих интересов. Он не прячется за моралью. И оттого его циничные слова звучат так пугающе жутко. Андрей намеревался направить Полину на объекты, преследуя две цели: сэкономить и припугнуть лучшего крановщика, не первый раз требовавшего повышения зарплаты под угрозой увольнения, — но он никогда не сформулировал бы свои намерения таким образом. Ведь иначе выходило, что он использует сложное положение девушки, чтобы не повышать зарплату? Она на «Бетонпроект» была не в пример ниже, чем на других предприятиях области, и если одиноким ее хватало, то для женатых людей, с детьми, как Гаврилов, оставался только один выход: халтурить на стороне по выходным. В сущности: жить на работе. Андрей это знал. Все это знали. Но таков рынок. Дикий рынок труда, как не раз повторял Шуллер.       — Вот только не надо! — цыкнул Андрей, раздосадованный собственными мыслями. Он еще не умел, как отец или Владимир, принимать подобное положение дел за данность и нет-нет, а чувствовал вину перед своими наймитами. Но экономическая целесообразность требовала исключить мораль, и он шел на это, как все остальные. — Больше ей сейчас вообще нигде не заплатят, — произнес он, помедлив. — А если пройдет испытательный срок, получит прибавку. Ей не помешает, тем более что Платонова точно пойдет под сокращение. Так что это ты у нее деньги из рук вырываешь. Хотелось бы знать только почему. Мстишь, что ли?       Шуллер задумчиво хмыкнул. Про Гаврилова Андрей Петрович ничего не сказал. «Уволит, значит, — заключил инженер. — Полинке — зеленый свет».       Подойдя к столу, он опустился в кресло и провел пальцами по векам. Возмущение директора его не то что не пугало — не трогало. И дело было не в том, что он не воспринимал Андрея Долгорукого как начальника — воспринимал, наверное, — но последние события полностью вымотали мужчину, и у него просто не осталось сил на беспокойство.       На дальнем объекте рабочие во главе с прорабом повадились воровать строительные материалы, причем не по кирпичику, как делают все рабочие, а машинами, и Шуллер никак не мог согласиться на наказание увольнением для них — только рублем. Оставалось придумать, как взыскать с воров законным способом. Устроены они в компании не были, свидетели и доказательства тоже отсутствовали; сказать представителям прокуратуры, что эти люди работали без трудоустройства, разумеется, было нельзя — себе дороже; а методы девяностых Шуллеру претили — не в его характере было врываться к людям домой и отнимать последнее.       Но две машины щебня! «И это только что на „Сферу“ привезли. Хоть бы подумали, идиоты, куда сдают, — рассудил мужчина мрачно. Главный конкурент в строительстве не просто был главным потребителем продукции „Бетонпроекта“, им руководили хорошие знакомые обоих Долгоруких, и все инженеры, разумеется, тоже были знакомы. Худшего варианта сбыта краденого материала и придумать было нельзя. — Если только сразу в полицию с повинной».       В Волошово вообще до сих пор не было ничего решено — все дни проходили в мотании по дорогам и ругани с подчиненными. Да еще расчеты для Корфа по ночам. «Хотя вино, несомненно, отличное», — ухмыльнулся инженер, вспомнив о подарке из северной столицы.       — Андрей Петрович… — произнес он, наконец, таким ленивым тоном, словно перед ним был не тридцатилетний мужчина, а ребенок, которого он вынужден наставлять в жизни. — Вот работаем мы с тобой уже пять лет, а ты все никак не поймешь: хорошего работника воспитать надо, — он посмотрел молодому человеку в глаза и произнес с расстановкой: — Что толку посылать ее на выезд, когда у нее опыта — ноль, а гонора — как не захлебнется?       — Она уже два года на базе и отлично справляется, — возразил Андрей сердито. — Или сколько ты думал ее воспитывать?       — Да еще пару месяцев потянул бы, — Шуллер зевнул, и на глаза ему выступили усталые слезы. — Тут ведь не только в навыках дело. Навыки у нее — дай бог каждому. Но ведь безмозглая девчонка. Борзая, — он помолчал и добавил значительно: — Страху в ней нет. А на объектах народ разношерстный. С ее характером до беды недолго.       Андрей серьезно задумался над этими словами. «Как ни крути, а прав Модестович, — рассудил он. — Это только на базе Пеньковой все ее выкрутасы сходят с рук. Начальство рядом, да и народ к ней привык. Поставь ее на объект — она же в первый же день сцепится с кем-нибудь, а там любезничать не станут. Огребет по полной».       — И что, по-твоему, изменится за два месяца? — спросил он. — Полина внезапно поумнеет?       Расхохотавшись, Шуллер резко откинулся назад и ударился затылком о подголовник.       — Ох, не шути так, Андрей Петрович! — жмурясь от боли и потирая ушиб, выдохнул он. — Сам сказал: труд у нас коллективный. Тут много факторов: время, опыт, окружение. Понимаешь?       — Да вообще нет, — нахмурился Андрей, чувствуя, что инженер снова шельмует и вот-вот выдаст очередной свой гениальный план.       — Ну как же нет? — с притворным удивлением округлив наслезненные смехом глаза, переспросил тот. — А ты подумай. Ты вспомни, как сам на фирму пришел, — и он протянул с мягкой, снисходительной улыбкой, из-под проржавленных солнцем ресниц наблюдая за собеседником: — Молодой. Категоричный такой. Все хотел, чтоб все по правилам было.       Андрей задумчиво усмехнулся. «Да, не окажись рядом Модестовича с Варварой Петровной, я б, наверное, и фирму к чертям развалил», — вспомнил он свои первые месяцы в качестве директора и спросил недоверчиво:       — И что ты хочешь этим сказать? Что для Полины звезды выстроились в нужном порядке?       — Ну, не то чтоб звезды, а вот с окружением самое то, — весело прищурился Шуллер. — Хотя я бы, конечно, подождал, пока Алексей сам пообвыкнет, но, может, оно и лучше: помогут друг другу.       Андрей поджал губы и оперся локтями о стол, исподлобья обижено глядя инженеру в лицо. У него даже злиться не получалось.       — Карл Модестович, — произнес он медленно, — ты что же, снова кого-то на работу принял? И я так понимаю, прораба? — Шуллер кивнул, и молодой человек нахмурился еще сильнее. — Я, конечно, признаю, что людей ты выбирать умеешь, — продолжил он, — но директор тут пока еще я.       — Да я разве оспариваю, Андрей Петрович! — быстро прервал его инженер, не желая выслушивать двести раз слышанную нотацию о разделении прав и обязанностей в компании. — Решать, разумеется, тебе. Я ведь только предлагаю. Он подъедет, поговорите. Увидишь: парень толковый. Отличник, — и, достав из внутреннего кармана куртки смятый лист, он с улыбкой выложил его на стол перед начальником. — Взгляни, Ленинградский.       Брезгливо поморщившись, Андрей взял со стола бумагу и расправил ее. До попадания в карман к Шуллеру это, наверное, было очень аккуратное резюме. Во всяком случае, составлено оно было грамотно, да и содержащаяся в нем информация внушала надежду на то, что Алексей Шубин и правда хороший специалист. И диплом СПАСК, и заочное обучение в СПбГПУ, которое молодой человек умудрялся совмещать с работой, — все это говорило лишь в его пользу. «И где он их таких откапывает только? — бросив на инженера придирчивый взгляд, подумал Андрей. — Как магнитом притягивает».       — Хоть бы в файл положил, — принюхиваясь, недовольно произнес он: резюме пропахло терпкой туалетной водой, крепкими сигаретами, бензином и еще какой-то неопределенной дрянью.       Шуллер в недоумении распахнул глаза: «Зачем?» — и молодой человек вздохнул, пораженный его неряшливостью.       — Откуда он? — поинтересовался он недоверчиво.       Слишком уж гладко было все в этом резюме: и образование по специальности, и пусть небольшой, но опыт в строительстве, да и прежние работодатели были указаны такие, что на слуху.       — В «Галерее» пересеклись, — зевнул Шуллер. — Способный парень. Ему и Волошово доверить можно.       Андрей удивленно поднял брови. «Вот оно что!» В Волошово действительно до сих пор не определились со вторым прорабом, и он со дня на день ждал предложения Шуллера. Тот не любил, когда к нему на объекты приходили незнакомцы, и за пять лет переманил в ООО «Бетонпроект» человек десять из разных строительных и не строительных фирм, первым из которых стал Штерн, вместе с другом покинувший столичный торговый центр.       — Так ты его на Волошово берешь? — спросил Андрей и даже не заметил, как иронично усмехнулся инженер этому вопросу. — А не молод ли?       — Я в этом возрасте справлялся, почему он не сможет? — откликнулся Шуллер. — Не волнуйся, Андрей Петрович. Стройка дело такое — там учатся быстро.       — И все же опыта у него почти нет, — с сомнением произнес Андрей. — Он с людьми-то сработается? Рабочие все вдвое старше. Еще не примут такого начальника. Сам говорил только что…       Шуллер устало вздохнул. Говорил он только что не об этом, но Андрей Петрович его регулярно недопонимал, а он ленился вторично разъяснять смысл своих слов.       — Опыт — дело наживное. Если в «Галерее» не потонул, то и в Волошово справится, — ответил он уверенно. — Да и Полинка поможет сориентироваться, если что. Все-таки у нее в этом деле чутье. Вот и присмотрят друг за другом.       — Значит, Полину на него оставляешь? — растерянно улыбнулся Андрей.       Он не мог понять, почему Шуллер так выделяет Пенькову. «Ну, девушка, конечно, ну так и что? Много их — девушек», — думал он, вглядываясь в лицо инженера, словно ища ответа. Но Шуллер был насмешлив и ироничен, как всегда, и в его лице не было ничего такого, что помогло бы Андрею понять его.       — Или его на Полину, — откликнулся он. — Это уж как дело сложится. Ну так что, поговоришь с парнем?       Андрей обижено хмыкнул в ответ. Как будто у него был выбор!       — Поговорю. Почему нет? Но в следующий раз ты уж будь добр — предупреждай меня заранее.       — Так я заранее, — пожал плечами Шуллер. — Он только к двум будет.       Андрей пристально посмотрел в искрящиеся смехом зеленоватые глаза.       — Скажу иначе, — произнес он медленно и грозно. — Когда снова решишь перетащить к нам кого-нибудь, предупреди меня первым. Пожалуйста.       — Нет! — весело рассмеялся инженер. — Если рассказать, то ничего не получится!       Андрей откинулся на спинку и закрыл глаза. Он не знал, что на это ответить, если не послать; а послать, по справедливости, Шуллера было не за что. Молодой человек снова посмотрел в лукавые глаза инженера.       — Иди, Карл Модестович, — вздохнул он. — И позови Лизу.       Согласно кивнув, Шуллер уже поднялся с кресла, нежиться в котором он так любил и покидал которое всегда с неохотой, но в этот момент от двери послышался резкий скрежет и ручка несколько раз сильно дернулась.       — А вот и Лизавета Петровна, — промурчал инженер и, приблизившись к двери, отпер ее. И невольно улыбнулся раскрасневшейся от радостного возбуждения девушке. — Что ж Вы как нетерпеливо, Лизавета Петровна? Вы так дверь выломаете.       Та только усмехнулась в ответ и прямиком прошла к директорскому столу. Андрей с тех пор, как услышал разговор Лизы с Анной и Полиной, сам хотел расспросить сестру о подозрительной затее с гуляньями в Толмачево, но девушка не стала дожидаться этого и выложила всю информацию быстро, решительно и по существу.       — Я сегодня дома ночевать не буду!       Шуллер отрывисто кашлянул, пытаясь не расхохотаться. Прямолинейность барышни Долгорукой с самого первого дня умиляла его. Справившись с секундной растерянностью, Андрей с тяжким вздохом провел ладонью по лицу и сжал пальцами подбородок.       — Какого черта? — пробормотал он.       У него так и читалось во взгляде, что понял он сестру более чем превратно. И Лиза, разумеется, не могла не использовать возможность подшутить над смешным старшим братом.       — Поеду с Аней и Полиной отмечать назначение на объект. Заночую у них, — завершила она свою мысль и, широко распахнув прозрачные глаза, воскликнула возмущенно: — А ты о чем подумал? — Шуллер стоически подавлял смех, и это еще больше раззадорило девушку. — Вот, значит, какого ты обо мне мнения, братец! — бросила она оскорбленно и закончила просто и буднично: — Короче, я сказала. Не волнуйтесь.       Она уже развернулась к двери, но голос брата ее остановил.       — Куда ты поедешь, горе мое? — вздохнул Андрей. — Темень, незнакомая местность. В Толмачево ты ни разу не была. Тут, конечно, две минуты по прямой, но ты, — он сделал ударение на последнем слове, — обязательно заблудишься!       — А я не возьму машину! — возразила Лиза быстро, теперь уже по-настоящему обиженная словами брата. Уж не за идиотку ли он ее принимает? Она, видите ли, и до Толмачево не доберется! И она заявила: — Зачем, если все равно пить буду? — Андрей посмотрел на нее с изумлением, и девушка добавила: — На автобусе доедем.       — Ха! Много ты на автобусах ездила! — саркастично заметил Андрей, которому этот разговор нравился все меньше и меньше. — Ты его от трамвая-то отличишь, нет?       Лиза обижено насупилась и опустила взгляд. Автобус от трамвая она бы отличила, а вот с трамваем и троллейбусом вечно выходила путаница, и брат это давно приметил. Девушка сосредоточенно моргнула и поджала губки. Она ведь только названия путала! И своей вины в том, что они с Соней родились тогда, когда отец уже заработал на машину и не одну, девушка не видела. Что ж поделать, ну не ездила она на общественном транспорте, и что? Сразу насмехаться?       Шуллер, с интересом наблюдавший весь разговор, весело хмыкнул, из-под прищуренных ресниц глядя на заалевшуюся от злости девушку. «Поди-ка ж ты! И эта самостоятельности ищет».       — Андрей Петрович, а давай я девушек заброшу? — предложил он. — Мне по пути.       Андрей поднял на мужчину удивленный взгляд. Он был и растерян, и рад. Вообще, при прочих равных условиях, он бы просто-напросто не отпустил Лизу в компании с Пеньковой и Платоновой. У него не было предубеждения на их счет, и все-таки. «И все-таки есть», — рассудил он с виноватым вздохом. Ну, не мог он относиться к ним, как к остальным! Возможно, он был несправедлив, но он не мог выкинуть из головы мысль о том, что у этих девушек за плечами — детдом. «Хотя не их это, конечно, вина, но все же…» Сам факт общения сестры с Платоновой и Пеньковой внушал ему подсознательный страх. И, наблюдая за Лизой, такой счастливой рядом с ними, Андрей часто задавался вопросом: «Почему именно они? — и не находил ответа. — Анна еще ладно, милая девушка, только немного простоватая и неотесанная. Но Полина же настоящая беспризорница, как их в фильмах и криминальных сводках показывают! Чуть что — иглы во все стороны и кулаки наготове, словно и не девушка вовсе».       Таких друзей Андрей сестре точно не желал, но у него просто не было душевных сил положить конец ее общению с ними. Отец и так отвадил от Лизы и Сони всех подружек, принудив их водить дружбу исключительно с «нужными» людьми, а Андрей по себе знал, до чего это тошно. «Пусть хоть здесь отдохнет немного», — думал он, подслушивая беспечную болтовню девушек. А теперь вот он решительно не знал, как поступить. Ведь Лизино «гульнуть» и «гудеть» Платоновой — это совершенно разные вещи? Наверняка он не знал, но предполагал, что разница между ними очень большая.       — А утром захвачу по пути, — без труда разгадав сомнения начальника, продолжил Шуллер. — Опять же нам в одно место. Только уж встать, — он улыбнулся Лизе, — Вам, Лизавета Петровна, придется до света!       — Да и ничего! Спасибо, Карл Модестович, — Лиза благодарно улыбнулась инженеру и перевела враждебный взгляд на брата. — Ну?       — Ну, езжай, — откликнулся тот. — Только смотри мне, Лизавета, думай головой!       — А я обычно задницей думаю, да! — огрызнулась та, развернувшись к двери. — Уж не пятнадцать лет, вроде.       — А ума все не нажила! — крикнул Андрей вслед, но Лиза захлопнула дверь раньше и, вероятно, не услышала этих слов. Молодой человек нахмурился. — Идиотизм…       — Это не корректная формулировка, Андрей Петрович, — мечтательно вздохнул Шуллер. — Точнее это явление называть молодостью. Она бывает один раз.       И сказав так, он выскользнул за дверь. Андрей даже ничего не успел ответить. Впрочем, его ответ не отличался особой оригинальностью.       — Дуростью называется это явление! — пробормотал он, потирая затылок, который с утра ломило от сырости, и встал, чтобы заварить кофе.       Нет, он рад был, что Лиза и Сонечка живут с ним, но присмотр за сестрами, одной из которых едва исполнился двадцать один год, а вторая вообще подросток с кучей подростковых проблем — это такая ответственность! «Хотя о чем это я? — усмехнулся Андрей, вдыхая крепкий аромат кофе. — Сонечка ангел! Вот уж кто точно никогда не заставит о себе беспокоиться».

***

      Алексей Шубин явился на базу ровно в два часа пополудни. Он оказался таким, как и предполагал Андрей: серьезным, собранным и, что называется, положительным молодым человеком. Как этот парень мог «пересечься» с Шуллером, Андрей не понимал. Во время разговора он составил о Шубине хорошее мнение, да и Илья Петрович отозвался о нем одобрительно, и в конце концов Андрей просто направил молодого человека к Варваре — оформлять трудоустройство.       Тот слегка опешил, но не успел удивиться, как следует: в приемной его встретила Лиза и утащила во двор — показать девчонкам, — и скоро Алексей почувствовал себя на базе как дома. «Как будто из дома и не уезжал», — думал он, шаря испуганным взглядом по смеющимся лицам, оглушенный голосами работниц, которые были просто счастливы, что среди начальства появился хоть кто-нибудь моложе тридцати. «Да еще такой симпатичный!»       — Крепись, брат, — шепнул протеже Шуллер, проходя мимо столпотворения.       Алексей попытался, было, его догнать, но инженер скрылся за толпой работниц, а ему выхода из этого — «Порочного, ей-богу!» — круга не было.

***

      Полина, как и ожидалось, была крайне недовольна навязанной компанией Шуллера. Но возмущалась она недолго и то лишь ради соблюдения традиции. Девушке было жаль денег на проезд, да и ноги к концу дня ломило от усталости. И прокатиться на машине с ветерком — а почему бы и нет? Впрочем, она не преминула отпустить в адрес инженера пару язвительных замечаний, заявив в числе прочего, что тот, наверное, совсем никому не нужен, раз вечером пятницы готов везти совершенно посторонних людей по магазинам за продуктами, притом даже без надежды попасть за стол.       Анна слушала подругу, краснея и бросая в сторону мужчины, с независимым видом вставшего у RDK, виноватые взгляды, и Лизу эти слова тоже покоробили. Девушек всерьез озадачило поведение товарки. Полине было несвойственно столь открытое проявление неприязни к кому-либо, но ради Шуллера она делала исключение. И хотя характер у него, без спора, был шутовской, а мастерство сарказма и иронии он чаще всего оттачивал именно на Полине, но это была единственная его вина. А девушка в ответ даже на самую безобидную шутку только что искры из глаз не сыпала. И если Шуллер смеялся над ней, что называется, по-доброму, то Полина ему беспрестанно грубила.       И вот эти слова про ненужность — мысли Лизы и Анны совпали в точности — были очень жестоки. Тем более что семьи, вообще никакой семьи, у Шуллера не было.       Анна не понимала, в чем кроется причина ненависти Полины, потому что только ненависть и могла подтолкнуть ту к столь несправедливым и безжалостным словам. Она лучше многих знала, что в своем одиночестве человек редко когда бывает виноват. Она все это пережила, в конце концов, и не пожелала бы такого никому. И все же она сказала это. «Как водой холодной обдала беднягу!» — вздохнула Анна, взглянув на Шуллера, которого речь Полины, кажется, нисколько не задевала, хотя девушка по себе знала: такие слова не могут не задеть. «Вот ведь дура глупая!» — подумала она гневно и прошептала, схватив подругу за локоть:       — Полинка, прекрати!       Та дернулась, высвобождаясь.       — Как будто неправда! — бросила она, отворачиваясь и намереваясь вернуться в ангар. — Тут и обижаться не на что.       Анна и Лиза одновременно обернулись к Шуллеру, в молящем жесте сложив ладони и уже собираясь оправдать как-нибудь не поддающееся никаким оправданиям поведение товарки. Тот лишь улыбнулся, успокаивая их, словно ему и дела не было до того, что о нем говорят. «Неужели совсем не злится?» — подумала Анна растерянно. А Лиза вновь заключила для себя, что понять инженера Шуллера будет ой как нелегко.       Жестко выдохнув, мужчина отстранился от крана и зевнул так широко, что у него на лице на мгновение остались только смешные скобочки вместо глаз. Он совсем порыжел, и кожа его, словно оспинками, покрылась крапинками темных веснушек. Шуллер коротко стригся, а иначе, говорила Полина, он был бы похож на злого и грустного клоуна. Лиза тихонько вздохнула, вспомнив это сравнение. Инженер действительно осунулся и выглядел усталым и не таким беспечным, как всегда. «Но все же не злой», — подумала она.       — Дура ты, Полинка, — произнес Шуллер совершенно безразлично.       Девушка резко обернулась, и он продолжил, прямо глядя ей в лицо равнодушными и жестокими глазами. Таким взгляд Шуллера не был для нее еще никогда, и это настолько поразило Полину, что та не сразу поняла смысл произнесенных мужчиной слов.       — Совсем добра не понимаешь. Как сучка дикая. Рискни ее накормить — без руки оставит.       Взвизгнув от страха, Лиза отскочила в сторону, словно загипнотизированная глядя в обезображенное яростью лицо Полины. Но Шуллер даже не шелохнулся, когда та кинулась на него с кулаками. Он закончил свою речь спокойно и невозмутимо, с холодным любопытством наблюдая за девушкой, бесовские глаза которой горели безусловно искренней ненавистью в эту минуту, уверенный на все сто, а то и двести процентов, что из рук Платоновой Пенькова не вырвется.       Она б ударила — в этом он не сомневался. Ногами б забила его сейчас, будь только на то ее власть. Но ее власти сейчас не было. И не потому, что женщине с мужчиной, сколько ни храбрись, не сладить. Анна, любящая подругу больше всего на свете и все готовая отдать ради ее счастья, не позволила Полине поломать все, чего она добилась за два года работы. Это был первый и, возможно, единственный шанс для Полины вырваться из нищеты, и Анна не дала ей разрушить все собственными руками.       И она держала. Крепко. Взмокнув от ужаса и натуги. Слыша жалобный гул натянутых струнами вен, но все же не разжимая рук. Полина была значительно сильнее и вырывалась отчаянно, но Анна не сдавалась. И когда при очередном рывке ее Атлант хрустнул так, что все услышали это, она лишь зажмурилась от боли и ткнулась лбом Полине в висок.       — Прекрати, — озлобленно прохрипела она сквозь стиснутые зубы. — Тебя же с объекта снимут, дура.       Откинув голову, Полина внимательно посмотрела в красное, мокрое от пота лицо подруги, на упрямо сжатые, дрожащие губы, в глаза, ставшие вдруг яркими и синими, и, отступив на шаг назад, одним решительным рывком разомкнула ее дрожащие от слабости руки.       — Все, Ань. Все, — произнесла она тихо, упершись в землю потемневшим взглядом.       Она была раздражена собственной бесхребетностью. За «суку» Модестович просто обязан был получить в свою самодовольную рыжую морду! Хорошо получить. Так, чтоб кровью харкал. Так, чтоб на всю жизнь запомнил. И, не будь здесь Аньки, он бы получил сполна. Но Анька — Полина бросила болезненный взгляд на подругу, все не сводившую с нее испуганных глаз, — «Что с ней поделаешь?» — плакать будет. Да и права она, конечно: не время морды бить. Ведь клялась Долгорукому не буянить, и тут — рукоприкладство? Работы на выезде ей тогда точно не видать. «Для меня старается, дуреха. А этот… — девушка все больше хмурилась, исподлобья враждебно глядя на инженера, и вдруг решила твердо и окончательно: — а, пусть живет, гнида». Шуллер перехватил этот взгляд и усмехнулся иронично и понимающе, словно и вправду понял, о чем ее мысли.       — Дура невообразимая, — пробормотал он и направился к администрации.       Он ни минуты не сомневался, что Пенькова полезет в драку. «Из-за одного слова! — вздохнул мужчина обреченно, все яснее осознавая масштабы проблемы. — А ведь даже не мат, в сущности. Как же она на объекте с народом поладит, псих такой?» От всех этих мыслей у Шуллера начинало дико ломить затылок и хотелось сорваться на ком-нибудь, но никого подходящего рядом не было, и он принял решение проведать объекты. «Кто-нибудь где-нибудь да накосячил», — с надеждой предположил он, открывая дверцу автомобиля, и вздрогнул от неожиданности, услышав близко за спиной взволнованный голос барышни Долгорукой.       — Карл Модестович!       Обернувшись, Шуллер посмотрел девушке в лицо. Он угадывал в лихорадочном блеске серых глаз множество вопросов, отвечать на которые был совершенно не настроен, но в Лизе проснулась страсть к исследованиям человеческих душ, и его желание или нежелание сотрудничать роли не играло.       — А Вы, оказывается, провокатор… — выдохнула девушка с улыбкой.       Шуллер усмехнулся.       — Я плохой человек, Лизавета Петровна, — ответил он и, не позволив ей даже начать допрос, добавил буднично: — Заеду за вами в семь.       Сел в автомобиль, захлопнул дверцу и уехал, оставив девушку недоумевать о причине недавней ссоры.       Лиза была уверена в том, что слова Полины в адрес инженера не могли спровоцировать ответную грубость с его стороны. Сколько раз она видела, как Шуллер с невозмутимой миной выслушивал от Пеньковой колкости и даже откровенное хамство, и ни разу ей не довелось заметить в его поведении хоть какие-нибудь признаки недовольства. Ему было все равно. Решительно все равно, что Полина говорит. Он на нее принципиально не обижался, и все тут. И вдруг — на тебе! — так ее задеть, да еще нарочно. «Ну, уж явно не нечаянно, — задумчиво щуря близорукие глаза, рассудила девушка. — Вот только чего наш Карл Модестович этим добивался?»       Она сразу поняла, переговорив с Шуллером всего пару раз, что этот человек тоже любит игры и манипуляции. А играть с Полиной у него получалось на зависть ловко. Девушка ведь даже не заметила, как умело он нащупал, как тонко прочувствовал все ее болевые точки, все струнки, на которых можно сыграть, и ниточки, за которые можно дернуть. Он специально вывел ее из себя. Но зачем? Просто так Шуллер ничего не делал — это Лиза тоже осознала довольно скоро. «Ладно, по ходу пьесы разберемся», — решила она и, весело усмехнувшись, побежала к управлению.       Она завидовала режиссерскому таланту Шуллера. Ему хватило одной фразы, чтобы привести Полину в бешенство и ввергнуть в уныние на целый день. «Я бы так не сумела», — думала Лиза, из окна бухгалтерии наблюдая за мрачной донельзя крановщицей, которая за весь день не проронила ни слова и все кидала колючие взгляды на расстроенную, виноватую Анну.       Лиза не могла понять, отчего именно Анна, не сделавшая ничего плохого, напротив, предотвратившая, возможно, гибельную глупость подруги, выглядит такой угнетенной и даже не поднимает головы. Но она смирилась уже с тем, что Платонову и Пенькову ей не понять.

***

      «Наверное, надо жить их жизнью, чтобы понимать их», — рассуждала Лиза, стоя у открытых ворот в ожидании Шуллера, который задержался на объектах.       Уже и рабочие сдали и приняли смену, и снова зашумели в ангарах неутомимые «Санни», а его все не было. По дороге, зябко высвеченной июльской питерской ночью, неровной струйкой тянулись люди с соседних предприятий; в воздухе повис их мерный, неразборчивый шепот; смешались запахи пота, одежды, еды, дезодорантов и дыма.       Лиза прислонилась к косяку калитки и прикрыла глаза, вслушиваясь в скучные, будничные разговоры. Они были о женах и мужьях; о здоровье родителей и детей; грядущих именинах и свадьбах, и минувших похоронах; о том, что нужно идти по магазинам, и том, как это лень после двенадцатичасового рабочего дня. Обо всем, о чем люди могут говорить, оказывается, так просто, словно нет в их жизни белых или черных полос.       Оглянувшись, Лиза бросила тревожный взгляд на бытовку. Анна и Полина оставались там довольно долго, и она предполагала, что разговор между ними серьезный. «Слова за день не сказали!» — подумала она, изумляясь больше не ослиному упрямству Полины, к которому она успела привыкнуть, а неожиданной непреклонности Анны, проявившейся сегодня впервые. Раньше девушка демонстрировала по отношению к лучшей подруге удивительную сговорчивость и мягкость и всегда первой шла на примирение. Но не в этот раз. Как бы печально и виновато она ни вздыхала, тайком поглядывая на мрачную и злую Полину, но даже не попыталась заговорить с ней до конца рабочего дня. А теперь вот увела в бытовку, и ни звука оттуда. «Хотя где мне услышать, даже если и есть что?» — вздохнула Лиза, оценив расстояние до розового домика.       Подойди она ближе, она получила бы шанс лучше понять своих новых товарок.

***

      — Да потому что прав Карл Модестович: дура ты психованная! — негодовала Анна, нервно расхаживая по бытовке и пугая забившегося под стол котенка.       Тот выгибал спинку и предостерегающе шипел в ответ на каждый выкрик. И казалось, он единственный слушал обличительную речь девушки. Полина покачивалась на стуле и зевала, глядя в потолок. Только что не плевала в него. И ее показательное безразличие безумно злило Анну. «Она издевается, что ли?!» — вспыхнула гневная мысль, и, нависнув над девушкой, она гаркнула во все горло:       — Думаешь, там с тобой сюсюкаться будут?!       Полина и бровью не повела. «Дура такая!» — Анна сопнула носом и быстро вытерла лицо. Набрала в легкие побольше воздуха и снова закричала:       — Куда ты собралась, идиотка? Ты же с людьми вообще не можешь! Тебя только в лес куда-нибудь! Вся такая гордая! Вся такая надменная! Чуть слово ей поперек — сразу в драку! Ты ж у нас, блин, ни хрена не боишься, Синтия Ротрок, блин!       Анна запыхалась и начала заикаться, и только теперь Полина посмотрела на нее. И едва не пришибла котенка опрокинувшимся стулом, резко вскочив на ноги. Она хотела сказать что-то, но только беззвучно прошевелила губами. Из раздраженных, припухших глаз Анны по красному от удушья лицу бежали слезы.       — Все гордость свою показываешь! — заикаясь, пронзительно выкрикнула она. — Что, лучше умереть стоя, чем жить на коленях? А можно устроить! — лицо девушки на миг скривилось в уродливой и злой усмешке, и она закричала истерично, забывая утирать льющиеся в два ручья слезы: — Не хватило тебе одного раза, да?! Мало тебе наваляли?! Мало?! — прерывисто заглотив воздух, Анна подавила икоту, и закончила решительно и твердо: — Отказывайся от объекта, раз не умеешь себя в руках держать.       Полина даже не сообразила посмеяться над этим смехотворным ультиматумом. Ни слова не говоря, она привлекла подругу к себе и поцеловала в мокрый лоб. Анна не стала вырываться: уткнулась лицом ей в шею, отчаянно всхлипывая и комкая футболку с Тони Сопрано.       — Ты этому мудаку только губу разбила, а сама неделю провалялась, — прохныкала она.       Полина крепче прижала ее к себе. Анька была впечатлительной. Пять лет прошло, а она все помнила о той драке.       — Полинка, ты же обязательно нарвешься, — проскулила Анна жалобно. — Ты же страха не знаешь…       Она говорила еще что-то, но за рыданиями слов было не разобрать. Полина тяжело вздохнула и закрыла глаза. Не в ее правилах было чувствовать себя виноватой хоть в чем-нибудь, но за тот случай она почему-то чувствовала вину перед Анной, хотя та даже не пострадала. Или именно поэтому. «Становлюсь такой же идиоткой по ходу», — рассудила девушка мрачно, сильнее стискивая подругу в объятиях.       Она тоже все помнила. Словно это было вчера. Страх и беспомощность в Анькиных глазах. Ее мольбы, проклятия и слезы. И опустошенный взгляд, когда те уроды схватили ее и не позволили вмешаться. Словно хуже и быть не могло. А ведь всего-то пара ушибов и небольшое сотрясение мозга. «Эх, было бы что трясти!» — усмехнулась Полина, вспомнив причину драки, и вздохнула. Ладно. Пусть тяжелое сотрясение, но и оно прошло, и зажили кровоподтеки и ушибы. Только Анна так и не смогла смириться с тем, что произошло тогда с ними на Заневском. Она хотела разделить судьбу подруги, какой бы та ни была, но только не наблюдать за ее страданиями, не в силах что-либо изменить. Она, конечно, ничем не могла бы ей помочь в любом случае. Вот только для Анны это ровным счетом ничего не значило: она не простила себе, что одна из двоих осталась невредимой в тот день. «Вот дурочка!» — подумалось вдруг, и сердце защемило от жалости. Не так уж было больно, чтобы так безутешно плакать, еще и через пять лет.       — Ладно, Ань, прекращай, — сказала Полина, наконец. — В этот раз ничего такого не будет. Обещаю, — Анна быстро подняла на нее прошитые рваными капиллярами глаза, и, помолчав немного, она добавила медленно, с усилием: — Я извинюсь перед Модестовичем, идет?       — Правда?! — глаза Анны заблестели от новых слез.       Оттолкнув ее, Полина резким движением подняла стул с пола и, сдернув со спинки свою куртку, шагнула к двери.       — Вранье!       Ее взбесило это повторное уточнение. Она же никогда не врала Аньке! Кому угодно, но не Аньке!       Нагнав подругу, Анна сжала ее ладонь в своей и улыбнулась. Губы все еще подрагивали, и улыбка вышла жалкой, но этого хватило, чтобы Полина остыла. «Сама дура», — прошептала она. Услышав эти слова, Анна рассмеялась и сильнее сжала ее пальцы.       Она знала: Полинка ей никогда не врала. Кому угодно, но только не ей.

***

      Полина извинилась. Когда Шуллер вышел из машины, она первой шагнула к нему и произнесла отчетливо и твердо: «Прости». Ни Анна, ни Лиза не могли видеть ее лица в этот момент. Но Лиза обратила внимание на близко сведенные лопатки девушки и неестественно прямую спину, напряженную настолько, что казалось, вот-вот в пыль рассыплется позвоночник.       Должно быть, это слово далось Полине ценой неимоверной внутренней борьбы. И, должно быть, Шуллер понимал это лучше кого бы то ни было. Он не стал подшучивать над девушкой. Пару секунд смотрел на нее большими удивленными глазами, потом сказал: «Проехали», — и открыл перед ней дверцу.       Полина жест вежливости проигнорировала. Села сзади и откинулась на подушки. День казался ей бесконечным, и она с ног валилась от усталости. Она мгновенно уснула. Анна села рядом и всю дорогу держала руку подруги в своей. И не произнесла ни слова. Одна Лиза, чувствуя себя очень неловко после полуденного инцидента, старалась занять Шуллера беседой. Тот отвечал остроумно, как всегда, но поговорить толком они не успели. Толмачево оказалось ближе, чем Лиза предполагала.       Когда автомобиль остановился у магазина, Анна и Полина спали макушка к макушке. Они все еще держались за руки. Бросив на пассажирок насмешливый, печальный и немного завистливый взгляд, Шуллер вышел из машины.       Щелчок разбудил девушек. Сонно поежившись, они открыли глаза. И заулыбались так, что Лиза улыбнулась тоже, сама не понимая, отчего радуется, глядя на них, таких неудачливых и бесконечно счастливых. Им повезло повстречать друг друга в этом огромном мире. А ведь многие люди так и тычутся всю жизнь в одиночестве, как слепые.       Лиза окончательно смирилась с тем, что этих двоих ей не понять. У нее никогда не было настоящей подруги, как Анна для Полины или Полина для Анны, хотя подружек было много. Но чтобы кто-нибудь беспокоился о ней, как о себе, или чтобы она сама хоть раз поставила интересы другого человека выше собственных — такого не было никогда и, наверное, это естественно, что такого не было. У Елизаветы Долгорукой была совсем другая жизнь. Родители учили ее отстаивать свои и только свои интересы в этом враждебном мире, в котором не счесть желающих посягнуть на чужой кусок пармезана. А у этих девушек даже не было никого, кто мог бы поддержать их и наставить. Они рассчитывали только на себя, но жили не ради себя одних — вот в чем была разница, и Лиза надеялась, что в ее жизни тоже появится когда-нибудь человек — не важно, мужчина или женщина, любовник или друг, — для которого ей захочется жить, отдавая, а не оберегая: собственность, силы и нервы, и, главное — любовь. Всю без остатка.       Возможно, Миша Репнин мог стать таким человеком, подумалось ей, но Лиза отогнала эту нелепую мысль. Миша добрый и веселый, он хороший. И не нужно портить замечательные отношения пустыми надеждами.       — Ну что, пошли? — голос Полины, немного грубоватый спросонья, вывел Лизу из задумчивости, и та осознала, что улыбается сейчас так же завистливо, как минуту назад Карл Модестович.       — Да, идемте скорее! — откликнулась она быстро и выскочила из машины, скрыв в темноте залившееся краской стыда лицо.

***

      «Вот ведь! — корила она себя, что было сил, изучая содержимое полок винного отдела. — Нашла, кому позавидовать, дура глупая! Ты трамвай от троллейбуса не отличаешь, а им все машины одинаковые». Не желая напрашиваться на дармовой стол, Лиза настояла на том, чтобы поделить расходы пополам. Анна и Полина без споров согласились с этим. Отказываться при ужасающем в этом месяце дефиците «доходной части бюджета» им было не с руки, да и вины за потраченные Лизой деньги девушки не испытали бы, хотя их «половина» и стоила намного меньше: только мука и яйца. Молоко уже сутки кисло в холодильнике и для торта вполне подходило. Не выбрасывать же, в самом деле.       Набрав продуктов, подруги подошли к кассе и только там вспомнили о Лизе, отделившейся от них, чтобы взять вино, но так и не вернувшейся назад. «Не нашла, что ли?» — подумала Анна растерянно, но тут заметила девушку, которая все еще стояла у прилавка, изучая огромную темную бутыль. Недовольно цыкнув, Анна направилась к ней. Она подошла к Лизе со спины и заглянула через плечо. И громко цыкнула, отчего Лиза, не заметившая ее приближения, испуганно вздрогнула и едва не выронила бутылку дорогущего на вид вина. А предполагалось, что она купит простое красное.       Анна взглянула себе под ноги. Простое красное — 0,7 литра в картонной упаковке с цветочками и явно производства не той страны, что указана на этикетке, — стояло именно там, на нижней полке стеллажа. И оно было для девушки самым привычным и вообще-то единственным «праздничным» алкоголем. Полина еще пила «Балтику» с маркировкой на китайском из ближайшего круглосуточного магазина — напиток загадочный, но, как она говорила, вполне ничего на вкус. А Анна что-то крепче кваса пробовала только пять раз в году: в День Победы, на Новый год, свой и Полинкин День рождения и в День Строителя.       Анна нахмурилась. Она вполне доступно объяснила Лизе, где стоит вино. Однако сейчас та держала в руках другую бутылку. И эта бутылка даже выглядела очень дорого: матовая, рифленая, с красивой бордовой этикеткой, с красной печатью на просмоленной веревочке.       — Лиз, поставь на место, — произнесла Анна негромко, чтобы не привлекать внимание охранника и посетителей магазина, и взяла с полки картонную упаковку.       Лиза возмущенно ахнула и стала доказывать, что ее выбор несравненно лучше. Анна не понимала, о чем она говорит, и злилась, чувствуя себя от этого несколько ущербной. Но в том, что дорогого вина ей отведать не довелось, девушка не видела своей вины. И она повторила строго, прямо посмотрев товарке в глаза:       — Лиза, не спорь. Мы берем это. А то поставь на место. Где оно стояло? — речь Анны оборвалась едва слышным «а!», когда она увидела пустое место на верхней полке и ценник под ним. — Полина! — воскликнула она, опомнившись. — Ты посмотри, что она покупает!       Анна не стала бы кричать в людном месте. Она была хорошо воспитана. Но, честное слово, это же ни в какие ворота!       Полина мгновенно оказалась рядом.       — Заставь дурака богу молиться… — пробормотала она, мельком взглянув на бутыль в руках Лизы. И добавила устало: — Лиз, кончай выпендриваться. Берем обычное. Пошли.       Однако и в этот раз Лиза не захотела уступать и стала горячо и быстро доказывать, почему обычное красное — плохое вино и пить его нельзя, а это вино хорошее и нужно взять именно его. Анна указала Полине на ценник. Несколько секунд та молчала, пересчитывая стоимость жидкости в расчете на литр. Наконец, произнесла, обернувшись к Лизе:       — Ты дура или как? — та опешила от столь высокомерного тона и не сообразила, что сказать. А Полина закипала на глазах. — Да на эти деньги неделю питаться можно! Поставь на место!       — Но ведь я плачу, — возразила Лиза обиженно.       Она искренне не понимала, за что ее ругают. Ведь она старалась сделать праздник лучше. «Не эту же отраву пить? — бросив брезгливый взгляд на обычное красное, подумала она. — И какая им разница, если плачу я?» При всей своей проницательности, наблюдательности и начитанности, Лиза оставалась крайне наивной. Ее не учили понимать людей иначе, чем по Юнгу, Фрейду и Карнеги, и она не набралась еще жизненного опыта для того, чтобы увидеть разницу между книгами, написанными в кабинетах, и жизнью, как она есть. Она просто не умела понимать тех, кого отец пренебрежительно называл быдлом и лимитой, и не сознавала, что сейчас именно с такими людьми пытается завязать дружбу.       Глаза Полины вспыхнули яростью, и, сунув Анне сумки, она попыталась вырвать у Лизы бутылку.       — Да мне без разницы! — прошипела она обозленно, близко посмотрев в расширившиеся от изумления глаза девушки. — Хорош выкаблучиваться. Все и так в курсе, что ты богатая девочка, нефиг это лишний раз показывать. Поставь на место, говорю!       Только теперь, услышав эти полные злобы и обиды слова, Лиза поняла причину недовольства товарок. Она вспомнила вдруг, словно узнала впервые, насколько они разные. Ее бесцеремонность, должно быть, глубоко ранила гордость девушек. Ведь их расходы, как их задачи и достижения, даже нельзя оценивать по одной шкале. «Пигмалион», — пронеслось в голове, и пальцы Лизы разжались сами собой. Полина едва удержала бутылку.       Охранник поспешил к шумным покупательницам, опасаясь за сохранность дорогого товара. Но Шуллер его опередил.       — Я разрешу ваш спор, барышни, — произнес он, жестом успокоив охранника, и, взяв с одной из нижних полок бутылку белого вина, протянул ее Лизе. — Советую. А если Вам не понравится… — он улыбнулся растерянной, расстроенной и осчастливленной его поддержкой девушке, — я компенсирую затраты.       Взглянув на ценник, Лиза подняла на мужчину влажный взгляд.       — Карл Модестович, а Вы дипломат, — произнесла она и постаралась улыбнуться.       Шуллера, разумеется, ей было не провести, он только лукаво прищурился и ничего не сказал, но Лиза не хотела так глупо испортить всем вечер. Она обернулась к Анне и Полине, чтобы извиниться, но первая, кажется, мгновенно забыла о споре и потащила ее к выходу, весело пересказывая содержание очередной серии телефильма, а вторая покосилась на инженера, задумчиво усмехнулась и направилась к кассе.       Полина привыкла сосчитывать общую стоимость покупок в уме и всегда поражала этой способностью ушлых продавцов, норовивших обсчитать и обмерить честного потребителя. Вот и сейчас еще до того, как была названа стоимость покупок, она выложила на тарелочку у кассы всю сумму без сдачи. Кассирша смерила ее подозрительным взглядом. Ей эта девушка вообще никогда не нравилась. Слишком гордая для быдла.

***

      — Может, и Вы с нами, Карл Модестович? — предложила Анна, выйдя из машины у подъезда своего «барака». — А то неудобно как-то.       Шуллер кинул быстрый взгляд на Полину: девушка вздрогнула всем телом, словно облитая водой кошка, и быстро отвернулась к двери подъезда, но не произнесла ни слова, возражать подруге не стала.       — Спасибо, но я пас, — ответил он. — Я разрушу атмосферу. Да и за рулем, — он покачал головой, — не стоит.       — Ничего Вы не разрушите! Наоборот! — не дослушав, хором возразили Анна и Лиза. И последняя завершила мысль: — Карл Модестович, Вы такой интересный собеседник. С Вами будет намного веселее! Соглашайтесь!       — А пить Вы не будете, — поддержала ее Анна, просительно посмотрев на Полину. — Мы Вам чаю нальем. Хорошего! Тортиком угостим.       — Ну да, — хмыкнула Полина, отыскивая в сумке ключи, и оглянулась на инженера, так и застывшего у нее за спиной. «И ведь не постесняется — припрется!» — промелькнула злая мысль.       Но Шуллер снова покачал головой и отступил назад, и сумерки белой ночи накрыли его усталое, смешное и некрасивое лицо.       — Не стоит.       А во взгляде так и сквозит одиночество!       Вспомнив дневной разговор, Полина почувствовала себя дрянью. Ведь знала, что этот рыжий тоже — не совсем домашний. Некуда ему податься в пятницу вечером. Все друзья семейные, один он — не пришей, не пристегни. Никого на белом свете.       Передернув плечами, девушка рывком вытащила ключи из сумки. «Вот же сволочь жалостливая!» — подумала по привычке, а глазам стало вдруг горячо, и нижние ресницы отяжелели. Ее тоже никто нигде даже не вспоминает. Кроме Аньки, вон, она вообще никому не нужна, как Модестович никому не нужен, кроме Петровича.       — Хватит ломаться уже! — бросила она грубо. — По глазам видно: хочешь зайти.       — Положим, — протянул Шуллер из темноты. — Так и что?       Когда он говорил таким низким, тягучим голосом, он казался Полине похожим на большого рыжего кошака, что было недалеко от истины, пожалуй. Девушка стиснула зубы, удержав резкое слово. Ей не хотелось снова расстраивать Анну, да и Лиза заглядывала ей в лицо щенячьими глазами.       И вечер пятницы в одиночестве — это мерзко. Полина по себе знала. Помнила из тех лет, когда они с Анной жили в общежитиях, врозь. Пару раз быстро моргнув, девушка опустила взгляд. Поганое было время.       — Так заходи, пока пускают, — сдавленно прорычала она. Вышло не слишком грозно: голос предательски дрогнул.       Вот за что ее бросили родители? Она ведь здоровая, как тягловая лошадь, в мозгах тоже отклонений нет, она не попросила бы ничего лишнего. Ей нужен был только дом. Сейчас это уже не важно, но тогда, в детстве, ей так нужен был свой дом…       Домофон противно запиликал, но Полина не услышала его. Поняв перемену в настроении подруги, Анна удержала Лизу от шага к ней и тревожно нахмурилась. Полинка пускает в дом Карла Модестовича, значит, она пожалела его, и Анна не сомневалась в причине этой жалости. «Час от часу не легче», — вздохнула она, нисколько не обрадованная внезапным добросердечием подруги. Если Полинка снова зациклится на своей больной теме, на хороший вечер можно даже не надеяться.       Наконец, Полина, нахмурившись, взялась за ручку. Дверь была старая, тяжелая и открывалась с большим трудом. Руководство поселка то и дело объявляло о ремонтных работах в жилых домах старого фонда, а вот до их барака очередь сто лет как не доходила и, наверное, не дойдет вплоть до того времени, когда эту развалюху отправят под снос.       Незаметно оказавшись за спиной девушки, Шуллер положил ладонь поверх ее пальцев и легко сжал их. Скрипнув, тугая пружина поддалась. Полина медленно вдохнула запах сигарет, бренди, машинного масла и близкого тепла и притихла, прислушиваясь к своим ощущениям. Ладонь у Шуллера была сильная и ласковая. И от этого прикосновения — осторожного, но уверенного — злоба, копившаяся весь день, вдруг схлынула с сердца. Даже запах табака не так раздражал, хотя голова заболела мгновенно. И Полина уже открыла рот, чтобы сказать полагающееся «спасибо», когда ее уха коснулось горячее, влажное дыхание.       — Ты читаешь мои потаенные мысли, Полиночка.       Вырвав руку, девушка метнулась в темный подъезд.       — Нифига они не потаенные!       Пожав плечами, Шуллер пропустил вперед весело рассмеявшихся Лизу и Анну и сам вошел следом, поражаясь тому, что в подъезде вполне себе жилого дома стоит такая нестерпимая вонь. «Канализация течет, что ли?»       — Тут канализацию на днях прорвало, — прошептала Анна смущенно и развела руками, — так что вот так вот.

***

      В комнате Пеньковой и Платоновой все было именно так, как Шуллер себе и представлял. Пряный розовый и художественный бардак при удивительной чистоте. Вся литература помещалась в трех стопках на краю стола, две из которых состояли из учебных пособий и СНИПов, а в третьей находились сочинения Пьюзо, Остен, сестер Бронте, Сэлинджера и Островского, а также пара книжек чисто женской тематики.       Пьюзо, Бронте и Остен Шуллера не удивили. И даже Сэлинджер, по его мнению, мог каким-нибудь образом попасть в руки Платоновой, хотя такое чтение и было несколько необычно для нее. Но вот Островский, который Николай Алексеевич. «Небось, Полинка читает», — улыбнулся он. Было в характере Пеньковой что-то от Павки Корчагина.       Лиза ступала осторожно и тихо, боясь потревожить хозяйку, о которой была много наслышана, но Шуллер подозревал, что и ей не терпится распахнуть створки маленького шкафчика и изучить его содержимое ради составления подробного психологического портрета жиличек. Но рыться в шкафчиках, едва переступив порог, было, как минимум, невежливо, и оба они с любопытством рассматривали то, что находилось на виду.       На виду стояли две аккуратно заправленные клетчатыми розовыми пледами кровати, и на каждой лежали розовые маечки и шорты — в сердечки и в горошек.       Одна кровать располагалась у окна. К ее изголовью вплотную примыкал большой старый стол. Она наверняка принадлежала Полине. Пенькова не могла минуты прожить без музыки, и ноутбук на столе, должно быть, служил ей проигрывателем. Анна, в таком случае, должна была спать у противоположной стены.       Там, в углу за шкафом, располагались также щетка, тряпка, ведро и совочек. Розовый совочек для мусора. Незаметно переглянувшись, Лиза и Шуллер улыбнулись друг другу.       Окна были занавешены плотными бежевыми шторами, и лишь они, да еще рыжеватая ДСП шкафа, декорированная на местах сколов наклейками от «Киндер сюрпризов» и «Чупа-Чупс», разбавляли цветовую гамму комнаты.       — Ладно, располагайтесь, я щас, — бросила Полина и, спиннув кроссовки, вышла в коридор, прихватив с собой большое махровое полотенце и одежду с ближней к окну кровати.       Из этого Шуллер окончательно заключил, что спальное место принадлежит ей, и устроился там, беззастенчив рассматривая все, что только попадало в поле его зрения, в ожидании возвращения Пеньковой, облаченной в сплошь сердечное мини.       Анна на какое-то время отвлеклась от гостя, занятая приготовлением чая, а Лиза, напротив, внимательно наблюдала за ним, стараясь не выдать своей заинтересованности и вполуха слушая рассказ товарки о том, каким образом чайник переместился в комнату.       Сначала, когда Анна с Полиной только заселились в квартиру, они пользовались общей плитой, но хозяйка так настойчиво утверждала, что они «устраивают в кухне парилку», что девушки сочли за лучшее свести свое пребывание там к минимуму. Купили длинную низкую тумбочку, установили в углу у двери комнаты и на ней расположили все свое нехитрое хозяйство: посуду, сахар, соль и, что удивило Лизу, множество сортов чая. В отличие от той трухи, что девушки пили на работе, здесь весь чай был отменный и разнообразный: черный и зеленый, каркаде и оолонг; с жасмином, ягодами и лимоном, и даже с пряностями. Это показалось Лизе странным. Она считала, что любовь к чаю и чаепитиям может быть привита лишь в семье, а у Платоновой и Пеньковой семьи не было. «Хотя, если разобраться, они сами себе семья, — рассудила она задумчиво. — Не разберешь, кто мать, кто дочка…»       — Так и пришлось электрочайник покупать, хотя Полинке вкус не нравится, — сообщила Анна печально, — да и мне не очень. Но это тут вода такая. Даже фильтр не спасает.       Лиза скептически взглянула на пластиковый ковшик на краю тумбочки, про себя решив, что такой «фильтр» и не может ничего изменить в качестве воды. Чайник закипел, и Анна в замешательстве пошарила глазами по баночкам перед собой.       — Вам черный? Зеленый? — не услышав ответа, она обернулась. — Карл Модестович?       Шуллер сидел на полу у кровати Полины и увлеченно читал найденный на подушке сборник стихов. Услышав свое имя, он захлопнул книгу и поднял на девушку блестящий смеющийся взгляд.       — На твой вкус, Анечка.       Анна осуждающе покачала головой. Для человека, которого Полинка еще днем едва не поколотила, Карл Модестович вел себя слишком беспечно.       — Вы бы книжку положили, где была, — посоветовала она. — Она для Полинки как Библия.       Приблизившись к мужчине, Лиза заглянула ему через плечо. На переплете алого тома было золотом выбито «Навек любовью ранен». Книга выглядела потертой, но не потрепанной, словно читалась она часто, но листалась бережно. Лиза задумчиво поджала губы, представив, как Полина, помешанная на мафии и гангстерах, читает любовную лирику Маяковского.       — Удивили, — констатировала она совершенно серьезно.       — Чем конкретно?       Быстро вернув сборник на место, Шуллер обернулся на голос.       Полина остановилась в дверном проеме, низко опустив голову и старательно просушивая полотенцем длинные волосы. Ничего не ответив, Лиза следом за Анной вышла из комнаты. А Шуллер остался сидеть у кровати, не в силах оторвать взгляда от длинной шеи и выгнутой дугой спины девушки, по которым струились капли воды. Они скатывались по округлым плечам, затекали под одежду и, судя по всему, попадали в глаза и нос, отчего Полина зябко вздрагивала, недовольно фыркала и трясла головой. Похоже, вытираться насухо Пенькова была не приучена: маечка и шорты промокли насквозь. И она была босая.       Скользнув взглядом по ногам девушки от икр до бедер, Шуллер в сладострастной улыбке прикусил нижнюю губу. Любоваться!       — Полинка, ты так простудишься… — заметил он, когда та, наконец, откинула волосы с глаз и недоуменно огляделась в поисках товарок. И добавил тихо, с мечтательной полуулыбкой, в ответ на ее враждебный взгляд: — Наяда Уотерхауса…       Она и правда была чем-то похожа на одну из дев Уотерхауса, скорее на русалку, чем на наяду, но только в самых общих чертах. Она была стократ ярче. И Шулер вышел из комнаты, все еще улыбаясь девушке: ее сердитым бездонным глазам, окаймленным влажными ресницами, капризным губам и посвежевшим после горячего душа миндально-розовым щекам, которые на вкус, наверное, и были как миндаль. «Горький миндаль», — усмехнулся он, вспомнив невесть откуда взявшиеся познания в ботанике.       Полина проводила мужчину недовольным взглядом. Потом перекинула волосы через плечо и продолжила промакивать кончики. Хорошенько просушила, бросила полотенце на кровать и подошла к шкафу, чтобы причесаться. Нашарила на нем расческу и распахнула дверцу. И медленно опустила взгляд от отражения в зеркале к высокой, ничем, в сущности, не прикрытой сейчас груди. «Да уж, жизнь без мужиков накладывает отпечаток!» — досадовала она, второпях стягивая майку.       Шуллер, однако, и в этот раз повел себя до крайности странно, ничем не напомнив девушке о смущающем инциденте. Он пил чай, наблюдал за тем, как хозяйки управляются с готовкой, подсказывал Лизе, что делать ей, и все щурился, приглядываясь к нищенской обстановке коммунальной кухни.       Эта лачуга уж точно не стоила тех денег, которые Пенькова и Платонова платили за нее каждый месяц, но они, похоже, даже не думали менять что-нибудь. Мужчина вздохнул. К тому, чтобы устроиться в жизни с комфортом, тоже нужен талант, а у этих девушек его определенно не было.       — Теперь надо взбить крем, — сообщила Анна, которую очень забавляло то, как внимательно Лиза слушает ее урок кулинарии.       — Я, я! — встрепенулась та и пошарила взглядом по обколотому кафелю стен. — А где миксер? — Шуллер булькнул чаем, и девушка быстро поправилась: — Венчик?       — Проехали, — бросив на нее полный сарказма взгляд, произнесла Полина и, поставив на стол большую керамическую миску, взяла из стаканчика со столовым серебром крохотную вилочку.       Лиза расстроено вздохнула и отступила в сторону. А Шуллер причмокнул губами от удовольствия. Полина так и не причесалась толком: сплела волосы в косматую косу, которую даже не схватила резинкой. И теперь душистые пряди, обсохнув немного и высвободившись из плетения, обвивали ее стройную шею, рыжими волнами рассыпались по загорелым рукам, по хлопковой футболке и при каждом движении девушки падали ей на глаза, путались в длинных ресницах.       Яйца Пенькова била искусно. Лиза тут же позабыла про свою обиду и с интересом следила за ее ловкими, неторопливыми движениями. Вот Полина потянулась к холодильнику, вполоборота, изогнувшись так, что большеватая размера на два футболка с Гандольфини плотно обтянула ее соблазнительную фигуру. Вот ударом бедра захлопнула дверцу, обернулась к столу и занесла руки над миской. Ударила раз и два и пролила золотистую вязкую массу в емкость. И, не оглядываясь, не целясь, швырнула скорлупки в мусорное ведро. Лиза едва не взвизгнула от восторга. Она такое только в кулинарных шоу видела. И тотчас на память пришла фраза «Чтобы так танцевать, двадцать лет учиться надо!». Девушка усмехнулась. Ну да, не попробовав ни разу, где ж ты научиться даже и бить яйца? Полина тем временем смешала их с молоком и сахаром, посолила и, вооружившись той самой малюсенькой вилочкой, стала взбалтывать содержимое миски. У нее здорово выходило — быстро, без брызг, и пенка получалась густая и матовая.       — А можно я поболтаю? — спросила Лиза, решив вот прямо сейчас начать учиться готовить.       Однако кулинар из Пеньковой был несравненно лучший, чем педагог.       — А тебе теперь для этого разрешение нужно? — насмешливо изогнув густую бровь, она бросила на девушку короткий взгляд и продолжила свое занятие, словно той рядом и не было.       Лиза промолчала, снова не найдя для ответа нужных слов. Она всегда терялась перед Полиной, и не потому, что была робкой по натуре — Лиза могла дать отпор любому до того дня, когда впервые столкнулась с этой прямой до грубости девушкой. Грубость Полины была ей в диковинку. Она была настоящей, искренней, в отличие от грубости тех, кого Лиза знала раньше. Не показной. Не чтобы продемонстрировать свое превосходство или унизить собеседника. В ней вообще не было смысла как такового.       Просто Полина говорила все, что думала, даже не задумываясь о последствиях своих слов. «Дурочка!» — подумала Анна, бросив на подругу недовольный взгляд. Вытерев стол влажной тряпочкой, она обернулась к Полине и сердито посмотрела той в глаза.       — Хватит выпендрежничать! А ну, отдай Лизе чашку! Вино, вон, открой! — и на движение Шуллера она ответила быстро и приветливо: — Сидите, сидите, Карл Модестович. Полинка сделает. Еще чаю?       Полина, поджав губы, словно обиженный ребенок, молча повиновалась. А Шуллер принял очередную чашку чая из рук заботливой хозяйки и печально вздохнул над ароматным парком, в котором различались нотки барбариса и лимона. Он напился уже на неделю вперед, но не мог отказать Анне в возможности проявить гостеприимство. Да и так спокойно, как в этот вечер, ему давно не было. «Идиллия», — пришла на ум нелепая ассоциация, и мужчина невольно улыбнулся.       Барышня Долгорукая никак не могла приноровиться к способу взбивания яиц Полины и то и дело упускала вилочку прямо в месиво. Анна тихонько посмеивалась в сторону, наблюдая за ней, а Полина время от времени подливала белого вина в большие смешные кружки. Оно в жаркую летнюю ночь шло удивительно хорошо, и под него отлично шли малосодержательные беседы о погоде, политике, литературе и телесериалах.       Как оказалось, сериал десятилетней давности все еще занимал мысли девушек, хотя, по мнению Шуллера, после шестидесятой — шестьдесят пятой серии отыскать в нем хоть что-нибудь интересное уже не представлялось возможным даже при всей девичьей восторженности и любви к романтике. Однако и Лиза, и Анна, и даже Полина восхищались актерами и костюмами, музыкой и сюжетом. Последняя, впрочем, содержанием телеромана была не так довольна, как подруги.       — Блин, да вы что, совсем историю не учили? — возмущалась она в разгар обсуждения очередной серии. — Ну, не могло такого быть, чтобы в царской России баре с крепостными так разговаривали! Крепостные тогда за людей не считались! О какой еще, к черту, любви можно говорить? Ань, ты помнишь, я тебе про высеченного помещика рассказывала?       Анна страдальчески зажмурилась. Она помнила эту историю, конечно, но слушать ее сейчас совершенно не желала. Но Полина хотела высказаться, и ее было не остановить.       — Крепостные! Крепостные хлеб жгли и в леса партизанить уходили, чтобы французам землю не отдать, а эта сволочь их в своем имении привечала! — выпалила она, поразив всех своей внезапной горячностью. — И вот, после того, как крепостные!.. — голос девушки сорвался, она закашлялась и продолжила уже тише: — крепостные отстояли эту землю, все вернулось на круги своя! И этот урод еще на Дениса Васильевича жалобу императору накатал!       Глаза Шуллера удивленно округлились, когда он догадался, о каком Денисе Васильевиче идет речь. Полина выдохнула.       — И ведь не было никаких восстаний, никакого сопротивления, как в Испании. Там, конечно, они тоже смалодушничали: надо было свернуть шею ублюдку — и дело с концом, а у них верноподданнические чувства взыграли, вот и получили еще полвека кабалы и инквизиции. Но они хоть пытались! А у нас?! Только Разин и Пугачев — и все! И то это разбой был, а не восстания. А про декабристов даже не заикайся мне! — прервала она не успевшую сказать и слова Лизу. — Они вообще не знали, чего хотели. Подарить народу свободу! — Полина едко усмехнулась. — Нахрен, если народ не знает, что с ней делать? Крепостные сами себя людьми не считали. Не нужна была им эта свобода, потому что они привыкли кому-то принадлежать. Как вещи, — непреклонно уточнила она под молящими о пощаде взглядами товарок. — Дубровского, вон, вспомните. Вполне себе реалистично описана ситуация: барина обидели — народ за него отомстил; барин решил податься в Робин Гуды — народ за ним в лес; после всех преступлений барин разочаровался и сказал: «Ну, вы-то разбойники, а я, пожалуй, в Париж!» — и народ это скушал!       Резко выдохнув и прочистив горло, Полина завершила свою мысль с неожиданной для ее темпераментного характера горечью:       — Так что одно, что реально показано в сериале, так это то, что крепостные тогда не были людьми. Собаками. Рабами. Тварями бессловесными и безмозглыми, без чувства собственного достоинства и вообще без нормальных чувств, но не людьми. Ведь принесли победу над Бонапартом царю на блюдечке, а что себе? Ради чего они сражались? Ради царя и Отечества? Нахрена, если это цари их закабалили, а Отечество их никогда не было?! Что у них было такое в головах, если они принимали такой порядок вещей? Точно уж не то, что у нас. Вот, например, когда вольную человеку дают, а он от нее отказывается — это как? Вы это понять можете? Без тупых восторгов «ах, это он ее так любит, что даже согласен быть крепостным»?       Лицо девушки пылало, и в приглушенном свете ночника она казалась в это мгновение очень красивой — разрумянившаяся, с горячечно сверкающими глазами, с расширенными зрачками.       — Свобода — это же самое ценное! Как можно от нее отказаться? Только если не понимаешь, что это! — Полина перевела дыхание. — Или когда ребенка подкидывают, и добрая такая, святая просто, кухарка отдает его барину, чтобы сделать крепостным! — резким жестом предупредив возражение Лизы, Полина заговорила громче и быстрее: — Да пофиг, что она знала, что эта девочка от крепостной! Она могла свободу ей дать, и ее любимый бог был бы ей доволен! Почему она этого не сделала? Почему такой весь благородный барон не облагодетельствовал и эту сиротку, как дочь дворянина? — она выдохнула и внимательно посмотрела на притихших слушателей. — Да потому и нет, что та — дворянка, а эта — крепостная. Одна — человек. Ее нужно уважать. Ее нельзя облапать во время танца семи вуалей, даже если она сама нарывается. Крепись, парень, она же не такая, как все! А другая — так. Можно и на стол повалить, и забыть, как не было. Она же не человек.       В кухне наступило такое гнетущее молчание, что на мгновение Полина испугалась, а не переборщила ли она. Что если Анька разрыдается сейчас, как с ней бывает, от жалости к киношным крепостным и тем настоящим, кто сотни лет как умерли?       — Или вот две пары, — решив закругляться со своей речью, произнесла она более ровным голосом. — В обоих случаях — барин и крепостная, великая любовь, страсть до помутнения рассудка. В одном случае все окончилось свадьбой, а во втором? Сценаристам пришлось грохнуть бедного князя, лишь бы разрубить гордиев узел его любовей, — она ехидно усмехнулась и отпила из кружки. — А почему? А потому что из передач ВВС сценаристы знали, что в России дворяне на крепостных не женились. Любить — на здоровье, хоть еженощно, — девушки поморщились, и в их взглядах промелькнула укоризна, Шуллер удивленно ухмыльнулся, но Полина продолжила невозмутимо, — а вот жениться — нет! И раз дворянских корней у нее не обнаружилось, то и свадьбы быть не могло. Не пошли против реалий хоть в этом, — сделав еще один большой глоток, Полина зажмурилась и выдала убежденно, прицокнув углом липких губ: — Вот и вся любовь! Сказки все это, — она недолго помолчала и добавила печально: — Красивые, но сказки. Просто чтобы девчонок вроде вас порадовать. Каждая мечтает стать золушкой.       Анна и Лиза согласно кивнули: разумеется, так, — однако они и не думали уступать своих позиций. И почему бы дворянину не полюбить крепостную, в конце концов?       — А если он влюбился? — сказала Анна тихо, но твердо. — Вот взял и влюбился! Такого варианта твои реалии вообще не допускают?       — Почему нет? — откликнулась Полина. Она легла на стол и обняла свою кружку, и периодически припадала к ней губами. — В России именитых ублюдков от крепостных, рабынь, пленных там всяких была уйма в то время. Хоть бы Жуковский. Мать у него пленная турчанка была вроде?       Шуллер отставил от греха подальше чашку. Под пьяные бредни Полинки недолго и захлебнуться.       — И на этом, по-твоему, любовь у них кончалась, да? — гневно возразила Анна.       Лиза поддержала ее:       — Действительно, Полин, ты как-то сильно утрируешь.       — Да у них и до этого могло не дойти, — зевнула девушка и снова поцеловалась с кружкой. Ей было лень доказывать свою правоту. Она и так знала, что права. — Ваш любимчик же никого не обрюхатил за сто с лишком серий.       Анна уткнулась лицом в ладонь. Лиза и Карл Модестович так внимательно слушают, аж дыхание затаили, а Полинка несет такую ахинею! О ней же бог весть что подумают!       — Полин, тебе хватит, — произнесла она, выпрямившись, и попыталась забрать у подруги кружку. — Будем считать, каждый остался при своем мнении.       — Да мне пофиг, — зевнула та, крепче сжимая массивную ручку. — Отстань, Ань. Это же как сок.       Лиза проследила за взглядом Шуллера. Он стал теплым и искристым — может быть, от вина, которое мужчина все же попробовал за компанию с девушками, может быть, от их глупых — для него наверняка глупых и бессмысленных — споров, а может, и оттого, что смотрел Карл Модестович все это время на Полину. Смотрел, не отрываясь. Лишь иногда недовольно поглядывал на подкапывающий кран. И улыбался он насмешливо и снисходительно, словно ему было, что сказать в этом разговоре. Но до сих пор девушки не предоставили ему ни единого шанса вступить в беседу. Лиза решила исправить эту оплошность. Тем более что Карл Модестович точно мог переспорить Полину.       — Зря ты так, Полин, — сказала она, поднимаясь на ноги и направляясь в прихожую, и продолжила оттуда, роясь в сумочке: — Я тут вам «Призрак оперы» почитать принесла. Кстати, тоже неравенство и все такое, — она усмехнулась и, вернувшись на место с книгой в руках, поинтересовалась с хитринкой во взгляде: — А Вы как думаете, Карл Модестович, на чьей стороне правда и в чем истина?       Шуллер шельмовато усмехнулся и поднял на нее значительно посветлевшие за последний час глаза.       — Я не беру на себя ответственность рассуждать о правде или истине, Лизавета Петровна, — откликнулся он. — Первая у каждого своя, а вторая никому не известна. Но если Вам интересно мое личное мнение, — Анна и Лиза вытянулись стрункой, и даже Полина не сумела изобразить равнодушие: подняла на мужчину помутневший от вина взгляд, — то Полинкина версия мне, пожалуй, ближе. Не верю я во все эти чувства между неравными, тем более в то время. Слишком много книг.       Он улыбнулся так снисходительно, по-взрослому, как от чудаковатого Шуллера не ожидал никто. И эта улыбка, и эти слова почему-то задели девушек.       — Мы, между прочим, тоже книжки читаем! — воскликнула Анна запальчиво. А Лиза продемонстрировала мужчине брошюру.       Шуллер весело рассмеялся.       — Конечно, разумеется. Но говоря о книгах, я имел в виду серьезную литературу. В данном случае — историческую, — ответил он.       Девушки надулись.       — Тогда Вам только Полинка подойдет в собеседники, — пробормотала Анна. — Это она по истории фанатеет.       — Нифига подобного, — сонно откликнулась та со стола.       Шуллер бросил на нее насмешливый взгляд и протянул руку Лизе.       — Позволите? Использую для иллюстрации ваш пример.       — Неужели Вы читали «Призрак оперы», Карл Модестович?! — со смехом откликнулась та, предоставив мужчине книгу.       Тот пролистнул несколько страниц и стал медленно отлистывать к началу.       — Что Вы, Лизавета Петровна, — произнес он, сосредоточенно вчитываясь в строки романа, мелькавшие перед его глазами. — Разумеется, я его не читал. Пролистнул, что ли? А, вот, пожалуйста. Словами автора.       Полина отпустила кружку и приподнялась над столом, удивленно посмотрев на мужчину. «Да он реально читал эту муть!» Прокашлявшись, Шуллер прочел медленно и четко, и по спине девушки пробежали мурашки от его низкого, вдумчивого, такого непривычно серьезного голоса:       — Да, он чувствовал, что его бедное, неопытное сердце не принадлежит ему больше. Рауль пытался защитить его с того дня, когда Кристина, которую он знал еще маленькой девочкой, вошла в его жизнь. Он решил, что должен бороться с нежными чувствами, которые она разбудила в нем, потому что поклялся любить только ту женщину, которая станет его женой. А разве мог он, аристократ, жениться на певице! — Шуллер обвел слушательниц взглядом, в котором не было больше ни насмешки, ни иронии. — Как видите, Лизавета Петровна, Вы избрали не лучший пример. Шестая страница, — он развернул книгу к девушке, — и социальное неравенство уже указано в качестве непреодолимой преграды для брака. А в случае с вашим сериалом девушка вообще рабыня. Полагаю, Полинка все же права, как это ни печально: одна ночь — не больше, вот чем окончилась бы великая любовь дворянина и крепостной в реальности.       — Как пошло, Карл Модестович! — притворно возмутилась Лиза, не в силах скрыть улыбки. Ну, кто бы мог подумать, что Шуллер читал Леру?       — Не желаю слышать обвинения в пошлости от девушки, восхищающейся французскими романами, — с шутливым недовольством откликнулся тот.       Лиза не выдержала и рассмеялась.       — Что Вы имеете против французских романов?! — воскликнула она.       И Анна добавила, обернувшись от духовки, куда только что погрузила противень с тортом:       — Вы сами их читаете!       — Но не восхищаюсь, — невозмутимо откликнулся Шуллер.       Посмеявшись такому ответу, Анна снова присела у плиты, сквозь закопченное стекло пытаясь разглядеть свет огня. С газом в квартире не все было ладно и даже, скорее, было неладно совершенно все. Готовить в духовке вообще было опасно, но где-то ведь печь нужно. «Вот и рискуешь каждый раз», — мысленно посетовала она, поднимаясь на ноги, и вздрогнула всем телом, увидев в дверях хозяйку.       Серафима Константиновна была еще не старой женщиной и много работала, хоть и получала пенсию, и содержала свою маленькую коммуналку. Возвращалась она поздно, а в пятницу бывало, что не возвращалась вовсе — оставалась у друга Юры. Он заходил пару раз в квартиру и ужасно не понравился Анне: еще довольно молодой, тридцати — срока лет, но уже какой-то расслабленный, словно жизнь кончена, безразличный, неопрятный, и хотя он был не глупым, но думать определенно ленился, предпочитая легкие решения во всем. И Анне казалось, что даже с Серафимой Константиновной у них все вышло от ее одиночества и его лени. Любитель похабщины и дармовщины, Юра сразу стал доставать жиличек подруги непристойными шуточками и разумеется, сразу получил от Полины по шее. С тех пор их комнату мужчина обходил стороной, и с Серафимой Константиновной они все больше встречались у него. Анна надеялась, что и сегодня будет так, и появление хозяйки в столь поздний час стало неожиданностью для нее.       — Снова полуночничаете? — поинтересовалась Серафима Константиновна жестко в ответ на приветствие. Она прошла в кухню, не разуваясь, гордой походкой много чего повидавшей в жизни женщины и обвела внимательным взглядом собравшихся там людей. — Ну, и что за праздник?       — Полину на объект назначили, — откликнулась Анна тихо.       Сама Полина только недовольно цыкнула и, вскинув на хозяйку взгляд, отрезала недружелюбно:       — Денег нет. Не будет. А будут — свалю к чертовой матери с этой помойки.       Серафима уже не раз грозилась поднять квартплату, поэтому девушка решила сразу прояснить ситуацию. Анна едва слышно ахнула и прикрыла лицо ладонью. «Сок надо было покупать!» — подумала она, с опаской оглянувшись на хозяйку. С порога было понятно, что Серафима Константиновна в настроении поцапаться, и предоставленной возможности она не упустила.       — Я говорила, чтобы вы сюда своих дружков не приводили? — нависнув над распластавшейся на кухонном столе Полиной, проговорила она угрожающе. — Сколько раз уже предупреждала! Нет, стоит отвернуться, и у вас тут снова притон!       Лиза с опаской посмотрела на женщину и подвинулась ближе к Шуллеру, молча и совершенно безразлично наблюдавшему за происходящим. Но Анна и Полина только раздраженно цыкнули, и этот дуэт заставил Серафиму Константиновну смолкнуть на полуслове. Она терпеть не могла своих жиличек за эту скверную привычку. Ты на них орешь во все горло — а они только цыкают!       — Вызову милицию! — пообещала она грозно, разворачиваясь снова к прихожей с намерением разуться.       Бросив быстрый взгляд на ноги женщины, обутые в классические узкие туфли на высоком каблуке, Шуллер подивился тому, что она не сделала этого сразу. Впрочем, каблук, должно быть, придавал ей уверенности. «Взгляд свысока, значит», — усмехнулся он.       — Серафима Константиновна! — Анна сказала только это. Ну, не было у нее достойного ответа на этот бред.       Наморщив высокий лоб множеством сердитых морщинок, Полина посмотрела на подругу и снова отхлебнула вина из тяжелой розовой кружки — в бежевый горошек, с кошачьей мордочкой, огромным бантом и надписью «Cute». Ей шло все это: розовый и бежевый, сердечки, кошечки и бантики, — особенно теперь, когда она забыла быть злой. Но увидев обиду Анны, которая за всю свою жизнь никому не дала повода искренне думать о себе плохо, она вспомнила об этом.       — Уж сто лет как полиция, — зевнула она. — Скоро еще и номер поменяют, тогда Вы с Вашим склерозом вообще ни ментов, ни скорую не вызовете. Дружили бы с нами. А то ведь, неровен час, сердечко прихватит. Кто вам неотложку вызовет? Вас же весь дом ненавидит.       Анна всплеснула руками и едва не выпустила прихватку от неожиданности, но не сумела всерьез рассердиться (сказала Полина чистую правду) и отвернулась к окну, чтобы своей улыбкой лишний раз не раздражать побледневшую от негодования хозяйку. Полинка всегда умела заткнуть Серафиму Константиновну и потому была ненавидима ею буквально с первого дня знакомства. «Ну, бесит она ее регулярно», — рассудила Анна и оглянулась на хозяйку, незаметно подмигнув Лизе.       Поняв, что ничего существенного не произошло, та успокоилась и снова обратила внимание на Шуллера, которого происходящее, похоже, очень забавляло. У Платоновой и Пеньковой была занятная хозяйка. Ей не было шестидесяти, наверное, а это совсем не старость — наврали девчонки — но яркий макияж и высветленные, порыжелые и поредевшие от перекиси водорода волосы портили все впечатление.       Несколько секунд Серафима Константиновна молчала, ожесточенно сжимая тонкие губы, и вдруг разразилась такой ужасающей бранью, какой Лизе не приходилось еще слышать (даже в «The Sopranos» перевода Гоблина), обещая Полине все — от кары небесной до смерти в подворотне и конвульсиях. Девушка слушала ее совершенно равнодушно, потягивая вино и периодически сладко зевая. Наконец, она произнесла:       — Вы сами-то не утомились злобствовать?       Серафима Константиновна смолкла на полуслове. От Пеньковой она точно не ожидала такой реакции. Эта девчонка всегда отвечала на агрессию агрессией и никак иначе. Это она «обогатила» словарный запас своей хозяйки гангстерской бранью. Только и знала, что грызлась с ней на протяжении трех лет, и — на тебе! — вдруг она само спокойствие.       Полина поставила кружку на стол и подняла на женщину усталый, безразличный взгляд.       — Ведь помрете, никто добром не помянет. Даже Юра Ваш дефективный, — она снова зевнула и добавила вполголоса, совершенно искренне: — Не дай мне бог дожить до такой безнадеги…       При звуке последних слов девушки сквозь слой макияжа Серафимы Константиновны проступил натуральный румянец, глаза свирепо сверкнули, и Шуллер понял, что вмешаться нужно сейчас, иначе будет поздно. Поднявшись на ноги, мужчина преградил хозяйке путь к девушке, которую та, судя по всему, готова была порвать на кусочки.       — Не принимайте близко к сердцу, — произнес он миролюбиво, игнорируя брань хозяйки и осторожно удерживая ее за плечи. — Пила на голодный желудок, вот и… — он развел руками, освободив растерявшуюся от такой обходительности женщину. — Кто ж знал!       Серафима Константиновна близко посмотрела на возникшего перед ней человека. Она как-то не обратила на него внимания сразу. Он был не из тех, кто обращает на себя внимание. Но его усталая полуулыбка, спокойный голос, его уверенность и сила — все это располагало и внушало доверие. Хотя в глазах — прищуренных и лукавых, нечестных глазах — было видно: такому нельзя доверять. А Шуллер уже рассказывал: про работу, про события сегодняшнего дня — интересно и с юмором, совершенно не стесняясь и не злясь на идиотское поведение Полины. И как-то просто и невзначай рассказал незнакомой женщине, зачем он спровоцировал девушку на драку. Лиза тихонько ахнула, поразившись: вот так вот взял и признался!       — Дура ведь, согласитесь? — вздохнул Шуллер, кивнув на Полину, совершенно безразличную к его словам, и пожал плечами, словно признавая свое бессилие. — Страшно на объект отпускать.       Серафима Константиновна согласно кивнула. Полина за те годы, что они с Анной жили у нее, не раз демонстрировала поразительную способность находить неприятности на голову или другую часть тела. «Как только умудряется…» — подумала женщина неопределенно, сама не зная, что имеет в виду.       — Дура, — согласилась она тихо. — А Вам, значит, за нее отвечать?       Шуллер поднял смиренный взгляд к пожелтевшему от времени, покрытому разводами потолку, и вздохнул так печально, что даже Анна не смогла сдержать улыбку, а Лиза весело рассмеялась: мимика у мужчины была выразительная.       — Не повезло Вам, — подытожила Серафима Константиновна серьезно. — Да Вы присаживайтесь. В ногах правды нет.       — Блин, лишь бы мужик, что ли? — пробормотала Полина в кружку, отвернувшись от стола к окну.       Анна вздохнула. Полине понравилось это сладкое вино, и, судя по ее пьяной болтовне, вино ответило взаимностью. «Завязывать надо с выпивкой!» — подумала девушка, сердито посмотрев на подругу и осторожно — на хозяйку. К ее и Лизиному изумлению (Полина, увлеченная распитием спиртного, изумляться была не расположена), Серафима Константиновна никак не отреагировала на эту реплику. Шуллер так профессионально заговорил женщину, что она, может быть, ничего и не слышала. «Во дает Карл Модестович!» — в который раз поразилась ему Анна и принялась за мытье посуды. А Лиза снова позавидовала таланту Шуллера: «Просто двуликий Янус какой-то!» Он беседовал с хозяйкой, улыбался квартиранткам и ей и все щурился, приглядываясь к заметно подкапывающему кухонному крану. Значение этого взгляда, как и мысли инженера по этому поводу, казалось Лизе вполне очевидным. Она бы ни за что не смогла жить в таких условиях, в каких жили Анна и Полина. Впрочем, спустя некоторое время, девушка поняла, что думали они с Шуллером не об одном и том же.       — А кран у Вас течет, Серафима Константиновна, — произнес мужчина задумчиво и, приблизившись к мойке, провел шершавыми, с короткими, чистыми ногтями, пальцами по барашку. На коже остались ржавые капли, и мужчина снова прищурился, в задумчивости растирая их. — Прокладку бы сменить.       Серафима Константиновна даже не отреагировала на ехидный смешок Полины. Сразу стала жаловаться на свою печаль. Вызывала она мастера, и не один раз, и прокладку эту треклятую не один раз меняли (да еще так дорого драли, сволочи!). Вот только сладу с текущим краном нет никакого, и мастер в последний раз сказал, что тут-де надо всю систему менять — иначе никак.       Выслушав горестный рассказ женщины, Шуллер провел большим пальцем по губам, пряча снисходительную улыбку. Он-то наверняка знал, что мастер врал — только чтоб навариться на женской наивности. Но не на тех напал. Шуллер усмехнулся веселее. Полина наотрез отказалась оплачивать ремонт и тем более замену сантехники даже напополам с хозяйкой, и на этом дело встало. «Упрямая коза!» — ухмыльнулся мужчина, искоса взглянув на замечтавшуюся девушку, которая даже не слушала, о чем говорят в кухне, — смотрела себе в окошко, устроившись на подоконнике локтями и уложив на них косматую голову.       — Я на минутку, — произнес он, когда Серафима Константиновна, наконец, замолчала и загрустила над чаем. И вышел из кухни.       В коридоре негромко щелкнул замок, и женщины удивленно переглянулись. Но они не успели выдвинуть ни одного предположения: Шуллер вернулся буквально через сорок секунд — с шилом, строительным ножом, универсальной отверткой и кусочком резины в руках.       — Я тут у Вас похозяйничаю немного? — улыбнулся он, сложив все на разделочный стол у мойки, и принялся скручивать барашек с крана.       «Откуда что берется…» — лениво подумала Полина. Хмель давал себя знать, и думала девушка медленнее, чем обычно. Ей даже казалось, что все события вокруг происходят, как в замедленной съемке, и она успевала отметить самые незначительные их детали. Но серьезно, Модестович словно из воздуха извлекал все необходимые вещи — от медикаментов и еды до шила, крестовой отвертки, полотна по металлу и дюбелей различного диаметра. У него как будто собственный склад «того, что может пригодиться» был, при этом оставалось тайной, где он всю эту гору полезных вещей держит. Девушка вспомнила, что когда она только пришла на базу и не была готова к суровым будням в ангаре (а в особенности — к тяжелой, жесткой обуви, стершей ей в первый день ноги в кровь), это Шуллер, как фокусник, материализовал для нее пластырь, вату и перекись водорода. Еще и сказал какую-то гадость, как обычно. Ну не мог он просто сделать доброе дело, чтоб не испортить настроение! Но вот в ремонте — от автомобилей до сантехники — Модестович был просто профи. Полина уважительно хмыкнула, поджав липкие губы, и полностью обернулась к мойке.       Скрутив барашек, Шуллер снял прокладку и, недовольно хмурясь, некоторое время повертел ее в пальцах. Он, кажется, пробормотал что-то, но никто не разобрал этих слов. Потом приложил прокладку к резине и кончиком строительного ножа отметил контуры.       — Тут все дело в материале, — пояснил он в ответ на виноватый вздох Серафимы Константиновны. — От холодной воды за месяц твердеет и начинает пропускать. Я Вам заменю на нормальную резину. Хоть на три, но должно хватить, а там, если что, зовите или вон, Полинка справится, — он весело усмехнулся девушке, с интересом наблюдавшей за ним. — Анюта, подвинься на минутку, — взяв с тумбочки шило, мужчина нагрел его над огнем.       — А это зачем? — простодушно поинтересовалась Анна.       — А вот за этим, — откликнулся он, прожигая дырочку ровно посередине прорисованного кружочка. — Так, доску разделочную дай мне.       Доска немедленно была предоставлена, и следующие несколько минут Шуллер старательно вырезал на ней прокладку, понемногу отпиливая кусочки лишней резины. Вскоре он вернул барашек на место. И вода больше не капала. Лиза едва сдержалась, чтоб не зааплодировать. Анна удивленно ахнула. Серафима Константиновна чуть не прослезилась. И даже Полина криво усмехнулась, признав про себя, что руки у Модестовича все же растут, откуда положено.       — Карл Модестович, Вы просто мастер! — улыбнулась Анна, поставив на стол чашку парящего чая. — Пейте. Скоро торт будет.       — Ну, большого мастерства тут не надо, — откликнулся тот, отмывая барашек от ржавчины и слизи. — Вам бы еще систему прочистить. Могу поспособствовать, раз уж я здесь.       — Да Вы что! — встрепенулась Серафима Константиновна, смущенная настолько, что никаких других слов у нее просто не нашлось.       Конечно, мужской руки в доме не хватало уже много лет, но все же взвалить чистку водопровода на пусть и не ее, но гостя было, по мнению женщины, просто недопустимо. Она уже схватила Шуллера за локоть, намереваясь усадить его за стол, но Полина задорно рассмеялась: «А валяй!» — и мужчина, улыбнувшись, осторожно высвободил руку.       — Да это минутное дело.       Анна вздохнула, поняв, что Карл Модестович принял вызов.       — Где у Вас вантуз и трос? — поинтересовался Шуллер и тотчас добавил, пошарив рукой под мойкой: — О, нашел, — он перекрыл воду и направился в ванную комнату. — А вы беседуйте пока.       Женщины переглянулись и, одновременно поднявшись на ноги, последовали за ним.       — О чем? — спросила Лиза растерянно.       Она немного не так представляла себе девчачьи посиделки, но стоило предположить заранее, наверное, что в этой компании как у всех не будет.       — О любви, — совершенно серьезно откликнулся Шуллер и исчез под ванной.       Анна тихонько ахнула, про себя посетовав, что не догадалась хоть что-нибудь постелить на сырой кафельный пол. Покосившись сначала на нее, а потом на довольно ухмыляющуюся Полину и, должно быть, поняв что-то для себя, Серафима Константиновна вернулась к столу.       — Ну, давайте о любви, — произнесла она после непродолжительного молчания, разливая заварку по чашкам. — Аня… — она запнулась, внимательно посмотрев на рыженькую незнакомку, но Платонова вовремя подсказала имя, — Лиза, берите чай, — и добавила с сомнением: — Только Вам интересно ли будет, Карл Модестович?       — Мне интересно все, что интересно прекрасным дамам, — честно признался тот, копошась под ванной. — Анют, фонарик есть?       — Прекрасным дамам интересна Джейн Остен. «Гордость и предубеждение»! — задорно заявила Лиза, заглянув внутрь. — Поддержите?       — Отчего же нет? — улыбнулся Шуллер. — Достойный автор.       — Угу, циник и старая дева, прям как ты, — откликнулась Полина с кухни и передразнила: — Я не плачу над тем, за что получаю деньги!       Под ванной раздался звук негромкого удара, и после трос звякнул о пол.       — Ну, я бы не ограничился одними этими сходствами, — произнес Шуллер задумчиво, — но как тебе будет угодно, Поленька. Однако неужто ты увлеклась творчеством Остен настолько, чтоб углубиться в ее биографию?       — Ни во что я не углублялась, — фыркнула Полина недовольно. — Передачу по «Культуре» смотрела, и в книжке было написано, что она сама так о каком-то своем романе сказала сестре.       — Ну, цитата неточна, однако ж, впечатляет твой интерес к классикам женского романа, — усмехнулся Шуллер.       Полина недовольно поджала губы и снова обмакнула их в вино.       — Ну, я женщина, — откликнулась она в тон. — Мне простительно. Однако ж, объясни мне, Модестович, с какого хрена ты увлекся женским романом? Ты ж, вроде, мужик. Или ты и Даниэлу Стил почитываешь в часы досуга?       Анна уткнулась лицом в ладонь, Серафима Константиновна только охнула от досады, а Лиза невольно прыснула чаем. И один Шуллер никак не отреагировал на подколку. Полина даже расстроилась, услышав вновь его спокойный и невозмутимый, снисходительный голос, рассеянный и приглушенный акустикой ванной комнаты:       — Случайно вышло. В старших классах, уж не помню, в котором, девочки только и обсуждали Остен, Бронте и Митчелл. Прочел из любопытства, — он тихо рассмеялся. — Надеялся понять загадочную женскую душу. Но, что показательно, с девочками с тех пор и правда общаться стало намного легче.       — А вот с этого места подробнее, пожалуйста! — воскликнула Лиза, прильнув к косяку двери.       Из-под ванны снова прозвучал тихий, усталый смех.       — Да не было ничего особенного, Лизавета Петровна. Появились общие темы для разговоров, вот и все, — откликнулся Шуллер и добавил буднично: — Полинка, посмотри за трубами.       — Оке, оке, — пробормотала та недовольно и, вооружившись светодиодным фонариком, присела у мойки.       Отсюда голос Модестовича звучал, как из колодца, и казался задумчивым и печальным. Спустя некоторое время, отложив фонарь, девушка пристроилась на полу, потягивая вино и вслушиваясь в раздумчивые, тихие слова инженера. Он так спокойно вспоминал интернат! Даже с теплом.       Лиза и Анна с пристрастием допрашивали Шуллера о его школьных годах, которые были далеко нескучными, как оказалось, и даже Серафима Константиновна втянулась в этот разговор (только время от времени возвращалась на кухню за чаем). О романах и романистках на время забыли, и Полина вздохнула с облегчением. Ей было не по нутру то, что говорили девчонки о любви, словно бы мечтая, что нечто, подобное романным историям, произойдет и с ними тоже. Но все это — Полина знала — случалось только в книгах, да еще в кино, а жизнь была и проще, и жесточе.       Еще больше девушке не понравилось то, что рассказал Шуллер, когда тема его детдомовского прошлого была исчерпана. Он умудрился обнаружить в чисто женских произведениях по типу седзе и глубокие драматические переживания, и истинную любовь, и искреннюю ненависть, и даже отражение острых социальных проблем — и все за гранью, совершенно за гранью, той романтической любовной линии, ради которой они писались. Или нет? Или все-таки циничная старая дева Джейн Остен всю жизнь помнила свою не случившуюся первую любовь, была одинока и несчастна? «Второе-то понятно, что — да. Каждая имеет право хотя бы попробовать…» — вздохнула девушка и снова отхлебнула вина. Оно больше не казалось сладким почему-то. Ведь ее Энн поступила почти так же, как сама автор в свое время, и все же иначе. Можно ли это считать искуплением своей ошибки? На ум при слове «искупление» тотчас пришла одноименная кинокартина с Найтли, и девушка брезгливо передернула плечами. «Хреновое искупление, если оно только в книжке».       Модестович тем временем перешел к сравнениям, и довольно долго — даже когда все уже уселись за стол — он сравнивал жизнь и творения Остен и Бронте, доказав тем самым лишь одно: писали женщины о том, что видели кругом.       — Иначе и быть не могло, — заключил он под пристальными, печальными взглядами слушательниц. — Мирок-то был ограниченный. Единственное, чем они могли расцветить свои описания этой вообще-то серой и безрадостной жизни — это выдумка той самой прекрасной любви.       — Выдумка? — переспросила Анна печально. — То есть Вы совсем-совсем не верите, что такое могло быть в реальности?       Мужчина снисходительно улыбнулся и большим пальцем убрал крошки с губ.       — Не в том дело, Анюта, верю я или нет, — ответил он. — Но вот спроси у Полинки, она, кажется, в курсе, чем закончилась история самой Джейн Остен.       Полина только криво усмехнулась в ответ. Не поверил. А про «Культуру» она не врала.       — А Вы бы как окончили эти истории? — поинтересовалась Лиза, с любопытством наблюдая за собирающимся инженером. — Если бы вы писали сценарий, например, как бы вы изменили концовку?       Шуллер обернулся к ней и неожиданно весело улыбнулся:       — С середины. Что ж, барышни, Серафима Константиновна, спасибо за вашу чудесную компанию. Анюта, все было очень вкусно. Доброй ночи.       — Так я буду ждать Ваш вариант! — крикнула Лиза уже в след мужчине.       Ответом ей стал только тихий смех.       После ухода Шуллера женщины посидели еще около получаса, но Полина ничего не стала рассказывать. Не хотела ничего обсуждать с Серафимой, тем более — препираться. Впрочем, Шуллер не ошибся: историю Джейн Остен она знала. Полина не избежала судьбы большинства девушек и прочла в свое время и «Гордость и предубеждение», и «Доводы рассудка», и другие ее романы. И, разумеется, она видела фильмы по ним. Девушку настолько поразила разница между экранизациями и первоисточниками и обилие яда в романах надменной англичанки, что она заинтересовалась ею. Полине мало было читать вымысел. Она хотела знать правду.

***

      — Ну, и как закончилась история Джейн Остен? — спросила Лиза, обнимая подушку.       Она знала биографию писательницы, но хотела услышать, что думает Полина по этому поводу. Ведь Полина обо всем думала совершенно иначе, чем она. И Лиза начинала понимать, что разница, разрыв между ними намного значительнее, чем ей казалось раньше. «Не в деньгах тут дело, не в них», — наивно думала она.       Полина еще раз провела расческой по волосам и, поняв, что их уже не выпрямить, со вздохом захлопнула дверцу шкафа.       — В юности… — произнесла она и надолго замолчала, вслушиваясь в эти слова, — она отказала парню, которого, вроде, любила, из-за уговоров родни. Он был священник. Нищий, — уточнила она и, забравшись в постель, коснулась пальцами волос Анны, убрав их с лица. Девушка совершенно сомлела от вина и вряд ли слышала эти слова. — Потом она отказала уже обеспеченному жениху, черт его знает, почему, семья была в ужасном положении, и по законам времени она просто обязана была как-то обеспечить их, — Полина снова замолчала, прислушиваясь, потом пояснила нехотя: — Жених Кассандры, сестры, погиб на войне, у братьев по десять ртов на каждого, они помогать матери и сестрам тоже не могли, плюс, один потом разорился. Особого спроса на руку старой девы не было. Так она и начала писать. Чтобы свести концы с концами. Перед смертью долго болела. И с ней осталась одна Кассандра. Тоже жизнь не сложилась…       Полина упала на подушку и закинула руки за голову.       — Кстати, тот, первый, парень вскоре получил приход. Неплохая была бы партия в ее положении, — добавила она погодя, и ее голос прозвучал внезапно трезво. Лиза даже коленки поджала, съежившись от этих жестоких слов. — Но, разумеется, уже ничего не было. Это же не роман, где герой свою единственную восемь лет ждет.       — Вот, значит, как, — вздохнула Анна, открыв глаза.       Несмотря на ранний час, в комнате было очень темно: шторы плотно задернуты, ни лучика света из коридора — кромешная тьма. И еще мысль о такой печальной женской судьбе, в которой были десятки выдуманных историй любви и ни одной сбывшейся.

***

      Поднимаясь по лестнице, Штерн печально, устало вздыхал, уже предвкушая завтрашнюю поездку в Питер. Он не понимал, зачем нужно было ехать туда, да еще в выходные — во всю эту толчею, гам и серость.       Как ни старался коренной петербуржец Илья Петрович Штерн полюбить родной город, а не выходило никак. И это при том, что мать и через полвека жизни в Луге была влюблена в узкие, тесные улицы Ленинграда с их вездесущим гранитом, вечно цветущей Невой и сыростью, висящей в воздухе непроветренным шерстяным одеялом. Не вздохнуть. «И что мама в нем находит? — подумал мужчина, отпирая дверь. — Большая деревня, только шум и слякоть, и еще эти бродячие художники».       Однако, дочери, судя по всему, пошли в бабку. Они тоже любили этот странный серый город. Не ради распродаж, концертов и подружек с учебы, а просто так — ни за что, как любят только самых близких и родных. Подумав об этом, Штерн вздохнул еще печальнее и, тихо прикрыв за собой дверь, в полумраке неслышно обернув ключ на два оборота, шагнул в прихожую. «Намучаюсь завтра», — он снял обувь, носки, куртку. Все аккуратно разложил и развесил по местам. И только теперь приоткрыл дверь в зал. Оттуда не было слышно ни звука, но свет до сих пор горел. Должно быть, Машка снова зачиталась допоздна своими романами.       Вот счастливая черта в характере: где-то голод, гражданские войны, природные и гуманитарные катастрофы, а она телевизор не смотрит — и словно этого ничего нет. Штерн недовольно нахмурился, поймав себя на этой мысли. Он-то понимал, что видимость спокойствия жены — всего лишь видимость. И новости она смотрит, и о войнах, катастрофах и голоде знает не хуже него. И страшно ей, как бывает страшно только женщине — матери, жене, той, чьи ладони оберегают мир на этой земле. Но сделать она мало что может. Собрать гум. помощь, разве что, из старых вещей и гречки. Так это она давно сделала. Теперь остается только бояться. «Мама тоже сама не своя в последние дни, — вздохнул Илья Петрович, приглядываясь к женской фигуре в сумерках. Как он и думал, на диване, под легким пледом, едва выхваченная светом ночника, жена читала очередной роман. — Надо будет заехать к ней завтра по пути».       — Марья, чего не спишь? — весело рассмеялся он, со спины обняв женщину, которая его даже не заметила.       Та тихо рассмеялась в ответ, и на щеку Штерну легла знакомая, морщинистая и сухая, холодная ладонь.       — Илюша, — улыбнулась Ирина Георгиевна, обернувшись, — что ж ты так поздно? Уж все сроки для работы вышли. Так только коммунизм строить.       Она снова тихо рассмеялась и попыталась удержать лицо сына в ладонях, но тот вырвался и, в один прыжок преодолев расстояние до стены, включил сразу весь верхний свет. Ирина Георгиевна страдальчески зажмурилась и заслонила глаза синей от вен ладонью.       — Илья, выключи, ради бога, — взмолилась она.       Штерн погасил три из пяти ламп и, вернувшись к дивану, упал перед ним на колени, сжав в руках холодные, а теперь он понимал — слишком холодные — руки матери. Лицо женщины, изборожденное глубокими, обвислыми морщинами, с ввалившимися глазами и скорбной скобочкой тонких губ, было бледно и бескровно, и это лучше любых слов говорило о ее состоянии. Громко заглотнув воздух, Штерн рвано выдохнул и прижал материнские пальцы к губам.       — Мамочка, — прошептал он. А у Иришки и Оли на глаза навернулись слезы от одного этого слова. Они хотели бы так любить своих родителей в возрасте отца, как он любит бабушку Иру. — Что случилось?       Высвободив руку, Ирина Георгиевна ласково коснулась проступившей на голове сына лысины и тихо, счастливо улыбнулась. Ну надо же, дожить до таких лет, и чтобы Илюша все еще оставался таким мальчиком с ней, а не только для нее. Что еще нужно ее угасающей жизни?       — Да что могло случиться, сынок, — ответила она тихо. — Как всегда. Вот только Машенька не захотела меня домой отпустить. Из больницы сюда привезла.       Илья Петрович благодарно посмотрел на жену.       — Правильно. Нечего тебе одной в доме делать.       — Завтра «Великолепный век» весь день идет, — поддакнула отцу младшая дочь. — Бабуль, ты ведь останешься? Составишь нам компанию?       Иришка выразительно закатила глаза, демонстрируя свое презрение к увлечению сестры, но ничего не сказала. Все равно поездка отменяется, так какая разница?       — Баб, чаю? — спросила она, проходя на кухню, чтобы накрыть стол для отца.       Он, как всегда, опоздал к ужину.