Свой вариант

«Неаполитанская тарантелла», Нино Рота

      «Пим! Пим! Пим! Пирилим — пим! Пим — пи — пи!» — настойчиво проникал в безмятежный сон девушки пронзительный визг скрипки, и как ни старалась она убедить себя в том, что он ей снится, но мелодия была слишком реалистична и слишком хорошо ей знакома. Страдальчески зажмурившись, Анна свернулась калачиком и закопалась в одеяло с головой, но и это не спасло ее от нарастающего звука оркестра.       — Полина, поставь какую-нибудь другую песню, пожалуйста! — попросила она жалобно.       Рассмеявшись, Полина перещелкнула по клавишам ноутбука, и комнату наполнила печальная фортепианная мелодия с вплетенными в нее шелестом дождя и птичьими трелями. Анна сонно улыбнулась.       — Совсем другое дело, — зевнула она, выпрямившись и отбросив свалявшуюся подушку. — Чего это тебя с утра пораньше на Морриконе потянуло?       Полина стояла посреди комнаты — в шортах и майке, с двумя гантелями в руках — и старательно отрабатывала спортивные упражнения.       — Почему бы нет? — усмехнулась она, дотянувшись кулаком до пола, и, выпрямившись, резко отвела полусогнутую руку за спину.       Анне в такие моменты казалось, что она вот-вот себя сломает.       — Ты там не перенапрягись, — заметила она озабоченно, поднимаясь на ноги и взглядом ища халатик, который, судя по всему, снова бросила в ванной комнате.       Перехватив обе гантели одной рукой, Полина прокатила к ней стоявший у окна обруч.       — Не перенапрягусь! Включайся.       — А позавтракать? — зажмурившись от неожиданности, Анна поймала обруч и накинула его через голову.       В окно светило яркое солнце, и часы на ее сотовом телефоне показывали чуть больше двух дня, — после ночной спать и спать бы, но Полинка ведь не спит, хоть она и после суток. Вздохнув, Анна подкинула соскользнувший обруч пяткой. Определенно, они выспятся только на том свете!       — Я тебе газет принесла, — положив гантели в углу комнаты, сообщила Полина. Анна обернулась и увидела на краю стола ворох бесплатной прессы. — Посмотри, может, что-нибудь найдешь.       — Спасибо. А ты чего не спишь? Устала ведь.       Полина снова переключила композицию.       — Но не до такой степени, чтоб пропустить распродажу, — оглянувшись на подругу через плечо, задорно улыбнулась она и пропела вполголоса, пританцовывая в такт музыке: — Джанго! Джанго!       — Точно! — только сейчас вспомнив об этом, воскликнула Анна и от неожиданности уронила обруч. Из-за двери послышалась раздраженная брань хозяйки, и девушки весело заулыбались. — Значит, идем? — спросила она, поднимая обруч и ставя его на место. — Чур, я в ванную первая! И она выбежала из комнаты, как была — в пижаме. «Все-таки жизнь среди одних женщин накладывает отпечаток, — рассудила Полина с усмешкой. — Нелегко Аньке будет, если к нам кого холостого подселят — нагишом не побегаешь». Соседа девушки не стеснялись: жена на сносях и все такое, — как его стесняться?

***

«Любовная тема», Нино Рота, «Ромео и Джульетта»

      Илья Петрович припарковал автомобиль у подъезда и бегом поднялся на второй этаж. Ему в последнее время почти не удавалось нормально пообедать, и чем чаще напоминала о себе язва, тем больше Штерн ценил домашнюю еду. Привалившись плечом к стене, он нажал на кнопку звонка и жал на нее до тех пор, пока встревоженная супруга не выбежала на площадку.       — Илья! — возмущенно всплеснув руками, воскликнула она, увидев выглянувшего из-за двери мужа. — Ну, сколько раз говорила: не пугай так!       Штерн поцеловал женщину в щеку и, перешагнув порог, не разуваясь, прошел в кухню.       — Накрывай на стол.       Та усмехнулась и вытерла лицо. Губы у Штерна были сухие, обветренные и пыльные. «Как будто он ест этот свой пенобетон».       — Хоть руки вымой, — крикнула она. — Я уж не прошу даже разуваться. И почему ты такой грязнуля?       — Это профессиональное, — откликнулся Штерн, быстро споласкивая под струей холодной воды пропитанные грязью и маслом, высушенные до ребристой корочки на суставах руки. — Маш, кончай придираться, накорми мужа. У меня еще два объекта, и в офис надо успеть смотаться. Кстати, завтра я на закупках. Весь день голодный буду, — пожаловался он, обернувшись к жене.       Та ласково, снисходительно улыбнулась и поставила на стол тарелку с супом.       — Бедняжка. Ладно, ешь, давай, быстрее и езжай на свои объекты, — сказала она, нарезая хлеб толстыми ломтями. — Как твои питерские гости? Все такие же беспокойные?       Штерн усмехнулся маслянистыми губами. Ел он быстро, жадно, почти не прожевывая.       — Да вроде успокоились. Знаешь, они нормальными ребятами оказались, — сказал он, отламывая еще хлеба. — Только первый день бесились. Видно, в Питере очень скучно, — он тихо рассмеялся. — Потом угомонились, стали работать. Сын Романова просто влюбился в нашего Забалуева: везде за ним хвостиком ходит, расспрашивает о работах, о технике. Чуть ли не с головой в установку залез, — снова речь мужчины прервал хриплый смех. — Еле вынули.       — Ну так отцу-то он что скажет: сотрудничать с вами или нет? — поинтересовалась Мария с улыбкой, подавая мужу чай и забирая пустую тарелку.       — Думаю, что да, — откликнулся тот задумчиво. — Да и Репнин всем доволен, а его слово, вроде, даже важнее, чем Романова.       — Ну вот и хорошо, — вздохнула женщина умиротворенно и присела на край стула напротив мужа.       Ей нравилось смотреть, как он пьет чай: медленно отхлебывает из чашки, щурится от удовольствия и едва заметно улыбается, замечая на себе ее взгляд, и иногда тихо спрашивает: «Что?»       — Что? — улыбнулся Илья Петрович, поверх чашки, сквозь пар посмотрев в глаза жене.       — Так, ничего.

***

«Марш клоунов», Нино Рота

      К величайшему удивлению отца и сына Долгоруких с представителями Романова не возникло за три дня практически никаких проблем, — инцидент с установкой, которую Александр попытался «изучить изнутри», был не в счет, — и теперь они обещали дать компании «Бетонпроект» самые лучшие рекомендации перед своим боссом.       Назавтра все трое питерских гостей собирались вернуться в город. А пока Репнин подбивал последние детали отчета, в перерывах между работой развлекая своим обществом Лизу и Варвару Петровну и опустошая запасы кофе бухгалтерии, а Романов изучал объекты вместе с Забалуевым, от которого он ни на шаг не отходил вот уже вторые сутки. Он успел увидеть за это время, как проходят работы нулевого цикла, возводятся стены, монтируется водопровод и канализация, укладывается кровля и заливаются полы, — и решительно ото всего он был в восторге. Восхищение, с которым он смотрел на стройку, временами даже пугало Андрея Платоновича. Корф на третий день не появился на базе, и никто не знал, где он. В любом случае, то, что молодой человек приехал в район, преследуя свои интересы, ни для кого не было тайной, и о нем не слишком волновались.       Владимир Корф был умен и амбициозен. Его проекты, которых к возрасту Христа он успел воплотить немало, всегда приносили прибыль. В компанию Романова и Репнина Корф попал не случайно и не от скуки — свободного времени у него почти не было. Но в его планах на ближайшее будущее строительство занимало одно из ключевых мест, а поскольку молодой человек привык хорошо представлять себе суть каждого процесса, к которому имел отношение, и вникать во все детали, то и здесь он не ограничился общим ознакомлением. Приехать в Лужский район, чтобы лично взглянуть на работы, ему показалось хорошей идеей, и к середине третьего дня здесь Владимир нисколько не жалел о потраченном времени.       С утра он заехал в офис к Андрею Долгорукому, после чего хотел вернуться в Петербург, не дожидаясь товарищей. Он и так потратил много времени, оставаться в Луге еще на целый день было просто расточительством, да и Ольга замучила его звонками. Надо было вернуться и на месте разобраться со всеми вопросами. Однако Владимиру пришлось отложить свои дела еще на несколько часов. У Андрея он застал человека, с которым хотел пообщаться подольше.       Поздоровавшись с секретаршей, Владимир, не останавливаясь, прошел к дверям кабинета. Они были приоткрыты, и изнутри доносились голоса.       — Андрей Петрович занят. Может быть, кофе? — предложила секретарша нерешительно.       Корф едва заметно усмехнулся краем губ и, обернувшись к ней, согласно кивнул:       — Если не трудно, — и устроился в кресле у двери, прислушиваясь к разговору.       Точнее сказать, это был спор, и даже спор на повышенных тонах, если не считать того, что мужчины все же говорили вполголоса.       — И это лучший вариант, который ты нашел, чтобы разрешить ситуацию? — недовольно произнес Андрей и, судя по звуку, хлопнул ладонью по столу — негромко, наверное, положив на него что-то.       Его собеседник хмыкнул и коротко, отрывисто кашлянул.       — Какой лучший вариант ты предлагаешь, Андрей Петрович? — спросил он. — По-моему, это самое то.       — По-моему, это не вполне законно, — хмуро откликнулся Андрей.       — И всего-то? — из-за двери послышался надтреснутый, простуженный смех. — Андрей Петрович, ну, подумай сам, ну, отдал бы я им деньги, и что? Они бы пропили их, а ведь, кстати, не отработали, по сути! — добавил он с нажимом. — Уж лучше их разделить между теми, кто хоть работать будет. Стимул, как-никак.       — Сколько там рабочих осталось? — вздохнул Андрей устало. Похоже, разговор продолжался уже долго, и его аргументы иссякли, да и желание спорить остыло.       — Пятеро, — последовал ответ. — Но с ними мы скорее закончим, чем с той компанией. Разумеется, если зарплату ты сохранишь на прежнем уровне.       — То есть удвою? — усмехнулся Андрей. — Наглость твоя границ не знает, Карл Модестович!       — За десять люди работать не будут, — откликнулся инженер убежденно. — Не жадничай, Андрей Петрович, дороже выйдет.       Владимир усмехнулся в кулак. Этот Шуллер сразу показался ему хватким типом. Поспорив еще немного, Андрей сдался напору инженера и, подписав какие-то бумаги, погнал его от себя:       — Иди, иди от греха, Карл Модестович. И лечись! Не хватало еще, чтоб ты слег посреди сезона.       — Не извольте беспокоиться, мне это тоже не нужно, — ухмыльнулся Шуллер, открывая дверь.       Владимир шагнул ему навстречу и тихо произнес:       — Подождите меня, Карл Модестович.       Недоуменно оглянувшись на молодого человека, Шуллер потер слезящиеся глаза и устроился в кресле, улыбаясь белокурой, белокожей и голубоглазой, словно Снегурочка из сказки, секретарше.       — Танечка, напоите больного человека, — прокашлял он.       Татьяна оторвалась от бумаг и, сочувственно посмотрев в обветренное, потемневшее от усталости лицо мужчины, поднялась с места и прошла в соседнюю комнату. Через минуту она вернулась с кофе. У Андрея Долгорукого всегда был отличный кофе в городском офисе, и именно по этой причине Шуллер любил бывать здесь.       — Вам бы отлежаться хоть пару дней, Карл Модестович, — произнесла она, подавая инженеру чашку и выставляя на столик вазочку с печеньем. — Вот, подкрепитесь хоть этим. Совсем с лица спали. Как уж Вас угораздило? Лето почти, теплынь.       Шуллер вдохнул ароматный парок и коротко, надрывно закашлялся.       — Ох, Танечка, японцы говорят, что дураки только летом и болеют, — откликнулся он.       Улыбнувшись этим словам, Татьяна снова заняла свое место за столом, и приемную наполнил тихий треск клавиш и мелодия любовной темы из «Ромео и Джульетты». Шуллер дышал над кофе, совершенно забыв, что его нужно выпить, — запах у этого сорта был просто потрясающий! — скользил усталым взглядом по ее хорошенькому лицу, обрамленному кудрями мягких волос, по округлым, женственным плечам, улавливал едва слышную из колонок музыку, и ему на ум приходили далеко не рабочие мысли. «А день отгула не помешал бы», — пронеслось в голове, и мужчина, покачнувшись, откинулся на спинку кресла.       Татьяна встала с места и, приблизившись к нему, осторожно забрала чашку. Кофе остыл, и его оставалось только вылить. Женщина вздохнула: «Совсем сморило беднягу!» — и, неслышно ступая, вернулась за стол. Когда Корф вышел из кабинета директора, она приложила палец к губам, умоляя его не шуметь. Будить Шуллера, хотя разбудить его было необходимо, конечно, ей было жаль.

***

      Владимир остановился над инженером и задумчиво усмехнулся. «Не лучшее он выбрал место для отдыха», — подумал он, оглянувшись на дверь кабинета за своей спиной, и, наклонившись, тронул спящего за плечо.       — Карл Модестович, просыпайтесь, пора вставать.       Шуллер зажмурился сильнее и кашлянул, но в следующую секунду осознал происходящее и, недовольно цыкнув, выпрямился в кресле.       — Танечка, ну, что же Вы? — укоряющее обратился он к секретарше.       Та только улыбнулась в ответ.       — Вы так сладко спали.       — Ладно, идемте, Карл Модестович, — повелительно произнес Корф, направляясь к выходу. — Вам нужно взбодриться. Когда уже успели простыть?       — Такие вещи всегда происходят неожиданно, — зевнул Шуллер и на прощание приветливо улыбнулся Татьяне: — До свидания, Танечка!       — До свидания, Карл Модестович, — откликнулась та. — Поправляйтесь!       — Так что Вы хотели? — поинтересовался Шуллер уже обычным тоном, когда они с Владимиром вышли в коридор.       Корф удивленно оглянулся на него через плечо.       — Зайдем куда-нибудь, — предложил он. — Вам нужно выпить чего-нибудь горячего. Заодно поговорим.       Шуллер безразлично пожал плечами:       — Как угодно, — и они пошли к лифту.       Разговор произошел в маленькой кофейне неподалеку от офиса. Владимир сделал заказ и, пока Шуллер, блаженно щурясь, полуспал — полубредил над своей чашкой, обдумал еще раз, стоит ли доверять дело именно ему. Ни одного довода против этого молодой человек не видел. Из общения с Андреем он понял уже, что тот доверяет Шуллеру и полагается на его профессионализм, который, впрочем, — Владимир абсолютно случайно увидел ведомости в бухгалтерии, — оплачивает довольно скупо.       — Вам, наверное, известно, что я приехал сюда с конкретным намерением, — произнес он и внимательно посмотрел в лицо инженера, чтобы убедиться, что тот еще не уснул.       Рыжие ресницы Шуллера дрогнули и чуть приподнялись над подернутым влагой взглядом.       — Отчего же нет, известно, — промурлыкал он тихо. — Строить Вы что-то надумали, Владимир Иванович, почву прощупываете.       Владимир рассмеялся.       — Верно, Карл Модестович, — кивнул он. — Я собираюсь строить в Питере офисное здание. Элитное, в центре, — уточнил он погодя, — и ищу строителя. К Вам у меня просьба как к специалисту, — Шуллер поднял на него удивленный взгляд, и молодой человек улыбнулся снова. — В одной фирме мне уже просчитали стоимость работ, — продолжил он серьезно, — но я, честно говоря, не вполне уверен в обоснованности этих цифр. Хотелось бы иметь подтверждение.       — За чем же дело? — Шуллер вскинул короткие белесые брови. — В Питере бы и перепроверили. Петр Михайлович ведь Вам знаком, а его бюро, кажется, довольно надежно.       Владимир согласно кивнул в ответ на эти слова и на мгновение поджал по-детски мягкие губы.       — Все так, — сказал он, — но мне бы не хотелось давать Петру Михайловичу напрасных надежд. Он ведь захочет уговорить меня строиться у него.       — Разумеется. Каждый бы захотел, — согласился Шуллер и впервые отхлебнул уже остывший кофе. — Чем я-то Вам могу помочь, Владимир Иванович?       — Вы можете взглянуть на документы и сказать свое мнение?       Шуллер оторвался от чашки и прямо посмотрел в глаза собеседнику. От жара голова стала совершенно мутной, и в глазах рябило от липкой пленки аллергических слез, — «Май, а, поди-ка ж, уже зацвела какая-то дрянь!» — а тут еще молодой Корф предлагает ему за столиком в кафе быстренько, навскидку пересчитать смету строительства объекта.       — Не сейчас же? — недовольно произнес он, и Владимир против воли весело рассмеялся.       Шуллер выглядел таким усталым и раздраженным, и казалось, ему стоило огромных усилий ограничиться только этой фразой и не послать его куда подальше.       — Разумеется, нет, — успокоил он инженера. — Я оставлю Вам их, а Вы, когда найдете время, посмотрите и позвоните мне. И, конечно, Ваш труд не останется не вознагражденным, — добавил он погодя.       Шуллер зевнул и отмахнулся от этих слов.       — Давайте свои бумаги, Владимир Иванович. И оставьте вознаграждение на другой случай. Андрей Петрович, если узнает, не поймет меня.       Владимир уже полез в сумку, но, услышав последние слова, снова поднял на инженера обеспокоенный взгляд.       — А вот Андрею Петровичу знать об этом не стоит, — произнес он.       Шуллер устало кивнул:       — Воля Ваша, — и, приняв толстую стопку файлов из рук собеседника, сунул ее внутрь своей рабочей папки.       Владимир едва заметно улыбнулся. Эта кожаная папка была такой потертой, и не трудно было предположить, что она с инженером не один и не два года. «Может быть, и не десять лет», — подумал молодой человек, поднимаясь на ноги.       — Вы на машине, Карл Модестович? — поинтересовался он. — А то я мог бы подвезти Вас до базы.       Шуллер снова зевнул и замотал головой.       — Спасибо, но нам не по пути.       — Снова на дальний объект? — изумился Владимир.       Инженер коротко кивнул и резко вскинул клонящуюся к земле голову.       — Да, будь он неладен!       — Вы доедете ли сами? — озабоченно спросил Корф, внимательно всматриваясь в усталое лицо, на котором остались лишь щелочки вместо глаз, окруженные даже не синяками, а опухолями.       — Не беспокойтесь, — зевнул Шуллер. — Прощайте, Владимир Иванович. Уж, верно, не увидимся. Удачно Вам доехать.       — И Вам удачно доехать… — растерянно откликнулся Владимир ему в спину.       Он не был до конца уверен и даже очень сильно сомневался в том, что инженер Шуллер способен доехать хоть куда-нибудь в таком состоянии, но и останавливать его был не в праве. Проводив мужчину встревоженным взглядом, Владимир набрал номер Репнина, который, как оказалось, уже не раз и не два пытался дозвониться до него. Все же он решил хотя бы сообщить друзьям о своем отъезде. «А то совсем по-свински получится, да и Лиза припоминать будет года два, — подумал Владимир и улыбнулся. Но голос Михаила заставил его снова сердито нахмуриться. — Что там опять произошло?»       — Не дергайся, Миш! Сейчас я приеду!

***

«Концерт для струнных», Нино Рота

      Время, проведенное с Забалуевым, было для Александра Романова самым безмятежным за последние несколько месяцев. Он совершенно не ощущал на себе отцовского гнета, он познавал новое, он был окружен тайнами, задками и рукотворными чудесами! Он был счастлив, и стоит ли удивляться, что закончилось все совершенно чудовищно. «Как всегда! — размышлял молодой человек безнадежно, сидя на диване в бухгалтерии, опершись локтями о колени и старательно выдавливая основаниями ладоней глазные яблоки из орбит. — Ну, не может, не может все вдруг стать хорошо…»       Лиза и Михаил стояли у дверей кабинета директора и следили за ним встревоженными и растерянными взглядами. Кто бы мог предположить, что этот трехдневный отпуск закончится столь ужасно! И самое страшное во всей этой ситуации было то, что они ничем не могли повлиять на нее и даже не понимали, что именно привело Александра в такое отчаяние. Из разговора с ним после звонка брата стало ясно только, что Маша, его невеста, внезапно попала в больницу. Что с ней случилось и насколько это серьезно молодые люди не знали, и Александр ничего не желал объяснять им. Он только рвался в Петербург — сейчас, немедленно! — но Репнин не отпустил его. «Ты не сможешь вести машину, ты же не в себе! — заявил он безапелляционным тоном, с силой встряхнув заистерившего товарища за плечи. — Дождемся Володю. Поедешь с ним». Рассудив здраво, Александр не мог не признать, что садиться за руль в состоянии, близком к нервному срыву, просто преступно, и нехотя согласился. И теперь оба они считали минуты до приезда Корфа.       Когда во дворе загрохотали ворота, молодые люди одновременно бросились на улицу. Они вцепились в вышедшего из машины Владимира, говоря и перебивая друг друга, и ничего не в состоянии объяснить толком. Корф озадаченно смотрел на них, невольно отступая все дальше назад.       — Так, спокойно, — произнес он, наконец. — Саша, ты в Питер? Тогда едем. Я тоже туда, — он обернулся к Михаилу и Лизе. — Ну, передавайте привет Петру Михайловичу и Марии Алексеевне. Лиза, если тебе наскучит эта глушь, всегда жду у себя, — и он заговорчески подмигнул невольно заулыбавшейся девушке. — Саша, идем.       Только в машине Владимир решился задать вопрос, мучивший его все это время. Он бы, может быть, и не спросил об этом вовсе, но Александр выглядел по-настоящему подавленным, а он не был паникером, и поневоле жуткие мысли лезли в голову. Хотелось рассеять свои опасения. Что если случилась какая-нибудь мелочь, и Романов зря переживает?       — Что с ней? — тихо спросил он и бросил взгляд на отражение в зеркале.       Лицо Александра исказила гримаса страдания, и Владимир понял, что задел слишком личную и болезненную тему. Он не стал повторять вопроса и приготовился уже проделать весь путь в молчании. Но спустя некоторое время Александр ответил дрожащим, сдавленным голосом:       — Я не знаю.       Владимир быстро взглянул на него.       Александр Романов всегда казался ему надменным, эгоистичным и довольно холодным по природе человеком, что при его отце было и не удивительно. О своей невесте он никогда не рассказывал, и практически у всех знакомых, и Корфа в том числе, сложилось твердое мнение о том, что грядущий брак наследников двух корпораций — это всего лишь сделка их родителей.       Но сейчас Александр плакал. Плакал по-детски беспомощно и безутешно, громко всхлипывая и кулаком утирая с лица крупные слезы, и горло его то и дело сводило судорогой, а губы жалко дрожали.       Увидев его таким, Владимир совершенно растерялся и едва не выехал на встречную полосу. «Не мелочи!» — пронеслось в голове, и противно закислило где-то в районе солнечного сплетения. Остановив автомобиль на обочине, он полностью обернулся к пассажиру. Хотелось сказать что-нибудь ободряющее, хоть немного утешить его, но он не находил подходящих слов, а говорить, что попало, лишь бы говорить, Владимир Корф не привык.       Несколько минут прошли в тягостной тишине, нарушаемой лишь громкими, судорожными глотками. Плакал Александр, судя по всему, не часто, и получалось у него не очень — он то и дело норовил захлебнуться воздухом. «Водички бы ему», — подумал Владимир.       Наконец, Александр сумел совладать с эмоциями.       — Я не знаю, — повторил он тихо, вытирая слезы. — Я не понимаю этого. И Маша всегда говорила, что мне не надо знать… — он снова громко всхлипнул, — что это не страшно. А теперь Костя говорит, что она просто упала…       Губы молодого человека снова изогнулись в плаксивой гримасе, и он всем телом подался вперед, пытаясь и не в состоянии подавить рыдания. Владимир смотрел на него и не знал, что делать. Такого Романова он видел впервые.       — Ты знаешь хотя бы, чем она больна? — спросил он, наконец, не в силах больше слышать этот отчаянный плач.       Александр поднял голову и посмотрел на него.       — Что-то с давлением. Иногда оно сильно падает. Она тогда такая слабая и бледная… синяя почти. И голос… — он снова упал лицом на приборную панель. — Костя говорит, ей еще дома черт знает сколько всякой дряни через капельницу влили. Он запомнил только кофеин. Зачем это, а?       Владимир сосредоточенно нахмурился, осмысливая услышанное, и спустя минуту взгляд его прояснился, и молодой человек с облегчением выдохнул. «Мелочи все-таки, — едва заметно улыбнулся он. — Умеют же люди слона из мухи сделать!»       — Полагаю, ты говоришь о нейроциркуляторной дистонии, — сказал он. — Это действительно не очень серьезно.       — Тебе-то откуда знать?! — резко откинувшись на спинку кресла, воскликнул Александр. Но хотя в голосе его и звучал гнев, взгляд молил о надежде.       Владимир вздохнул и оглянулся на мчащие мимо автомобили.       — Ты забываешь, кто моя мачеха, — произнес он невозмутимо, выезжая на шоссе. — Я еще и не такое знаю. Кололи твоей Марии, скорее всего, сосудосуживающее, а кофеин — это так, для поддержания бодрости, — Александр слушал его, не перебивая, и Владимир продолжил размеренным и спокойным тоном, радуясь, что он больше не плачет. — Ей должно скоро стать лучше. Может быть, уже стало. Такие вещи быстро проходят. А обморок, — опередил он возражение молодого человека, — в таком случае дело обычное.       Александр задохнулся от возмущения и в ярости сжал кулаки, но это не заставило Владимира замолчать и на мгновение.       — При сильном понижении давления мозг перестает получать достаточное количество крови, — произнес он менторским тоном, — это вызывает в организме своего рода экстренную реакцию. При падении к голове приливает кровь, и состояние немного стабилизируется. Особенного в этом ничего нет. С таким диагнозом обычно даже в диспансер не забирают — прокапывают на дому, а потом — вперед, к участковому, — он пожал плечами.       — Но Машу забрали в больницу, — возразил Александр тихо.       Видно было, что речь Корфа произвела на него впечатление, и теперь он надеется, что тот развеет все его страхи. Владимир хмыкнул, и уголок его рта несильно дернулся в саркастичной усмешке.       — Действительно, странно. От кого ты узнал об этом? От брата? — спросил он. — Он был с ней, когда все случилось?       Александр кивнул.       — И он, и родители.       — И Николай Павлович? — усмехнулся Владимир добродушно. — Тогда не странно.       Против воли Александр улыбнулся тоже. Костя говорил ему, что отец ругался с врачом, и, возможно, действительно Машу забрали в больницу не потому, что дело очень плохо, а только из-за этого скандала?       — Но Костя сказал, что она останется там теперь, как минимум, на неделю, — помрачнев, сообщил он. — Раз с ней все хорошо, зачем ее оставлять в больнице?       — А вот это уже тот вопрос, в котором даже на Николая Павловича распространяется общее правило, — откликнулся Владимир с улыбкой. — Он, конечно, мог принудить врачей госпитализировать Марию, если к тому и не было показаний, но вот приказать выписать ее раньше срока даже он не в силах. Так что готовься: лежать твоей суженой десять дней, если Николай Павлович не очень сильно запугал врачей, а то и все двадцать один.       — Десять? — переспросил Александр растерянно. — Но Костя сказал…       — Десять, десять, — закивал Владимир. Он уже совершенно успокоился и не видел причин, чтоб не понасмехаться над товарищем. — Стандартный срок для дистонии. Раньше выписать не могут, раз уж положили, хоть ей плохо, хоть хорошо — без разницы. Стандарт есть стандарт.       — Это же бред какой-то!       — Это Россия.       Некоторое время молодые люди ехали молча. Слова Корфа немного успокоили Александра, и он позволил себе, наконец, надеяться на то, что с Машей не случилось ничего страшного, а ее госпитализация — всего лишь прихоть отца, а не необходимость. Но, сколько ни пытался, он не мог дозвониться невесте.       — Маша не отвечает на звонки, — поделился он своими опасениями.       Владимир бросил на него короткий вопросительный взгляд и пожал плечами.       — Мало ли? Может, телефон дома забыла, — откликнулся он. — В спешке и более важные вещи забывают. Позвони брату или матери, если уж так не терпится все узнать.       Александр внимательно посмотрел на него. Корф был совершенно спокоен и невозмутим, и слова его звучали весомо. Его мачеха — невролог. Известный на всю область специалист с огромным стажем работы и кучей грамот, благодарностей и званий. Естественно, если от нее Владимир перенял часть знаний. Может быть, он и прав, и беспокоиться нет причин, размышлял Александр, набирая номер младшего брата, но страшно, страшно, до чего же страшно, господи!       Костя успокоил его, сказав, что Маше стало намного лучше, и с ней осталась Шарлотта Фридриховна. На мать Александр мог полностью положиться. Может быть, она и забыла сотовый телефон в спешке, но все необходимое для того, чтобы Маша не чувствовала себя неуютно в больнице, она обязательно собрала. Сообщив Владимиру эти новости, молодой человек откинулся на сиденье и впервые вздохнул спокойно.       Из открытых окон доносился мерный шум трассы, и под него так хотелось спать, что глаза закрывались сами собой. Или же это было следствием пережитого страха. Александр не знал и не думал об этом. Он просто закрыл глаза и попытался поспать немного. До Петербурга оставалось минут двадцать езды.       Но едва он оказался в темноте, как на ум снова пришел недавний разговор. «Ты забываешь, кто моя мачеха», — Владимир сказал это совершенно беззлобно, но от его слов словно повеяло холодом, и в голосе появились металлические нотки, едва он упомянул эту женщину. А ведь она была ему родной теткой, и, судя по воспоминаниям знакомых, в детстве Владимир очень любил ее. Понять отношение молодого человека ко второй жене отца Александр не мог. Он и не претендовал на это — не так уж близко они знались с Корфами. Но Михаил сказал однажды, — а Михаил знал Владимира со школы, — что тот никогда не примет мачеху, пусть он и не выказывает к ней ни вражды, ни пренебрежения. «Он любил ее, пока она не заняла место его матери», — так он сказал, и, вспомнив эти слова, Александр подумал со вздохом, что жить с таким скелетом в шкафу, должно быть, непросто. «Хотя у кого их нет, скелетов…»       Заснуть никак не удавалось, молчание становилось все более гнетущим, и, открыв глаза, Александр предложил тихо:       — Может, музыку включим?       Владимир улыбнулся: «Значит, успокоился», — и кивнул на приборную панель:       — Выбирай.       Александр выбрал диск Таривердиева. «Возвращение надежды» было самой подходящей композицией для него сейчас.

***

«Нежность», Микаэль Таривердиев

      На месте все оказалось именно так, как предполагал Корф. Встретив брата в холле больницы, Константин подробно и в красках описал тому все произошедшее. Действительно, врачи диагностировали у Марии нейроциркуляторный криз и, прокапав лекарства и подняв девушке давление, собирались оставить ее на попечение родных, но Николай Павлович не позволил этого.       — Видел бы ты его! — выдохнул мальчик устало. — Он так перепугался, что Маша сознание потеряла, что чуть ли не Минздравом грозился и дома, и потом — в больнице. Даже дядя Вилли его не мог успокоить, так и положили.       Благодарно улыбнувшись, Александр потрепал брата по длинным волосам.       — Туго тебе пришлось?       Костя мотнул головой и сбросил его руку. Он терпеть не мог, когда с ним обращались, как с ребенком. Одна Маша с ним считалась, и за это мальчик еще больше любил свою будущую родственницу.       — Ничего не туго, — откликнулся он сердито. — Вот Маша молодец — ни разу не пожаловалась.       — Как она сейчас? — внезапно дрогнувшим голосом спросил Александр.       Константин посмотрел на него с жалостью. Совсем нет у брата выдержки! Видно же, что секунда — и сорвется.       — Да нормально, вроде, отошла. Она на третьем этаже, направо, шестая палата по левую руку, — ответил он.       Судорожно сглотнув, Александр обернулся к Владимиру, но ничего не успел сказать.       — Ладно. Вижу, все у вас хорошо, — улыбнулся Корф понимающе. — Поеду. Передавай привет невесте. Пусть поправляется. И как выпишется — позвони, я договорюсь о консультации. Дело это муторное, запускать не стоит.       — Ты не зайдешь к Маше? — почти обиженно произнес Александр. — Я бы вас познакомил.       — Думаю, ей сейчас не до знакомств, — мягко возразил Владимир. — Вот поправится, соберемся все вместе и сходим куда-нибудь, отметим выписку. До свидания.       Он пожал руку Александру, потом — совершенно серьезно — Константину и развернулся к выходу. Костя проводил его внимательным взглядом.       — Так это и есть Мишин друг? — спросил он задумчиво.       Ответа не последовало, и, обернувшись, мальчик понял, что брата давно уже нет рядом. «Никакой выдержки!» — вздохнул он.

***

      Выдержки Александра хватило ровно до тех пор, пока Владимир не приблизился к дверям. В ту же секунду, когда они раскрылись перед молодым человеком, он бросился к лестнице, мысленно твердя: «Третий этаж, направо, шестая слева, третий этаж, направо, шестая слева…» Ворвался в палату ураганом, едва не сшибя с ног измотанную переживаниями мать, и рухнул на колени у больничной койки, сжимая в ладонях тонкие, полупрозрачные пальцы любимой и покрывая их частыми солеными поцелуями.       Недолго посмотрев на сына, Шарлотта Фридриховна забрала со стола свою сумочку и, кивнув на прощание невестке, вышла вон.       Мария осторожно высвободила одну руку и нежно коснулась склоненной головы жениха. Сердце щемило от счастья и жалости одновременно. Он так перепугался, но, господи, как же это — до боли просто! — что он дорожит ею.       — Все хорошо, Саша, — сказала она тихо и ласково. — Ничего страшного, просто Николай Павлович принял все слишком близко к сердцу и устроил переполох.       Александр тихо вздохнул и, расправив ладонь девушки, упал в нее лицом, совершенно обессиленный пережитым страхом.       — Машенька… — прошептал он.       Улыбнувшись, Мария провела ладонью по волосам молодого человека — раз и два, ласково и нежно, — и тот, успокоенный ее близостью, сел на пол у кровати и положил голову ей на колени.       — Маша, я так испугался, — сознался он тихо.       Девушка запрокинула голову и часто заморгала, пытаясь удержать слезы, но одна слезинка все же соскочила с ресниц и упала ей на щеку. Мария смахнула ее, и на ее лице расцвела счастливая улыбка.       — Все хорошо, Саша, — повторила она. — Не о чем волноваться.