Храни меня, мой талисман...

      Падение - это тоже полет. Кто придумал эту идиотскую фразу? Падение - это ветер, свистящий в ушах и до слез режущий глаза. Падение - это удар. Падение - это боль. И разница между первым шагом и последним вздохом - только в высоте.       Высоты Бартса было более чем достаточно, чтобы переломать все двадцать девять костей черепа, а заодно и оставшиеся сто восемьдесят скелета, но недостаточно, чтобы подумать о смысле жизни и по-настоящему испугаться. А самое странное, что в голове - вместо графиков и диаграмм, помогающих зафиксировать происходящее, чтобы после тщательно проанализировать его (если конечно будет чем) - совершенно не свойственные Шерлоку мысли. Какого цвета сейчас глаза у Джона? Ярко-синие или предгрозового неба? Морщит ли он лоб или, расправив плечи и вытянувшись по стойке "смирно", сжимает ладони в кулаки? Хотелось взглянуть на него, но все, что получалось - вдумчиво перебирать ногами и руками воздух, пересчитывая невидимые ступени, по котором несся вскачь, встав на четвереньки, словно он не уважающий себя детектив-консультант, первый и единственный, а цирковая лошадь на манеже, пущенная кем-то по кругу на потеху скучающей публике. Иноходец. Ага. Чертов мерин, у которого даже сейчас, кажется, от одной мысли о Джоне что-то сладко и тревожно сжимается внизу живота, короткими спазмами простреливая вдоль позвоночника, горячими каплями стекая обратно в идеальные, чересчур облегающие брюки. Или это от недополета?       Увы, тщательно обдумать последнюю (или первую) мысль было невозможно, ибо асфальт оказался слишком близко и слишком быстро. И он не был похож на мягкую пуховую перину. Скорее - на липкое черное болото, жадно всосавшее в себя детектива и плотно сжавшее в себе. На какой-то момент действительно стало страшно - вдруг он так и застынет в нем навсегда, как какой-то нелепый инклюз*, но дорожное покрытие поступило, как и большая часть знакомого с Шерлоком человечества - отринуло как чужеродный элемент, выплюнув наружу.       Все-таки он ударился. Когда приложился о тротуар второй раз. Не сильно, не до переломов и серьезных ушибов, но достаточно для того, чтобы, содрав кожу на лице, почувствовать липкую теплую влагу собственной крови, заливающей глаза, и, в первые несколько минут будучи абсолютно дезориентированным, не иметь никакой возможности не то что встать на ноги или хотя бы сесть, но даже воспроизвести первые десять знаков числа "пи" после запятой в шестидесятеричной системе счисления. А уж о том, чтобы отреагировать должным образом на судорожное "Пропустите, там мой подопечный!" и постараться сжать ладонь своего талисмана, когда тот пытался нащупать пульс на лучевой артерии детектива, не могло идти и речи. Лицо Джона расплывалось, как в тумане. Вот один Ватсон склонился над ним, стоя на коленях, а вот уже - трое. И то ли голова кружится, то ли талисман начинает медленно заваливаться на бок, как тогда на кухне, но совсем не Холмс бережно подхватывает его под мышки. Нет, какие-то абсолютно незнакомые, однояйцевые типы тащат вяло сопротивляющегося Джона прочь, еще миг - и он исчезает из поля зрения Холмса. И только тогда детектива пронзает судорогой боли мысль, что возможно - и из жизни. Надо встать, надо... Но люди, эти ненавистные мельтешащие разноцветные пятна, окружают его плотным калейдоскопом изломанных узоров, чтобы тут же поднять и потащить куда-то. Хотя почему - куда-то? Ближе приемного покоя Бартса только небеса, а туда Шерлок абсолютно не торопился. Единственное место, куда ему хотелось и было нужно - к Ватсону, и чем скорее - тем лучше, удостовериться, что талисман хотя бы в относительном - но в порядке, и, пережив вполне обоснованную бурю возмущения (что-то подсказывало, что просто так Джон его слушать не будет), объяснить не только Ватсону, но и, пожалуй, самому себе, почему он так поступил тогда и почему так важно, чтобы Джон выслушал и остался с ним сейчас.       Но, как известно, человек предполагает, а бригада приемного покоя располагает. Когда Холмс попытался выбраться из крепких объятий родного здравоохранения, уважаемые коллеги Джона показали, что не зря едят свой хлеб. Облепленный датчиками и засунутый для начала в томограф детектив пытался сопротивляться, но медики не стали драться с буйным пациентом, а решили дело полюбовно: прижав к каталке худое брыкающееся тело, загнали в бедро три кубика фенорелаксана*, после попадания в кровь которого все, что оставалось организму - это спать. ***       Все, что смог сделать Джон в первый миг, когда Шерлок, отбросив телефон в сторону, шагнул с крыши - закричать. Дорогое имя ударило по барабанным перепонкам и отрезвило не хуже ушата с ледяной водой. Нет времени для паники, нет возможности для такой роскоши, как страх.       Ватсон сам не понял, когда успел избавиться от аппарата в руке и протянуть руку навстречу детективу, словно надеялся если не прихватить его силой мысли за шиворот дурацкого пальто, словно мультяшный супергерой из какого-нибудь глупого комикса, то хотя бы закрыть собственной ладонью эту несуразность, нелепость, происходящую по чьему-то злому умыслу. Ведь не мог же сам Холмс решиться на такой идиотский поступок, кем бы он не считал своего нового соседа? Или мог? По незнанию или из-за жуткого эгоизма, ради очередного эксперимента? Да или нет? И ведь Себ сказал...       Хотя, к черту Себа (и не он ли с перекошенным от ужаса лицом сейчас только что вбежал в двери Бартса?), к черту всех вокруг, весь мир, который так равнодушно, так жестоко пытается в очередной раз отнять у Ватсона самое дорогое, самое нужное, самое ценное. И пускай отчаяние кусает кончики пальцев и предатели-нейроны скандируют, как болельщики на стадионе, что талисман - не Господь Бог и ему не дано творить чудеса. И пускай сердце отбойным молотком долбится в ребра, просясь наружу, а холодный пот тоненькими струйками бежит между лопаток. Это все не важно. Это все не здесь и не сейчас.       Потому что все, о чем может думать Джон - "пожалуйста, пожалуйста, будь живым", и смотреть, не отрываясь, на детектива, с сосредоточенным лицом старательно перебирающего в воздухе руками и ногами, словно прилежный ученик, всем телом играющий на гигантской воздушной арфе, и пытаться представить, что пространство и время вокруг стремительно падающего детектива (нет, нет, не падающего - летящего. Ведь падение - это тоже полет?) внезапно стали густыми и тягучими, как патока, как любимый липовый мед, а заплеванный асфальт в предполагаемой точке встречи - идеально чистым и максимально комфортным для приземления с такой высоты.       Вот только сил совсем не осталось... И когда низенький корпус-пристройка скрыл незадачливого воздухоплавателя, усталость со всей слишком долго сдерживаемой мощью обрушилась на звенящие от напряжения мышцы, выбивая остатки с такой легкостью полученной в церкви энергии и забираясь глубже, сжигая чудом сохраненные за последнее время ресурсы, толкнула непослушное тело сначала вперед - под колеса проезжавшего мимо велосипедиста, а потом, не давая сразу встать и прожигая болью от содранных ладоней и коленей, из последних сил удерживала, раскачивая как судно в сильный шторм, но все же отпустила на миг - к распростертому на земле детективу, к которому уже бежали со всех сторон.       Кажется, кто-то пытался ухватить Джона за руку, но талисман, которого снова резко повело в сторону, смог избежать этой незапланированной встречи и наконец-то рухнуть на колени перед... телом? или все еще дышащим Шерлоком? ("пожалуйста, пожалуйста, сотвори чудо, будь живым!"), пытаясь нащупать скользкими от потного страха пальцами пульс и с ужасом не обнаруживая его. Ему казалось, что он кричит, стараясь объяснить суетящимся окружающим, что это его подопечный и что он должен, нет, обязан, удостовериться в том, что с ним все в порядке, но на самом деле только сиплый шепот срывался с пересохших губ, и мир, непослушный жестокий мир, высасывая остатки сознания, стремительно дробился на осколки, судорожно делился на отдельные фрагменты, словно клетки, дорвавшиеся до цитокинеза*, и в каждом ядре - Шерлок. А он, Джон Ватсон, - "остаточное тельце"*, готовое самоуничтожиться ради блага несносного гения, лишь бы тот и дальше саркастично улыбался самым уголком рта, доводил полицейских, голодал сутками, не спал ночами, гонялся по всему Лондону в компании еле-еле успевающего за ним его собственного пальто, просто жил, - уже был где-то вне людской системы координат.       Его подхватили под мышки, оттаскивая от Холмса, разрывая хрупкую нить связи, по которой он гнал свою жизнь в тело соседа, и, кажется, кто-то рядом говорил что-то, спрашивал его о чем-то, светил в глаза фонариком, но, так и не добившись ничего путного, милосердным точечным уколом отправил в жадную пустоту. ***       Мебель из натуральных материалов, мягкая, удобная кровать, приятное телу постельное белье, стены выкрашенные в сочные, спокойные, не раздражающие взгляд оттенки зеленого, пижама на лежащем схожего оттенка. Руки прикреплены широкими мягкими ремнями к поднятым бортикам кровати. Под пальцами правой - кнопка, на случай если дорогой пациент вдруг, вопреки всему, придет в себя и ему что-то понадобится. Правда, весь персонал клиники, столкнувшийся сегодня с первичным осмотром, выполнением экстренных врачебных предписаний и оформлением на отделение, был уверен, что все, что нужно сейчас Джону Хэмишу Ватсону - это сон, сон и еще раз сон. И, конечно, усиленное питание. Но это уж после того, как талисман будет выведен из состояния, напоминающего искусственную кому, в которое его погрузили с целью уберечь истощенный организм от возможного отека головного мозга, вызванного перерасходом сил.       Гейс, наблюдавший за пациентом в своем кабинете через камеры, раздраженно пожал плечами. Ему совсем не нравилась эта затея, но идти против власть имущих и против закона... У него семья, у него, в конце концов, дети... И обещание, что его клинике наконец-то выделят штатного талисмана. Может даже этого, доктора Ватсона, когда он немного придет в себя после очередного изменения статуса и наконец наберет нормальную физическую форму. Профессор недовольно поджал губы. Если бы была возможность, он бы с удовольствием высказал тому мальчишке, Холмсу, все, что он думает по поводу его глупых фокусов, которые чуть было не угробили талисмана. Но, насколько было известно доктору Гейсу, виновник произошедшего сам сейчас находился под присмотром врачей Бартса, а ведь лежачих не бьют, правда?       Он посмотрел на повторные результаты анализов оставленного на его попечение талисмана. Кто бы мог подумать? Профессор сам лично подготавливал выписку для Ватсона неделю назад и, даже не поднимая документов, точно помнил, что показатель фактора риска был равен нулю. Сейчас же уже трижды взятая за последние несколько часов кровь талисмана являла собой классическую, идеальную картину, словно списанную с учебника и никогда не встречавшуюся до этого в жизни, хотя талисманов мистер Гейс повидал не мало. Но Джон Хэмиш Ватсон умудрился переплюнуть их всех.       Профессор еще раз вздохнул и пожалел, что не курит. И не пьет. Очень хотелось хоть как-то расслабиться и смыть всю гадость, налипшую на душу после разговора, состоявшегося сразу после того, как сюда доставили накаченного снотворным Ватсона. Но вместо этого он нажал на кнопку коммутатора и дождался ответа секретаря. - Аннет, свяжитесь, пожалуйста, с мистером Магнуссеном и передайте сэру Чарльзу, что у нас есть то, что ему нужно. ***       Когда Шерлок наконец смог открыть глаза - не для того чтобы, пару минут сонно поморгав, провалиться обратно в одуряющую темноту, полную призрачного шепота и ускользающих теней, среди которых так важно было отыскать ту самую, единственную, которая смогла бы объяснить, какого черта происходит с ним самим, с его сердцем, сжимающимся от мучительных предчувствий, с его драгоценными Чертогами, из прекрасного дворца, полного чудес и тайн, в одночасье ставшими бесконечным коридором со множеством наглухо закрытых дверей - не было ничего удивительного, что в кресле для посетителей его отдельной палаты обнаружился старший брат, все такой же выглажено-безукоризненный и отчужденно-застегнутый на все пуговицы дорогого костюма, с какими-то наверняка жутко важными и чрезвычайно секретными бумагами в руках и с трагической складкой на обычно безукоризненно гладком лбу. Ни войны, ни экономические катастрофы не могли стать причиной ее появления. Только младший брат.       Но каким бы виноватым перед Холмсом-старшим не ощущал себя Шерлок, на самобичевания и покаянные речи ни времени, ни сил не было абсолютно. - Где Джон?       Этот вопрос, на который персонал Бартса отвечал очередной дозой снотворного, наконец достиг того единственного, кто действительно мог дать ответ. Детективу было известно, что при подтверждении статуса истинного талисмана, обнаруженного во взрослом возрасте, на некоторое время оставляли на попечении Комиссии, для так называемого "карантина", согласно официальным источникам необходимого для оказания психологической помощи перед передачей новому владельцу, якобы выбранному посредством пресловутой национальной лотереи, в которой главным призом был год с талисманом, с возможностью последующего продления срока совместного проживания при согласии главы Комиссии, отсутствия фактов грубого обращения со стороны хозяина и относительно нормального психологического состояния самого талисмана (конечно же, без учета мнения разыгрываемого), а на самом деле, как давно подозревал, увы, до сих пор не имея веских доказательств, детектив - чтобы дать настоящим претендентам возможность внимательно ознакомиться с предлагаемым товаром и внести залог для участия в подпольном аукционе, в результате которого счет Комиссии пополнялся очередным добровольным и анонимным пожертвованием, а сам талисман, получив на руку белый браслет, становился частной собственностью со всеми вытекающими отсюда последствиями. - У Магнуссена.       Мир летит в бездну. В бездну, в которой дьявол с аккуратной бородкой надевает очки в тонкой оправе. И звонким щелчком костяшек на старинных счетах отмечает еще одно очко. Два-ноль. Или Шерлок чего-то не знает и проигрыш Майкрофта намного больше?       - Ты и сейчас не расскажешь мне ничего? Так? - может, в интонациях и есть самая капля вопросительности, но детективу не надо быть гением, чтобы знать: нет, не расскажет. Ни тогда, ни сейчас. И чертов аукцион - про который никто никогда не обмолвится вслух, настолько велика власть главы Комиссии, настолько он осведомлен о постыдных секретах тех, кому подарил и кому отказал - наверняка будет.       Конечно, это происходило не каждый раз и не со всеми, взять хотя бы сестру Джона, Гарри, которая была разыграна по всем правилам, но почему-то в этот раз Шерлок был абсолютно уверен, что его Ватсона ждет самый худший вариант. Даже если не брать в расчет явно превышающие привычный уровень способности, только ради того, чтобы еще раз поставить на место слишком правильного, слишком чопорного, слишком английского Майкрофта Холмса, Чарльз Огастес сделает все, чтобы Джон Хэмиш Ватсон больше никогда не вернулся ни к одному из членов их семьи. И напомнить тем самым о том, о чем сам старший брат предпочитал не вспоминать никогда, не забывая при этом ни на секунду.       Казалось бы, в причине их взаимной не любви не было никакого смысла. И стороннему наблюдателю эта история показалась бы не стоящей и выеденного яйца. Просто мистер Магнуссен отказал Майкрофту. Которому не отказывал никто и никогда. Даже младший брат, абсолютно не подвластный никаким влияниям извне, и тот, побурчав для собственного успокоения, все равно, в конечном итоге, пасовал перед даром старшего. Майкрофт привык. Майкрофт был спокоен, вальяжен и уверен в своих силах. А тут - такая пощечина... В чем заключалась просьба - уже было не важно, но сам факт вкупе с бродившими о главе Комиссии слухами мог значить только одно - на политической арене Великобритании появилась третья сила, не желающая подчиняться установленным порядкам и действующая вовсе не во благо нации.       Старший брат, который, по мнению Шерлока, должен был бы обрадоваться такому повороту событий, ведь это означало нового, интересного соперника, радости не высказал никакой. После встречи с главой Комиссии, закрывшийся в своем кабинете и неосознанно ласково гладящий полированную поверхность стола для переговоров, не замечающий застывшего в дверях младшего брата, его Майкрофт, без жилета, с закатанными рукавами рубашки, пьющий коньяк прямо в разгар рабочего вечера, бездумно смотрел в одну точку и был столь не похож на самого себя, что Шерлок невольно заинтересовался человеком, сумевшим провернуть с его непрошибаемым братцем такое. Как понимал Холмс-младший теперь, этот интерес был целиком и полностью взаимным. Если бы только тогда Майкрофт позволил младшему брату помочь, возможно, ему не пришлось бы рисковать им сейчас?

***

      Напроситься "в гости" к мистеру Магнуссену в его святая святых - штаб-квартиру Комиссии, прозванную за форму здания и окружавшие ее яблоневые сады Эплдором - оказалось до смешного легко. Достаточно было вызывающего поведения, когда сэр Чарльз лично пожелал посетить место, где находились вещи его нового талисмана, чтобы "наконец составить полную картину окружения, способную объяснить удручающий психологический настрой мистера Ватсона", а на самом деле... А на самом деле?       Что хотел увидеть и что увидел Чарльз Огастес Магнуссен на самом деле? На Бейкер Стрит и в детективе? Смешного мальчика с его игрушечным гневом и несерьезными амбициями или смертельно раненого мужчину, в то место, где у всех нормальных людей сердце, а у Холмса-младшего... а что у Холмса-младшего? Прищепка кардиомонитора на изящном указательном и ровная линия на экране? И тогда оскверненный камин (хорошо, что ты не видел этого, Джон) и легкие касания ладонью в кафе ("у Вас такие руки, мистер Холмс!") можно рассматривать как разряды дефибриллятором. 220! Еще! И глупое сбоящее сердце, заведенное с пол-оборота, бьется расчетливо и зло. Интересно, Ватсону он так же гладил руки или посчитал ниже своего достоинства успокаивать "примитивное существо"?       Но вот он - Эплдор, и охрана на входе без проверки пропустила его во внутрь. Маленькая галочка неправильности происходящего в голове стала несущественной, когда он увидел Джона. Только Джона. Одетого в непривычный строгий костюм, что-то патриотичное, от Томаса Форда, кажется. Удивительно элегантный и очень сильно похудевший Ватсон, смотрящийся дорогим предметом обстановки кабинета, где-то между малахитовым письменным прибором и старинным глобусом в углу, стоял по правую руку от своего нового хозяина, и его взгляд... О Боже, куда делась теплая синева? Кобальтовые авансы? Холодная сталь - пусть затасканное сравнение, но Шерлоку было не до поэзии, когда талисман равнодушно скользнул по нему взглядом и снова уставился в никуда. Послушный. Мертвый. Убитый прыжком Холмса.       Рука сама метнулась к карману, не дожидаясь импульса от мозга, и глазок ватсоновского пистолета (ну же, где твое удивление, Джон? Да, я знал про оружие с самого первого дня. Почему же только усталая безысходность в твоем взгляде?) уставился прямиком в лоб Магнуссена. Избитая банальность. Закономерный финал. И еще не поймав взгляд талисмана, увидев как медленная, довольная улыбка, словно пасть акулы на ноги незадачливого пловца, наползает на губы Чарльза, он понял всю прелесть шахматных терминов... Вы думаете, что это цугцванг*, мистер Магнуссен? Майкрофт уверен, что это гамбит*, корректная жертва*. Взгляд вправо выхватывает еще одного талисмана. Выше Джона почти на голову, короткий военный ежик жестких волос, такой же холодный взгляд. Разве только может быть чуть светлее, чуть строже. Басти, Себ, Себастьян. Пропавший найденный друг капитана Пятого Нортумберлендского. Призрак, тщательно хранимый Джоном. Сила, бережно охраняющая его Джона. А значит - элементарно. Это - эполетный мат.* _______________________________________ *инклюз - ископаемые останки живого организма, попавшего в янтарь. *фенорелаксан - седативное, снотворное, миорелаксирующее, анксиолитическое, противосудорожное средство. Применяется при: Фобическое тревожное расстройство неуточненное, Тревожное расстройство неуточненное, Ипохондрическое расстройство, Невротическое расстройство неуточненное, Диссоциальное расстройство личности, Эмоционально неустойчивое расстройство личности, Экстрапирамидное и двигательное расстройство неуточненное, Эпилепсия неуточненная, Нарушения засыпания и поддержания сна, Расстройства вегетативной [автономной] нервной системы, Гиперкинез, Нервозность, Раздражительность и озлобление. *цитокинез - деление тела эукариотической клетки * остаточное тельце - сохраняется после митоза в течение нескольких часов, возможно, что оно предназначено для того, чтобы между дочерними клетками перед их окончательным разделением оставалась некоторая связь; быть может остаточное тельце играет также активную роль в самом завершении процесса разделения дочерних клеток. *цугцванг - положение, при котором у одной из сторон или у обеих сразу (взаимный цугцванг) нет полезных ходов, так что любой ход игрока ведёт к ухудшению его собственной позиции. * гамбит - разновидность дебюта, в котором осуществляется жертва материала (обычно пешки, реже фигуры) ради быстрейшего развития. * корректная жертва - неэквивалентный размен, отдача какого-либо материала (пешки, фигуры, нескольких фигур) для получения решающего (или позиционного) преимущества, для объявления мата или сведения игры вничью. Жертва может также иметь целью захват (перехват) инициативы, получение компенсации в виде контроля над центром или ключевыми полями и т.п. * эполетный мат - мат, объявляемый ферзём, при котором матуемый король с обеих сторон ограничен собственными ладьями («эполетами»)