Целитель

Странствия без дочери были тяжелы, и не потому, что я не мог исцелять, или нам приходилось иными путями зарабатывать деньги. Но шло время, и Исакий стал стареть… Как и предсказывал Сая, последний укус я отдал своему изможденному мужу. Он ему подарил примерно семьдесят лет беззаботной юной жизни. Но однажды рано утром Исакий посмотрел в зеркало трактира, где мы ночевали, и с ужасом нашел у себя в шевелюре седой волос. — Мария! Что это? — Седой волос, или ты забыл, что только моя исцеляющая кровь продляет тебе жизнь. А без дочери это невозможно, — я, зевнув, сел на кровать и потянулся. — Но ты же не стареешь и без подпитки? — Ты забыл, я оборотень и вечен. Даже если не пью кровь или другие жидкости своих сородичей. — Но я же родил тебе дочь! — Ну да, и благодаря ей прожил уже не одну смертную жизнь и, напомню тебе, не в старческом теле, а молодого сладкого юноши. — Значит… — Исакий осел рядом с моей кроватью на пол. — Пришло время выбирать, Исакий. Мы с тобой уже не спим вместе примерно сто лет. В последний раз я давал тебе исцеляющую кровь боле чем семьдесят лет назад. Ее действие закончилось. Теперь либо ты проживаешь последнюю жизнь смертного мужчины и уходишь с моим благословением в мир иной. — Либо снова становлюсь твоей шлюхой! А впоследствии пузатой бабой, да? Я только кивнул и стал собираться, почему-то у меня была твердая уверенность, что сейчас наши пути разойдутся. Исакий был опустошен и брел за мной только потому, что ему откровенно нечего было делать. И он потерял свой смысл жизни. — Куда ты? — Все туда же, попытаюсь проникнуть глубже на восток и на юг. — Твои попытки смешны и утопичны! Не находишь? — Твои тоже. Хватит таскаться бесцельно за мной. Без дочери я не смогу тебя омолодить. — А если я сейчас укушу тебя и выпью твоей крови? — Кусай, — я сунул ему в рот свое запястье и почувствовал в нем знакомую тянущую боль. Исакий присосался не хуже вампира, а потом тупо смотрел, как моя рана затягивается, правда очень медленно, но верно. — Твоя регенерация действует. — Конечно. Сколько, думаешь, меня сжигали на кострах? — И сколько? — Раз десять. Потом пепел вывозили на свалку, и я полностью восстанавливался из него примерно за несколько дней. Больно, конечно, жутко, но не смертельно. — Ты нелюдь. — Я тебе говорил это много раз. Меня может убить только оборотень. И только тогда, когда он вынашивает от меня ребенка. Исакий ушел к зеркалу и, постояв около него, вернулся. — Морщины не исчезают и седые волосы тоже… — он глянул хмуро на меня и вдруг попросил. — Я могу подумать до утра? — Думай. Кинув собранную сумку на пол и заваливаясь спать. Что ж, еще одну ночь я потерплю. На рассвете Исакий пришел ко мне в постель сам и снова стал моей текущей ебливой сучкой. Зачать получилось только через сорок лет, посему он рожал седым старцем. С такой кровопотерей и болью, что я думал, он это не переживет. И вот когда я вытащил из его разорванной во все стороны задницы нашу девочку и перегрыз ей пуповину, а потом укусил верещащего ребенка за ножку, Исакий был на последнем издыхании, его пульс практически стал нитевидным и глаза уже стекленели как у мертвеца. Я сам тогда себе полоснул зубами по запястью и, влив в его рот несколько капель крови, услышал предсмертных хрип. — Не смей подыхать сейчас, безмозглый кретин! Живи! СУКА! Ну же! Он, забившись в агонии, буквально закостенел в моих руках, и я даже подумал, что все кончено, и я не успел. Но вот его порванные ткани стали с неприятным звуком затягивающейся плоти срастаться прямо у меня на глазах. Вот он снова выгнулся в дугу от прошивающей боли и безумным взглядом уставился на меня. Его стеклянные зрачки постепенно прояснялись и становились живыми. — Значит… я еще здесь? — Да! Старый пердун! Да! — У нас будет две дочери. А лучше три! Второго такого старческого раунда я не переживу. Знаешь, как тяжело старику быть беременным. А эти роды? Это было сущим кошмаром. Настоящим адом на земле. — Думаешь, мне было приятно последние двадцать лет ебать твою сморщенную, как старый изюм священника, сухую жопу? Не надейся! — огрызнулся я. И Исакий заржал. Истошно, заходясь в кашле, как ненормальный. Пугая нашу малютку хрипами и сипами своей сорванной от родовых криков глотки. Так он у меня и остался в памяти, лежащий весь в крови, с беззубыми деснами. Беснующийся сошедший с ума старик. Потребуется еще несколько раз напоить его кровью и примерно год-два, дабы он снова выглядел как семнадцатилетний мальчик. Но в первую очередь, после того как я вытянул его снова в наш безумный мир, надо было найти для нашей дочурки кормилицу. Я накрыл одеялом бьющегося в истерике старца и пошел искать кормящую женщину в этом убогом, забытом всеми селе. *** После первого шока, длящегося минут двадцать, примерно столько мы проторчали на том самом перекрестке с работающим двигателем дорогого Порше, вопросов у Альфы было еще больше, хотя я чувствовал, что он до сих пор не верит ни одному моему слову. Особенно насчет беременности мелкого брата. — То есть… ты с женщинами не спал? — А зачем, мне всегда нравились только парни. — А в первую свою весну? — поинтересовался, краснея, юноша. — Это была еще та ночка, я утрахал весь молодой состав монастыря. Причем наутро никто ничего и не вспомнил. Я уже собирался дойти до среднего звена, но луна закатилась так не вовремя и так рано. И меня, к сожалению, отпустило, — усмехнулся я. — Монахини! Ха-ха! А говорил, баб не было. — Монастырь был мужским, при нем школа послушников — мальчиков, от младенцев до семнадцати лет. Ну и преподавательский воспитательный состав всевозможных возрастов: от молодых мужчин до седых старцев. В общем, на любой даже предвзятый вкус! Было где разгуляться. — Ты… что и с младенцами? — ужаснулся Альфа, забывая смотреть на дорогу. Я снова заразительно рассмеялся. — Вообще-то нет, только с теми, кто испытывал поллюции и был готов излиться спермой. На других мои «особые чары» не действовали. — Чары? А говорил, что не затаскивал брата под себя силком. И не действовал никаким дурманом! — Так это было когда! Сейчас я полностью контролирую свою силу. А вот первые сто лет это был полный цирк. Бедные мужчины в монастыре и не знали, что в каждое полнолуние раздвигают передо мной ноги и подставляют свои блядливые зады под мой похотливый хуек. А вообще, было здорово! И весело. — Неужели, они ничего не помнили? — Практически ничего. Только некоторые, что были у меня особыми любимчиками, странно чувствовали себя при моем присутствии днем. Их тела прекрасно помнили мои: запах, жар, силу. А вот голова нет. Посему они здорово шарахались от меня и все время крестились, шепча молитвы. А ночью, как послушные детки, вставали раком, только услышав мой голос, задирая повыше свои длинные рясы. Альфа представил и в первый раз рассмеялся от всей души. — Теперь понимаю, почему тебя в раннем возрасте до полового созревания выставили из стаи! Представляю, тебе шестнадцать или семнадцать и через девять месяцев все половозрелые мужчины с огроменными животами и в преддверии родов. Причем ни один не помнит, когда и где оказался под тобой. Вот уж точно — напасть! — С Целителями всегда так. Их стараются пристроить как можно раньше, в два или три годика. Чтобы мальчик не смог запомнить и раньше времени найти дорогу домой, иначе повадится бегать и трахать мужчин каждую ночь. А вот по истечению ста лет, когда его сила, полностью проснувшись, нормализуется — его обязательно возвращают в стаю. Находят достойную пару, и он начинает свою семейную жизнь. — И как звали первого твоего оборотня? — К-хм… ты это знаешь лучше меня, так как это твой брат. До него я спал только с людьми. — Значит, никто не пришел в назначенное время за тобой, да? — Нет, стаю полностью уничтожили, выжившие — разбежались. Да так, что я не нашел и не догнал ни одного. Я потускнел, а потом распахнул глаза, мы пересекли границу поместья братишек и подъезжали к прекрасному дому, окруженному фруктовым садом. Дом был большим. Но в выдержанном классическом стиле. — А у вас очень красиво. — Если ты меня обманул и мой брат погибнет из-за вашей жаркой ночки, я тебя убью! — Сначала придумай как. А пока принеси мне нож и кружку. Ему срочно нужно выпить моей крови. Мальчик валялся в кровати, потный и горячий. Альфа принес мне требуемое и, смотря, как я вскрываю свои вены, облизнулся. — У тебя регенерация даже выше чем у меня. — Будешь пить мою кровь, тоже станет на порядки выше. Давай, малыш! Я уже тут. Я приподнял взъерошенную голову юноши и влил ему в приоткрытый рот свою кровь. Он сглотнул, а потом через некоторое время распахнул свои затуманенные глаза. — Любовь моя, ты уже здесь... Я так счастлив, — он заулыбался и, обняв мою руку, заснул здоровым сном. — Что с ним и почему он резко побледнел? — всполошился старший братишка. — Все в порядке. Жар спал, и он просто спит. Чтобы не было таких рецидивов ему надо пить мою кровь каждый день хоть понемногу. — И как долго? Всю свою бессмертную жизнь? — съехидничал старший. — Нет, только до родов, — пояснил не менее ехидно я. Мы просидели рядом с юным волчонком три часа. Я не хотел снимать его руки и оставлять его одного. А у старшего рука не поднималась оттащить своего маленького братишку, потому что тот так счастливо улыбался во сне, сжимая в своих ладонях мою. А потом он сладко зевнул и проснулся совершенно здоровым. Как будто ничего и не изменилось в его жизни. Его глаза спросонья несколько раз сморгнули пушистыми длинными ресницами, и он увидел встревоженное лицо своего старшего брата, который низко к нему наклонился, обнюхивая мальчика впритык. — Как ты, малыш? — Нормально. А что? Разве что-то случилось? — У тебя что-то болит? — Не-ет. Мне так хорошо и спокойно на душе. А еще у меня был сон, мой любимый… — начал он, а потом, скосив глаза на свои руки, ощутимо вздрогнул, выпустив от неожиданности мою ладонь, так как наконец-то осознано увидел меня. — Любимый! Брата отпихнули, а на мне повисли всей своей маленькой тушкой. — А я думал, это только сон. — Нет, — я поцеловал его за ушком, огладил вспотевшие волосы и вдруг услышал, тихое и трепетное. — Серебриель… я твой и только твой. Это имя прошило меня насквозь, перевернуло всю мою душу и память. И я осознал, что только сейчас услышал свое истинное имя, которым ко мне обращалась только моя мать. «Серебриель!» — почему я его забыл на несколько сотен лет. И с уст этого юноши оно прозвучало, как звон свадебных колокольцев. Серебристым чистым звуком. Этот мальчик мне был дан богами. Я заглянул в свою ожившую душу и услышал имя этого синеглазого божества. — Ареуль, ты мой. И только мой, — подтверждая наш союз, беря ответственность и соглашаясь с предназначением. — Откуда ты знаешь его истинное имя? Ты не член семьи, — зарычал старший брат. — Уже им стал! Твой братик назвал мое имя и разбудил мою душу, спящую не одну сотню лет. И она узнала истинное имя моего избранника, — я прижал мальчика к себе, чуть боком защищая от разъяренного Альфы. — Даже если это так, но я против этого! — Только потому, что сам не знаешь мое имя? Так как твоя душа молчит? — оскалился я и, как оказалось, попал прицельно в точку. — Ареуль мне скажет его! У нас с ним нет секретов, — ответили пафосно и окончательно опешили, услышав робкое от крайне смущенного братишки. — Прости… не могу. Но ты сам должен узнать имя Целителя. Если захочешь. Синие глаза отморозили золотые, а потом потянулись за моим поцелуем. — Я скучал. Альфа не выдержал наши счастливые целующиеся лица, вылетел тут же из комнаты своего маленького братика. А когда Ареуль потянул меня на себя, неуклюже и неумело заваливая на свою кровать, он сбежал даже из поместья. Ибо то, как пел сегодня мой синеглазый мальчик, раскрываясь передо мной полностью, прогибаясь своим нежным телом и ловя в себе мои глубинные толчки, думаю, не выдержал бы никто. Даже мертвый импотент. *** — Самое паршивое после того, как сращиваешь порванную во время родов во все стороны жопу, которая просто напоминает мне каждый раз безмерную черную дыру — это заново отращивать зубы. Исакий уже второй день валялся в горячке и из его бордовых окровавленных десен лезли белоснежные клыки и резцы. — Мечтаешь остаться беззубым? — Нет… но это утомляет. За полгода он серьезно помолодел, и мы считали дни, когда сможем забрать подросшую малютку от кормилицы и отправиться путешествовать дальше. — Давай вернемся к знахарям в деревню? Хочу пожить хотя бы лет десять на одном месте. Устал бродяжничать. Ты не против? — Не особо, да и дочке будет лучше. Если она будет жить среди людей, которые не сторонятся нас. Вторая моя дочка от Исакия была рыженькой и синеглазой. «Розочка» — назвал ее Исакий и я не стал возражать. Во Франции появился Наполеон Бонапарт, церковь перестала так гоняться за ведьмами и колдунами, как гонялась в средневековье. Да и века, когда в Европе правила балом чума, ушли в небытие. Теперь политика сводила с ума людей. Все эти партии, дуэли, прилюдные казни. Хотя казни были всегда. Но вот королей так запросто и позорно не убивали на радость простой челяди. И почему так люди любят смотреть, как убивают других людей, устраивая из смерти себе подобных настоящее шоу? Хотя, конечно, короли были для челяди практически богами. Человека могли обвинить, просто ткнув пальцем, и сказать, что он против настоящей власти. И все — петля тебе обеспечена! На первом суку. А скрытая деревня жила все той же жизнью отшельников. Людей, близких к матушке природе. — Мария! Мария! И его Исакий! — бежал к нам из всех домов народ, окружая и любуясь нашим рыжекудрым ребенком, как спасительнице всего рода человеческого. Впрочем, так оно и было, пока моя дочка была со мной, я мог исцелять любые болезни, невзирая на их серьезность, хронику и затянутость. Глава был старик с тяжелым взглядом, как оказалось, правнук Сая. — Здравствуй, Целитель, тебе всегда у нас рады. Ваш дом с Исакием мы содержали все это время в полном порядке, — он поклонился мне низко до земли, и я ответил ему тем же. — Спасибо. Исакий хочет пожить у вас лет десять, может двадцать… Вы не против? — Нет. Мы рады твоему мужу всегда, а ты? — Когда Розочке исполниться пять, я уйду, — прояснил ситуацию до предела я. Исакий после последних родов снова не стал со мной спать. И теперь я видел, как он плотоядно поглядывает на деревенских пухленьких девушек. И я все понимал. Что ж, история с Дароном повторялась вновь. И пребывание в деревне нужно было сократить до предела. Я не хотел мешать моему мужу. Он заслужил хоть немного простой мирской жизни. Но вот к чему все это приведет? Задумываться не хотелось. *** Мы буквально месяц не вылезали с Ареулем днем из постели, устраивая любовные игрища и без устали наслаждаясь друг другом. Такого блаженства я не испытывал ни с кем ранее из мужчин. А ночью я уводил мальчика за собой гулять в образе волков. И как бы Альфа поначалу не дергался, не беспокоился за любимого братишку, но видя, что его здоровье пришло в норму и более того, мальчик так счастливо жмется ко мне, открыто улыбается и выспрашивает все на свете — он немного сбавил обороты самообороны своей территории и стал сам поглядывать в мою сторону, не воспринимая меня однозначно в штыки, как врага номер один для всех мужчин и особенно оборотней. Начал интересоваться, а почему собственно я ворвался в их с братом расписанную поэтапно, только ставшую размеренной спокойную жизнь. — В субботу… ты снова уйдешь к своей знахарке? — ухмыльнулись мне в обед за столом. Как бы мы не веселились с Ареулем, но кушали братишки всегда вместе в общей столовой, и я попал в настоящую семейную традицию общества высшего разлива, третьим обязательно присутствуя с ними за столом. — Да, и в воскресенье тоже. Это моя обязанность как целителя помогать страждущим. Не принимать же мне их всех у вас в доме? — М-м-м-м… — протянул старший братишка и, видя, как ко мне прижался Ареуль, заливаясь стыдливым румянцем, заранее его осадил. — Не подмазывайся к нему. Я тебя с ним не отпущу. — Но мне скучно без Анны! Так, не сговариваясь, братья, называли меня друг при друге, приняв то имя, что помнила Сандра. — Займись учебой! А то со своими потрахушками и глобальной любовью совсем забил на нее. — Ты мне завидуешь, — ответили, прикусывая себе нижнюю губу. — Чему? Что ты ему подставляешь свой ебливый зад? — рыкнули, ставя на место. — Ты сам бы подставил, да гордость не дает, — попытались оскалиться, но голос не подняли, подчиняясь, вот только мне их разборок не хватало на мою озабоченную и так через край голову. — Твой старший брат прав. Я буду очень занят, и потом, там будет очень много посторонних людей. Мне некогда будет следить за тобой. Поэтому тебе лучше остаться здесь. Дома. Конечно, я мог бы взять Альфу силой. Один раз залить свое семя ему в задницу, и вуаля. Процесс бы пошел. Но я не хотел таких с ним отношений, основанных на уловке и хитрости. Раз уж решил стать для них образцовым мужчиной и отличным парнем. Тем более после такого финта он бы в душе возненавидел меня и потерял бы ко мне окончательно доверие. Посему, я попросту выжидал, плывя по течению, когда он сам, поправ свою спесь и гордость, придет ко мне. Это был самый действенный и простой способ, но очень затянутый по времени. Но был один козырь — раздражитель с синими глазами, который покрывался устойчивым румянцем и до сих пор стыдился осуждающего взора своего старшего брата. И этот милый катализатор все время был у него под носом в моих страстных объятьях. Тут волей-неволей, а начнешь сдавать позиции и пытаться найти компромисс с собственным ноющем сердцем и вздернутой до безобразия душой. Захотеть попробовать запретное лакомство, что щедро вкушает каждый день его братишка, хотелось теперь и Альфе. То, что это рано или поздно случится, я догадывался по его сумбурным мыслям, которые он старательно экранировал при виде меня. Но все же часть из них меня достигала. И то, как он косился на мои губы, это говорило о многом. Он не мог забыть, как я ему тогда сосал член. И, по-видимому, золотоглазому мой минет пришелся весьма по вкусу. Я поблагодарил за обед и, извинившись, ушел в их библиотеку. Уж не знаю, откуда было тут столько редких фолиантов. Хотя у меня возникала мысль, что они достались братьям вместе со старинным домом. И хоть пару часов в день между сексом я проводил здесь. Обычно ко мне через час присоединялся скучающий Ареуль, так как брат пинал его под ленивый зад. И волчонок, стеная, устраивался у меня под боком и занимался своими уроками, пока я изучал старые книги. Но потом ему надоедало, юноша не мог долго усидеть на одном месте. Его энергия просто хлестала через край. И он начинал меня робко теребить за рукав, делая своими синими глазищами «щенячьи глазки». Сначала я его осаживал, напоминая, что учиться все же придется. И его хватало еще на пару часов. Но на пятый, шестой или седьмой раз «щенячьих глазок» у меня попросту не выдерживало сердце. И я, подняв его на руки, уносил в его спальню под осуждающий взор старшего брата, что обычно занимался в это время своими делами в гостиной. Ареуль бледнел, краснел, прятал свою мордашку у меня на груди или утыкался носом мне в шею. Он сгорал от стыда вновь и вновь. Но жажда тела была настолько сильной, да и в штанах стояло так каменно, что мне приходилось спешить на помощь своему любимому мальчику. Но сегодня в библиотеку пришел не младший, а старший брат. Я приподнял свою белую бровь и вопросительно улыбнулся. — М-м-м-м? — Надо поговорить, — замялся Альфа, ему было трудно находиться со мной один на один. Я видел, как он сдерживается, дабы не накинуться на меня. Только благородная кровь и гордость Альфы не позволяли этому мальчику встать передо мной вульгарно раком. — Я написал о тебе деду. — И? — я закрыл книгу в кожаном переплете и погладил нежно ее корешок. — Он ответил, что пришлет к нам своего младшего сына. — И что? — пожал я вальяжно плечами. — Я… его терпеть не могу. Мой дядя, он гнилой, пропитанный весь интригами и спесью. — Я не пойму, что ответил ваш дед? — перебил я паршивый настрой Альфы. — В том то и дело… ничего! Не навевает никаких мыслей? — Нет, сколько этому ушлепку, которого посылают сюда, лет? — Примерно двести. — Салага, он не может меня знать. Если только не бывал в Европе заездами, да и то вряд ли. Я отложил книгу и поднялся. — Я к Ареулю, может сегодня ночью присоединишься к нашей пробежке? Втроем в лунные салочки играть куда интереснее, — игриво заметил я, склоняя пригласительно голову на бок. — Я-а-а-а… — обалдел от такого наглого заигрывания Альфа, а потом совладал со своими эмоциями и своим телом, предающим его все сильнее с каждым днем. — Буду… занят. — Жаль, но если освободишься или передумаешь… я буду ждать тебя. — Ты-ы-ы-ы? — Ага. И Ареуль тоже, — подсластил я горькую пилюлю. Хочешь ты или нет, но будешь вынашивать моих щеночков, дай только мне время приручить тебя. — Анна… ты же каждый день даешь свою кровь Ареулю? — Да, а что? — Но ты не пьешь его? — Хм-м-м-м… Для лечебных целей мне хватает его слюны и спермы. Я кроме крови могу брать силу и из других жидкостей. Альфа вспыхнул до корней волос, это выглядело забавно. Он все еще пытался строить из себя передо мной взрослого мужчину. — А я… не… — начал было он, но заткнулся, поставив сильный блок на своих мыслях. — Что не? — улыбнулся я, подбадривая. — Ничего! Просто не задерживайся у Знахарки! Хм-м-м-м, а золотоглазая рыбка по ходу и сегодня сорвалась. — Я даю Ареулю кровь утром, так что без нужной подпитки он не останется. Я обошел старшего братишку довольно близко от него, чтобы он почувствовал мой ненавязчивый запах и жар, и пошел, как ни в чем не бывало, к выходу из библиотеки. — Я не об этом! — заявили настырно за моей спиной и я, застыв, элегантно обернулся через свое плечо. — А о чем? — Ареуль сильно чахнет, когда ты не с ним… и волнуется. — А-а-а-а… — протянул я и сделал еще пару шагов. И когда я уже закрывал за собой дверь, то на грани сознания еле услышал. — И я… тоже… волнуюсь. Опа! Все же наживку мы проглотили. Но пока было еще рано тянуть такой большой улов из мутного омута. Надо было ослабить своего оппонента и измотать. Иначе исход будет не сильно веселый, меня либо утянут на дно, либо окончательно пошлют, сорвавшись с крючка. А я очень хотел насладиться в полную меру этим прекрасным русалом. Полностью его победив. И что там задумал его сраный дядя и дед, для меня было совершенно все равно. *** — Мама! Мамочка! Розочка тут же повисла у меня на шее, как только я ступил на территорию деревни. Мое путешествие затянулось и моей нежной девочке исполнилось примерно сорок пять лет. Глава был молодым, улыбчивым и славным парнем. Я уже потерял счет поколениям в их семействе и только мог сказать одно. Судя по определенным чертам, это был точно потомок Сая. — Мария, мы всегда рады вас приветствовать в нашей деревне. Давно не заглядывали к нам, Целитель. Я чмокнул дочурку и прошептал ей на ушко: — Можно я тебя укушу за пальчик? — Конечно, мамочка, — протянули мне ручку, а потом прошептали. — Ты же должен всех лечить. Она даже не вздрогнула на мой укус, а только прижалась сильнее, хотя я и слышал, как стучит ее нежное, любящее сердечко. Овечки все такие — ласковые, любящие, преданные. Немного глуповатые и робкие, но всегда безумно красивые. — В деревне много сейчас больных? Хотя все они были знахарями, но некоторые болезни все же лечить не могли. — Есть несколько стариков, зима в этом году выдалась на редкость холодная. Мы конечно поддерживаем их лечебными травами, но без вас, Целитель, очень трудно. Я кивнул, соглашаясь, и, взяв на руки свою дочурку, повернулся к нашему с Исакием дому. — Хм-м-м-м… Мария, наверное… будет лучше, если вы поживете у меня. Я еще пока не женат, и вы меня не стесните. — Я пойду с мамочкой! — вцепилась маленькими ручками в мою шею Розочка. — Конечно, Розочка, — кивнул глава деревни. — Пойдемте ко мне, поживете вдвоем у меня вместе. Это говорило мне о многом… У Исакия появилась жена, и Розочка почему-то ее недолюбливает. Когда моей дочурке исполнилось пять лет, я, как и планировал, покинул деревню, оставив Исакия и ее на попечение прошлого главы в нашем отстроенном новом доме. Это давало деревне надежду на мое возвращения к моей семье, а моему мужу хоть немного передохнуть. Пока я был в этот день у молодого главы, дочка не слезала с моих колен. Только на несколько минут отпускала, когда я осматривал нуждающихся во мне людей. — Теперь хорошо. Всех тяжело больных ты поправил, а по мелочи справишься за неделю. Снова уйдешь? — После того, как увижу Исакия. Да, и заберу свою овечку, — кивнул я своим словам, отвечая на вопрос главы. — Это будет сделать тяжело… К Розочке все привязались, и, хотя она выглядит как десятилетний ребенок, многие парни заглядываются на нее. — Именно поэтому я и не могу ее оставить здесь. Вы очень молоды, и я удивлен, что вас сделали главой, — оглядел я этого красавца-мужчину, который при мне залился румянцем. — Но я все же хочу напомнить. Розочка наполовину оборотень и после пятидесяти лет начнет формироваться из маленькой девочки в молодую девушку. Овечки очень блядливы, и все ваши молодые парни просто перегрызутся из-за нее. Так как она будет раздвигать свои длинные ножки перед каждым и давать свою пизденку любому, кто попросит. — Как вы так можете говорить о своей дочери? — возмутился этот совсем еще мальчик. Я пожал только плечами и, укрыв заснувшую Розочку одеялом, отошел обратно к главе. — Я просто говорю то, что будет. И это голая правда. Но самое страшное в другом. Как только Розочка забеременеет и родит ребенка, она выберет путь человека и станет смертной. А значит, ее кровь будет бесполезна как для меня — Целителя, так и для всех вас. — Значит, она таким образом ищет… — Отца своего ребенка, это заложено в ней природой. Из-за того, что она наполовину зверь, и не стоит так отрицательно отмахиваться от меня руками. Она воистину волк в овечьей шкуре, который своей красотой и показной наивностью с природной невинностью манипулирует людьми в угоду себе. Конечно, она это будет делать неосознанно, но факт остается фактом. Так вот, не каждый мужчина-человек может сделать ей ребенка, этот парень должен обладать определенной духовной силой и иметь сильное родство с природой. — Вы утверждаете, что в нашей деревне таких мужчин… — Практически все, мой глава! Посему я должен увести Розочку отсюда куда подальше. Так как точно не знаю, когда у меня будет другая дочурка и кто мне ее родит. Я потер виски и тяжело вздохнул, как в дверь стукнулись и к главе вошел сам Исакий. — Вам необходимо поговорить, — глава поднялся и вышел на улицу. И мы с моим мужем остались один на один. — Тебя долго не было, — начал тяжелый разговор Исакий. — Прости, застрял на юге, но ведь ты же знаешь, почему я здесь. — Знаю… и меня это пугает, — потупили взор. — Я понял, что ты стал жить с женщиной? Наверное, ты счастлив? — Да, я с ней уже двадцать лет. Но не все так просто как кажется. Она привязана к Розочке, ибо я не могу сделать ей своего ребенка. Но наша дочка словно ее и не замечает и все говорит только о тебе. И еще… моя жена стала стареть и она не хочет, чтобы я еще раз пил твою кровь. — Это глупо и эгоистично. Не находишь? Даже если ты не выпьешь сейчас моей крови, еще примерно тридцать-сорок лет будешь выглядеть семнадцатилетним. За это время твоя женщина превратится в старуху. А ты еще потом примерно двадцать-тридцать лет после ее смерти будешь крепким и молодым мужчиной. Конечно, потом возраст будет брать свое… — Замолчи! — рыкнул Исакий и его затрясло. — Я все это прекрасно знаю сам. И даже догадываюсь, почему ты хочешь забрать Розочку с собой. Как долго тебя не будет снова? Я поднялся и, приблизившись к Исакию, обнял его руками. Как бы то ни было, но мы с ним пережили столько… ни один из мужчин так долго не оставался подле меня. — Ты должен выпить моей крови перед тем как я уйду. Даже если ты прождешь меня пятьдесят лет здесь. И переживешь свою сварливую бабу, я не могу дать гарантию, что у тебя не появится другая. Или наша дочка будет к тому времени жива, а может она найдет мужчину, от которого сможет забеременеть. Ты об этом думал? Я, конечно, постараюсь сохранить ее кровь и жизнь. Но у меня нет гарантии на следующие сто лет. Сейчас такие времена, впрочем, как и раньше. Человечество сходит с ума снова и снова. Только в разных веках по-разному. Я отпустил трясущегося Исакия из своих рук. — Но если ты выбрал путь смертного… я умываю руки. — Нет, я не хочу снова пережить этот ужас старения, — задрожал Исакий. — Но я и не хочу снова ложиться под тебя, скотина! Видно последние роды для него дались очень тяжело, и что-то в Исакие окончательно сломалось. — Я под себя никого и не тяну силком. И никогда не тащил. — Знаю, но от этого мне не легче. Становиться невменяемой ебливой сукой на несколько десятков лет, а после… Я не хочу вспоминать это… то, что бывает после. — Тем более. У тебя есть неделя, Исакий. Потом я покину деревню вместе с Розой. Он посмотрел в мои глаза и, пошатываясь, вышел из дома главы. — Простите, Мария… Если у вас есть уже муж, вы можете параллельно иметь второго? — нарисовался практически тут же Глава. — Хотите предложить свою кандидатуру? — улыбнулся хищно я. — Что вы, что вы! — отрицательно помахали мне руками и сильно побелели. — Но как мне кажется, что пока Исакий жив, вы не можете еще кого-то из других мужчин сделать отцом своих дочерей. Или я не прав? — Теперь я понимаю, почему вы глава. Вы очень прозорливы. — А сам Исакий знает об этом? — Нет… — Но он же… с женщиной и все такое… — запричитали рядом со мной, подбирая фразы, а потом со вздохом заключили. — Как же несправедлива жизнь. — Я это знаю получше вас, глава. Но Исакий не оборотень, он человек. А я могу только одному из людей поддерживать вечную молодость. — То есть, если бы вы нашли, к примеру, стаю оборотней-мужчин… — глава резко покраснел, как спелый гранат, к которым я пристрастился на юге. — Я бы их всех постепенно сделал своими текущими самками. Наслаждаясь каждым из них до бесконечности этого бренного мира. И более того, я бы каждого из них бы баловал, лелеял, нежил и защищал. Все бы мои силы уходили бы не в поддержании их необузданных желаний о бессмертии. А только бы в любовь и неподдельное счастье. — Это сложно, — подумал вслух глава. — Не спорю. Но стоит того. Это моя утопия, мое заветное желание. Жить среди своих, — прошептал я. — Как и Исакия — жить среди людей. Неделя прошла как сон — морок в заботах и труде на благо скрытой деревни. Я видел жену Исакия издалека и чувствовал, с какой ненавистью она каждый раз смотрела в мою сторону. Никто из деревни знахарей не испытывал никогда ко мне столь злобных и сильных чувств. Даже Ярина! И это весьма напрягало. А когда я утром уходил с Розочкой из деревни, Исакий догнал меня на середине моего пути и, встав передо мной на колени, потянулся к моему запястью, остервенело целуя. — Прости, эта чертова баба совсем меня свела с ума. — Прощаю. Кусай! — я вывернул ему свое запястье венами вперед и заметил, когда почувствовал, как его зубы так обыденно вгрызаются в мою плоть. — И запомни, я это делаю не для тебя, и не для себя, а только для Розочки. Не думаю, чтобы она хотела увидеть тебя дряхлой развалиной. А теперь прощай, лет через шестьдесят буду. — Прощай… Мария… — прошептал Исакий, так и не встав со своих подкосившихся колен и смотря мне и нашей дочурке в спину побитым израненным зверем, пока мы не растворились среди плотного утреннего тумана… *** — Его видели в городе за холмами, — Сандра развешивала на чердаке веники из целебных трав. — Мне это не интересно, — я же задумчиво перебирал эти душистые снопики и периодически подавал их хозяйке дома. — Да неужели? Столько прожили вместе и не интересно? — Больше цеплялись друг за друга, нежели жили. Я из страха одиночества, а он — смерти. — Но дочери? — М-да, по рождению дочек он стал у меня рекордсменом. Но знаешь, Сандра… Исакий ложился под меня не от сильной любви и только тогда, когда его сильно прижимало. Настолько, что приходилось выбирать — либо рождение следующей дочери, либо смерть. — Ну, а Лила? Ведь Дарила жива-здорова, так почему появилась Лила? — Он побоялся, что Дарила забеременеет. И лег под меня, а оказалась ложная тревога. Вот и получилось, в конце концов, что у нас две дочурки. Сандра тяжело вздохнула. — Хорошо, что он оставил их у меня. — Пока оставил… Исакий не так прост, как ты думаешь. И хотя я и не отказываю ему в своей крови, но он захочет от меня крепких гарантий на будущее. И вот тут ему и понадобятся наши дочки. Я бы их забрал в дом к братишкам. Но это невозможно. — М-да… волки с овцами точно не уживутся. Ты бы их тоже сожрал, если бы ел мясо, — хмыкнула Сандра. — Оборотень-вегетарианец, кому скажи — засмеют! — Я не вегетарианец, я ем рыбу, яйца, сыр и вообще. Если я не ем мяса животных, это не значит, что я не могу загрызть зайца или овцу. Ты просто не представляешь, как мне приходится подавлять звериные инстинкты, когда я рядом со своими девочками. Поэтому я и предпочитал инъекции укусам. Я снова вздохнул, как услышал робкое снизу. — Анна? Ты… здесь? Я вздрогнул, услышав голос Ареуля и, свесившись с чердака, увидел раскрасневшегося голого мальчишку посреди проходной комнаты, откуда начиналась лестница на чердак. — С ума сошел, посередь бела дня бегать в шкуре?! Я сам не понял, как спрыгнул к нему, прижал его всего трясущегося к себе и, схватив первую попавшуюся куртку, накрыл обнаженное сексуальное тело. — Вечер уже, а ты все не идешь и не идешь… И брат уехал. Потерлись об меня, а потом вжались, стыдливо заливаясь румянцем. Потому как Сандра на нашу возню спустилась вниз. — А мальчик похорошел. Привет, волчонок. — Здравствуйте, — прошептали затравлено и уткнулись мне в шею. — Надо что-то надеть на него, как ты вообще прошел незамеченным, тут столько собак вокруг? — Я старался… очень… И потом я дружелюбный. Но ведь можно подождать до ночи и уйти вместе в облике зверя? — Угу. Чтобы вернувшийся твой старший брат сошел с ума! Сандра, у нас что-то есть по его размеру? — Нет, разве что ты на него наденешь одно из платьев своих девочек, — усмехнулась Сандра светящимися в сумерках глазами. — А это идея, — ухмыльнулся я, и, выпустив маленького непослушника из своих рук, сходил за сарафаном Лилы. — Я это не одену! — своевольно вздернули нос. — Наденешь как миленький. Это наказание за то, что ослушался своего братишку и меня. Сандра захихикала и вышла из комнаты, оставляя нас наедине. А я, подойдя к зажатому Ареулю, приподнял его острый подбородок и нежно поцеловал. — Вот дурашка, а если бы что с тобой случилось? Я бы с ума сошел. — Но я… когда тебя долго нет рядом, не нахожу себе места. Заскулили от вида сарафана в горошек, но послушно подняли тонкие руки и позволили на себя надеть. И стали таким неотразимым, что затмили даже красоту моих дочек. — Пойдем! Я потянул его за руку, пора было мальчика увести домой. Хорошо, что мои овечки пока еще гуляли, и Ареуль не столкнулся с моими девочками. Откровенно говоря я побаивался, как обе стороны, увидев друг друга, поведут себя. Порше ждал нас на объездной дороге, и Ареуль чуть со стыда не провалился, узрев своего злющего братишку. Тот осмотрел скептически сарафан в горошек, мой крайне хмурый вид и вдруг не в тему заржал. — А это мысль! Еще одна подобная выходка и всю твою одежду заменю на женские тряпки. Тем более, под Анной ты все равно ведешь себя как развратная баба. — Брат, это жестоко! — Зато честно, — оскалился Альфа. — И тем более ты это заслужил, — принял я сторону старшего брата. — Больше не будешь впустую подвергать себя опасности. Я подвел мальчика к Порше и вдруг с изумлением заметил, как он позеленел только от вида машины. — Что-то не так? — испугался Альфа. — Я-а-а-а… лучше пешком… — прошептал Ареуль. — Когда тебя стало укачивать? — сразу оживился я, а потом, прижав ладонь к низу впалого живота, стал нагло щупать. — С неделю… — покраснели словно свекла. Уплотнение было, небольшое, но все же ощутимое. — И я все равно не верю в бред мужской беременности, — буркнул Альфа. — Ты меня в этом не убедишь. — Какой беременности? — проснулся Ареуль. — Твоей, я же обещал, — усмехнулся я, прекрасно осознавая, что маленький братишка еще не понял, что он уже беременный, а старший не поверит окончательно до тех пор, пока ребенок не зашевелится у Ареуля в утробе. А быстрее пока не получит готовенького племянника на руки. Так шевеление в животе у братишки примет за газы, паразита или еще какую хрень. — Полный гон! — рыкнул Альфа. — Я жду ребенка? Уже? — словно пьяный прошептал Ареуль, совсем выпадая из реальности. Я глянул на этих невозможных двух мною любимых мальчишек и, тяжело вздохнув, пояснил сначала синим глазам. — Да, ты забеременел с первого нашего раза. А потом повернулся к золотым. — Даже и не буду доказывать или убеждать, подождешь восемь месяцев и увидишь сам. Но у него уже есть уплотнение. — Где? Вот тут они были солидарны. Я взял трясущуюся ладонь Ареуля и положил на его пока еще плоский живот. — Здесь. — Ой, правда, — обрадовался мальчик, этому воистину настоящему чуду. — У нас будет щеночек! — И поэтому ты будешь слушаться меня и брата. И один чтобы нигде не шлялся, тем более в шкуре зверя. Понял? — начал я поучительным тоном, прописывать основы поведения. — Ага! — прошептали в счастливом трансе, прижимаясь трепетно ко мне и продолжая нежно трогать свой живот. Я видел, что старшему самому хотелось потрогать животик у младшего, но он подавил эти чувства. А ночью впервые мы бегали по лесу втроем. И не важно, что старший это оправдывал заботой о своем братишке. Но каждый из нас понимал, что это был только повод. Первый шаг был сделан, я чувствовал, что золото не отлипало от меня ни на миг. Пока мы купались в лучах лунного света. А когда Ареуль, как взбалмошный ребенок, бегал усиленно по кустам вокруг нас, Альфа жался неосознанно ко мне, принюхиваясь к моему сладкому запаху и иногда нечаянно боком прижимаясь к моему белому меху.