Враг

Предупреждение - много-много глупостей от Эммы Свон. Ну, вот такая она... - Мама? – голос Эммы чуть-чуть дрожит, и перепуганная Мэри-Маргарет садится на диван, сжимая телефон, потому что в тоне дочери слышит самое худшее. - Дорогая? – сам факт того, что Эмма называет ее «мама», говорит уже о том, что что-то случилось. Белоснежка видит, как Дэвид встает со стула, выходит из-за стойки, где он пил чай, приближается к ней, глазами спрашивая, что происходит. Она включает телефон на громкую связь и кладет рядом с собой. - Что с тобой, Эмма? - Он… он не помнит меня, - Эмма говорит так, будто ее кто-то душит. Мгновенное облегчение от того, что Генри жив, во взглядах Белоснежки и Принца сменяются непониманием и страхом, и они начинают говорить одновременно: - Как? Что значит – не помнит? - Почему не помнит? - Он не помнит, что я его мать. Вообще не помнит ни меня, ни Сторибрук. Ни вас, ни свою прежнюю жизнь. Он… он совсем как чужой… Эмма плачет. Дэвид наклоняется к телефону, одновременно кладя руку на плечо жены. - Дорогая, - говорит он успокаивающе. – Объясни подробнее – что произошло. Расскажи все, мы пока ничего толком не поняли… Пока Эмма сбивчиво рассказывает, как приехала в Бостон и обнаружила, что Генри не помнит ее, Белоснежка и Дэвид сидят рядом и слушают. Когда Эмма упоминает о желании Регины вызвать полицию, Дэвид не выдерживает и перебивает дочь: - А она? Она что, тоже не помнит тебя? - Не знаю, - говорит Эмма. – По ней похоже, что не помнит. - Но как же это может быть? – Белоснежка смотрит на мужа. – Если она заколдовала Генри, это понятно, но зачем было стирать память самой себе? Принц пожимает плечами. - Я бы не стал искать логику в поступках Регины… - Зря, - перебивает Мэри-Маргарет. – Была бы она просто психопаткой – тогда, да, можно было бы списать все на ее поврежденный ум. Но она умна и всегда видит на ход вперед. Не надо ее недооценивать… Эмма, наконец, немного успокаивается и, всхлипывая в трубку, говорит: - Что ты имеешь в виду? - Твоя мама права, - отвечает Принц. – Регина спланировала все заранее, оставила следы, навела тебя на Бостон, значит, у всего этого есть подоплека. Тебе надо быть осторожной, Эмма. - Осторожной? – вскрикивает Эмма. – Мой собственный сын не помнит меня! Я стояла на улице, смотрела прямо на него, а он меня испугался! Он не помнил, что я его мать! - Ее он тоже не помнил, причем гораздо дольше, - осторожно замечает Мэри-Маргарет. - Ты что, на ее стороне? – в голосе Эммы слышится почти детская обида. – Она твоего внука превратила в бостонского пижончика, который ест смузи на завтрак! Белоснежка качает головой. - Я не оправдываю ее, просто говорю, что ты должна попытаться понять, зачем она это сделала! - Не хочу ничего понимать, - сердито отвечает Эмма. – Хочу убить ее. Хочу прийти туда и свернуть ей шею. - Не пори чушь, - говорит Дэвид. – Тебе сейчас нужно залечь на дно. Ты говоришь, она угрожала полицией. Подумай сама, если она и правда ее вызовет, ты можешь попасть за решетку и ничего хорошего тогда не выйдет. - Может, она этого и хочет, - замечает Белоснежка. Эмма мгновенно остывает. А ведь они правы. - С другой стороны, - говорит она, - я тоже шериф, представитель власти. Я могу заявить на нее в полицию – она ведь похитила Генри. - Ты забываешь, что по закону она его мать, а не ты, - мягко напоминает Мэри-Маргарет. - Да, по закону... И что тогда мне делать? - Не приближайся ни к ней, ни к нему, а мы попробуем кое-что выяснить. Тут есть человек, который сможет помочь нам… сама знаешь кто… - Но сама знаешь кто уехал в свадебное путешествие, ты забыл? – говорит Белоснежка. - Черт! – Принц хлопает себя руками по бедрам. – И ведь правда – они вернутся только послезавтра. - И что мне делать тут до послезавтра? – спрашивает Эмма с горечью. – Любоваться красотами Бостона? - Ничего, дорогая, отдыхай, выспись. Успокойся. Тебе нужно расслабиться, взять себя в руки, - Мэри-Маргарет берет телефон. – Только не приближайся к Генри, слышишь? Не хватало еще, чтобы тебя арестовали. А мы все попытаемся уладить… - Ладно, - вяло говорит Эмма на другом конце провода. - Ты поняла, Эмма?! – теперь уже Дэвид. – Ничего не предпринимай! - Поняла, поняла… И Эмма отключается. Некоторое время она сидит на кровати, все также одетая, у нее не хватило сил снять даже куртку, не то что сапоги, смотрит на себя в большое зеркало на двери шкафа. Провести здесь вечер, а затем и ночь? Одной наедине с жуткими воспоминаниями сегодняшнего дня? Ни за что… Она спускается вниз, на улицу. Вечер пятницы полон людьми, обнимающимися парочками, велосипедистами, смеющейся молодежью. Все идут куда-то, радуясь выходным и возможности расслабиться. Эмма без труда находит на ближайшей улице бар, решительно толкает массивную дверь и входит внутрь, оглушаемая громкой музыкой. ______________________ Эмма не сразу привыкает к странному освещению, и у нее режет глаза. Вдобавок кто-то в голове словно отплясывает тяжелыми сапожищами, в висках ломит, в горле сухо и мерзко, и она начинает на ощупь пробираться к алкоголю. Ей уже все равно, что пить и с кем пить, она чувствует, как отверзается бездна – медленно, неотвратимо, как раскрывает свою пасть, приближаясь, как сладко в нее упасть, забыв провальное прошлое и беспросветное будущее. Свон видит длинные ряды бутылок и усаживается на высокий стул. Здоровается с высоким накачанным мужиком на другой стороне стойки. - Что будете? – устало и дружелюбно спрашивает бармен, и Эмме сразу легчает. Бар выглядит приятным. - Виски. Он ставит на салфетку круглый широкий стакан, рядом - блюдечко с лимоном. В прозрачные кусочки воткнуты шпажки. Все выглядит чистым. Эмма берет стакан и опрокидывает в себя. Сидит минут пять, выжидая, пока алкоголь распространится по венам, согреет и успокоит. - Еще, пожалуйста. Теперь она пьет спокойно, повернувшись к бару спиной, обозревая окрестности. Ей нравится смотреть на людей, на мужчин и женщин, разговаривающих, смеющихся, танцующих. Она представляет себе бесконечные просторы миллионов баров, клубов, кабаков, в которых в данную минуту разные люди делают одно и то же, и ей становится смешно и приятно. - Повторите, пожалуйста. Рядом появляется какой-то мужчина, высокий, небритый, чем-то напоминающий ей Августа. Он садится ближе, чем это положено для незнакомого человека, и Эмма понимает, что сейчас ее будут клеить. Она думает о Генри, о своей боли, о стакане виски, не о мужчине, который наклоняется и спокойным голосом говорит ей: - Добрый вечер. Не «привет», не «давай познакомимся, крошка», а мирное вежливое «добрый вечер». Эмма поворачивает голову, смотрит в его внимательные умные глаза. Мужчина как мужчина, но сегодня ей не нужны приключения. Эмма отворачивается, опрокидывая очередную порцию виски и стараясь выглядеть при этом как можно более отталкивающе. Он продолжает рассматривать ее, и тогда Эмма, не глядя, говорит тихо, спокойно, беззлобно: - Не сегодня… Мужчина едва заметно улыбается и произносит, обращаясь к бармену: - Еще порцию мне и даме то, что она пьет. Он берет выпивку и уходит, и Эмме почему-то грустно. У бара становится шумно. Рядом с Эммой располагается компания молокососов, пьющих виски с колой. Один их них, высокий, коренастый, постоянно задевает Эмму локтем, но даже не оборачивается при этом. Она смотрит на их лица. Молодые парни, не умеющие еще пить, но с лихвой искупающие это количеством спиртного. Их пятеро, они громко смеются, со вкусом сквернословят, смакуя каждое слово, произнося его погромче, чтобы всем было слышно, обсуждают стати проходящих мимо женщин, присматриваются к мужикам, как бы прикидывая, с кем схватиться, после того, как алкоголь в крови достигнет желаемого уровня. Бармен наклоняется к Эмме через стойку: - Они мешают вам, мисс? Эмма отрицательно качает головой, но забота бармена трогательна. Сколько в ее жизни было таких вот баров, загаженных туалетов, в которых усталые шлюхи нюхали подозрительный порошок, потных рук, осоловелых глаз, мучительных чужих историй, рассказанных в пять утра, когда душа выпускает всю свою грязь наружу… Алкоголь бодрит и расслабляет, но мысли о сыне все равно терзают ее, Эмма опять видит это юное лицо, искаженное страхом и недоверием, его глаза, наполненные ужасом и непониманием, его инстинктивное движение в сторону от нее, к Регине… Виски уже не помогает. Эмма берет очередной стакан, она не помнит, какой по счету, и видит рядом все того же мужчину, который угостил ее часом раньше. Теперь уже Эмма поворачивается и смотрит на него, изучает, а он, не глядя, улыбается, чувствуя ее взгляд. Затем допивает стакан и, повернув голову, кивает Эмме: - Еще раз добрый вечер. - Не добрый и не вечер, - отзывается Эмма, усмехаясь. В половине пятого они у двери номера в гостинице «Фаррингтон». Эмма открывает дверь, толкает мужчину в темноту, заходит сама. В номере темно и пахнет яблочным освежителем воздуха – вероятно, пока Эмма отсутствовала, приходила горничная. Мужчина почему-то стоит, ничего не предпринимая, озираясь кругом в темноте, озаренной бликами рекламы с улицы. - Ну, что же ты? – спрашивает Эмма. Он притягивает ее к себе, целует твердыми губами, не похожими на губы Крюка, жестко и сильно, сжимает в объятиях гораздо крепче, чем Эмме хотелось бы, но почему-то именно это ее заводит. Они нащупывают край кровати, валятся на нее, мужчина рвет рубашку, впиваясь ртом в грудь, резкими движениями стягивает ее джинсы, потом свои, и тут Эмма, задыхающаяся от возбуждения, перенимает инициативу и, перекатившись, садится верхом на его бедра. Рядом с кроватью стоит маленький столик, в нем лежат презервативы, которые заботливый отель оставляет в номерах, чтобы от гостиницы остались только самые приятные воспоминания. Она протягивает руку, берет резинку, подает пакетик мужчине. И когда он, наконец, справляется с поставленной задачей, берет твердый, покрытый холодной резиной орган, похожий сейчас на фаллоимитатор, и направляет в себя. Она не смотрит на мужчину, двигаясь, не реагирует на его прикосновения, ей не нужны ласки или слова, она тяжело дышит, а он держит ее за талию, касаясь гладкого живота большими пальцами рук и – благодарение богу – молчит. Чувствуя приближение оргазма, она начинает сильнее двигать бедрами, закрыв глаза, и вот волна накрывает ее, она дергается, но мужчина, видимо, далек от нее, потому что он резко переворачивает ее на спину и заканчивает, абсолютно не обращая внимания на то, что Эмма уже безучастна. После этого он сразу встает, подходит к окну и закуривает. Эмма хочет сказать ему, что в ее номере не курят, но у нее нет сил, перед глазами все кружится, а во рту разливается привкус желчи. Она хватается рукой за тумбочку, пытаясь прийти в себя, но липкая тошнота не проходит, к горлу подкатывает комок, и ей приходится вскочить, добежать до туалета, не успевая закрыть дверь и исторгнуть из себя все то, что мучает ее изнутри, включая мысли о Генри и о незнакомом мужике, с которым она только что потрахалась. Когда она выходит из туалета, завернувшись в полотенце, мужчина стоит уже одетый. Он смотрит на нее, качающуюся от слабости и алкоголя, и говорит с презрением: - Меня в первый раз так откровенно использовали. Эмма машет рукой в знак того, что она не может и не хочет разговаривать и валится на кровать, на которой только что совершила бездушный и пустой половой акт. Затылком она чувствует его взгляд, а потом слышит хлопанье закрывшейся двери и тут же засыпает мертвым алкогольным сном. __________________________________ Утром Эмма опустошает гостиничный мини-бар. Когда все маленькие бутылочки пусты, а похмелье чуть отпускает, она идет вниз и заказывает в баре гостиницы бутылку виски. Весь день она накачивается спиртным, стараясь заглушить в себе мысли о Генри, о Регине и о безымянном мужчине, с которым она переспала ради секундного удовольствия. Вечером Эмма, шатаясь, выходит из гостиницы и спустя полчаса болезненного алкогольного забытья обнаруживает себя сидящей в Вольво у кафе Димитриадиса напротив так хорошо изученного дома, где живет новая Регина Миллс с ее сыном. Эмма абсолютно пьяна, но почему-то, оказавшись здесь, в половине девятого вечера, приходит в состояние кристальной ясности и твердо знает, что ей нужно делать. Она должна забрать сына. Чего бы это ни стоило и как бы ни пришлось бороться. Она должна увезти его туда, где их будут окружать родные лица, и там она что-нибудь придумает. Сможет расколдовать его, вернуть себе, воспользовавшись помощью Румпельштильцхена или своей собственной магией – это неважно. Здесь, в Бостоне, он просто мальчик, но там, на родине, он - часть сказки, которую так просто не выгнать из глубин его подсознания. Там она сможет вызволить его, вырвать из сна, в который погрузила его Регина, расколдовать поцелуем истинной любви, магией самого Сторибрука, старинной книгой сказок… Эмма долго ждет, надеясь, что Генри выйдет один или что Регина потеряет бдительность и покинет дом, оставив мальчика одного. Она медленно допивает глоток за глотком бутылку виски, удивляясь, какой трезвой себя чувствует. Спустя час, когда время близится к десяти, Эмма понимает, что никто не выйдет из квартиры. Вероятно, они сейчас ужинают, или смотрят фильм, или просто общаются, сидя на дорогом кожаном диване в гостиной – Эмме почему-то кажется, что мебель у Регины такая же дорогая и роскошная, как и та, что окружает ее в Сторибруке. Картина семейного счастья Регины и Генри невыносима, она жжет изнутри сетчатку глаза, рождая боль, какой Эмма раньше никогда не испытывала. Забрать ее мальчика, отнять его, сделать послушной куклой, которую можно дергать за веревочки! Эмма понимает, что еще один вечер она не выдержит. У нее больше нет сил пить и сидеть в одиночестве в пустом номере, стараясь не смотреть на кровать, оскверненную чужим телом, на смятый комок презерватива на прикроватном столике, который Эмма так и не смогла заставить себя выкинуть… Она решительно выходит из машины, хлопает дверцей. Почему-то у нее нет ни одного сомнения в том, что она делает, когда она входит в дом, нажимает кнопку какой-то квартиры и опять говорит: - Доставка цветов. И опять игра на женских чувствах срабатывает. Дверь открывается. Эмма ныряет в лифт, чувствуя, как покалывает кончики пальцев от возбуждения и собственной смелости. О Регине она не думает, только о Генри, видит только его лицо, искаженное страхом перед родной матерью. На четвертом этаже две двери. Эмма подходит к той, на которой написано 349, глубоко вздыхает и звонит. Сначала ничего не слышно, и весь боевой настрой куда-то испаряется. Затем раздается щелчок, веселый голос, и дверь распахивается. На пороге стоит Генри в пижамных штанах и майке, с куском пиццы в руках. Увидев ее, он роняет пиццу. Но молчит, видимо, от ужаса, охватившего все его существо. - Ты пойдешь со мной, - говорит Эмма и хватает мальчика за руку, вытаскивая на лестничную площадку. Босые его ноги ступают на холодный бетон, и тут Генри начинает сопротивляться, упираться, а потом вспоминает, что он не немой, и громко, срывающимся голосом кричит: - Мама! Эмма тащит его дальше. К лифту. - Я твоя мама, - повторяет она. – И скоро ты будешь дома! - Мама! Мама! – зовет он сипло и тонко, и тут из глубин квартиры появляется Регина, которая, как и Генри, одета по-домашнему – в пижаму и халат, макияжа на лице нет, волосы чуть растрепаны, на лице – откровенный ужас. Она молча, сразу оценив ситуацию, тоже босиком, подлетает к Эмме и Генри и вцепляется в его руку. И тут Эмма делает то, о чем давно мечтала. Она размахивается и правой свободной рукой бьет бывшую королеву по лицу, но в последний момент чуть промахивается, и удар приходится не в нос, а в левую скулу. Регину бросает прочь от Эммы и Генри, она падает на спину, и Эмма втаскивает отчаянно упирающегося мальчика в лифт, изо всех сил колотя по кнопкам, чтобы успеть спуститься, пока королева не очухалась. Двери лифта закрываются, пряча Эмму от вида Регины, которая с трудом поднимается на ноги. Генри бьется в ее объятиях, он оказывается гораздо сильнее, чем она думала, впрочем, она об этом не думала, потому что драться с собственным сыном ей еще никогда не приходилось. Она крепко перехватывает его обеими руками, но он выворачивается, и тут Эмму настигает приступ тошноты. Желудок будто скручивается жгутом, на глазах выступают слезы, и в этот момент Генри очередной раз сгибается, пытаясь вырваться, попадая задом ей в живот. Охваченная болью, Эмма выпускает мальчика, и он с силой отталкивает ее к стене. Затылок Эммы бьется о стенку лифта, и милосердная темнота спасает ее от всего этого ужаса. _________________________________ Первое, что она слышит – это голоса, далекие и как будто принадлежащие не людям. Звуки мешаются, наплывают один на другой, но через пару минут Эмма начинает различать какие-то отдельные слова. - … не знаю… - женский голос. - …сегодня? – уже мужской, очень низкий. - … пьяна… Генри… - опять женский. - …Эмма Свон… - Впервые слышу, - этот голос перестает быть просто женским и становится вдруг очень и очень знакомым. Эмма открывает глаза. Она лежит на чем-то очень жестком и кожаном, в темноте, руки ее скованы наручниками за спиной. Во рту привкус алкоголя смешивается со вкусом крови, затылок ломит так, будто по нему ударили кувалдой, и мир медленно вращается. Она пытается пошевелиться, но почему-то все тело болит, а щека прилипла к тому, на чем она лежит. Осторожно повернув голову, чтобы не потревожить иголки, поселившиеся в затылке, Эмма приподнимается и видит, что она находится на заднем сиденье машины, явно полицейской, потому что красно-синие блики озаряют тьму время от времени, а еще – перед окном на тротуаре стоит большой толстый коп, и рядом с ним Регина, обхватившая себя руками. Их-то голоса Эмма и слышит через открытое окно. - Итак, мисс Миллс, вам нужно будет подъехать в участок для дачи показаний, - говорит полисмен. Регина кивает, лицо ее в полутьме кажется залитым слезами, но это всего лишь отблески маячка. - Только разрешите мне успокоить сына, - говорит она, ежась, будто от холода. – Он очень напуган. Эмма с ужасом вспоминает, как тащила Генри в лифт, как била Регину по лицу – она бросает еще один взгляд на королеву и видит потемневшую скулу и легкую припухлость у глаза. Регина выглядит расстроенной и напуганной, когда стоит так, обхватив себя руками в темноте, все в том же домашнем халате, под моросящим дождем. А бедный Генри! Эмма вжимается лицом в кожаное сиденье машины, сдерживая крик бессилия и ужаса. Что же она наделала и как теперь все исправить? Полисмен что-то говорит еще, затем голоса стихают, дверь со стороны сиденья водителя открывается, и грузное тело садится в машину, от чего та ощутимо прогибается. Эмма слышит треск рации и проваливается в забытье. В следующий раз ее приводят в сознание уже в участке. Она смутно помнит, как ее ведут по широкому вестибюлю, тащат, причиняя боль в скованных руках, приводят в какую-то комнату, затем сажают на стул, а она роняет голову на руки, желая только, чтобы ее оставили в покое. Затем приходит какой-то человек в штатском, спрашивает ее о случившемся, но Эмме кажется, что ее язык стал таким большим и неповоротливым, что она не может выговорить ни слова, и она только мотает головой на все его вопросы, пытается заснуть, пока он что-то еще кричит, и в конце концов засыпает. Через несколько часов, когда, уже протрезвевшая, она просыпается в камере, с ней рядом сидят какие-то люди, но она ничего не видит и не хочет, кроме стакана воды. Она подходит, шатаясь, к решетке, зовет полицейского, он приносит ей попить. Тут же появляется тот человек в штатском, и ее уводят из камеры. Они опять в комнате для допросов. - Мисс Свон, теперь вы в состоянии отвечать? – миролюбиво спрашивает человек напротив. Он среднего возраста, симпатичный брюнет, но глаза у него холодные и жесткие. Эмма кивает, отчего в голове ее бьют барабаны. - Итак, давайте-ка вы расскажете все по порядку, - говорит он. - Назовите ваше полное имя. - Эмма Свон, - говорит Эмма и начинает лихорадочно соображать. Ей ни в коем случае нельзя говорить про Сторибрук, про Регину и Генри, про Белоснежку и Принца. Во-первых, кто ей поверит? А во-вторых, если и поверят, то поедут проверять ее историю, а значит, наткнутся на… ничто… Небольшой кусочек ничто, затерянный в лесах Мэна, неправдоподобный бред сумасшедшей дуры, которая, пьяная в стельку, пыталась украсть сына у богатой яппи, живущей в Бостоне. - Где вы живете? - Я…, - она запинается. - Мы пытались найти сведения о вас, но они почему-то отсутствуют. - Я живу в Нью-Йорке, Парк-лейн, 82, - Эмма называет их с Генри последний адрес. Времени прошло не так много, а значит, эта полуправда сейчас вполне сгодится. - Я уехала к друзьям в Мэн и жила там несколько недель… - Куда конкретно в Мэн? - В Ньюпорт, - врет Эмма. Коп делает пометку в блокноте. - Расскажите о том, что случилось вчера вечером в квартире мисс Миллс. Эмма качает головой. - Я не буду разговаривать без адвоката, - говорит она. Может, ей удастся потянуть время, и связаться с Мэри-Маргарет и Дэвидом? Полицейский почему-то усмехается и встает. - Адвокат вам пока не нужен, мисс Свон, - произносит он. – Против вас пока не выдвинуто обвинение. - Что? – поражается Эмма. - Назовите мне номер телефона, по которому я бы мог связаться с вашими близкими, - не отвечая на ее вопрос, говорит он. Эмма называет ему случайные цифры. Ей бы немного времени подумать и таблетку от головной боли. Ей бы хоть что-нибудь, что привело ее сейчас в чувство. Коп записывает номер и выходит из комнаты. Появляется полицейский в форме, он выводит Эмму в коридор, но ведет ее не в камеру, а в другую комнату, состоящую из четырех стен и маленького окошка у потолка. Комната похожа на камеру графа Монте-Кристо, думает Эмма. - Почему я здесь? – спрашивает она у полицейского, но он не отвечает. Он вталкивает ее внутрь и уходит, захлопывая дверь. Эмма садится за стол, стоящий посередине комнаты. С другой стороны – заботливо отодвинутый стул. Но для кого он? _____________________________________ Тут же открывается дверь, и на пороге появляется Регина. Лицо ее, с заметным синяком на левой скуле, абсолютно спокойно, но Эмма видит не лицо, а маску, за которой скрывается глубокая пропасть. Она молча смотрит, как Регина закрывает дверь и приближается. Она одета так же, как любила одеваться в Сторибруке – просто и элегантно, на ней блузка и длинные широкие брюки, в руках пиджак, который она, видимо, сняла из-за жары. Эмма не знает, что сказать, поэтому просто смотрит, как бывшая королева садится напротив нее за стол, кладет пиджак на край, скрещивает руки на груди и откидывается на спинку. Карие глаза изучают Эмму, ее пропотевшую майку и измученное лицо. Несколько минут они просто смотрят друг на друга и молчат. - Ты ведь помнишь меня? - наконец, спрашивает Эмма и поражается звучанию своего голоса – будто ей кто-то врезал по горлу. Может, и врезал, она все равно мало что помнит. Во рту привкус ржавчины. Регина презрительно улыбается, но не отвечает, и это лучший ответ из всех возможных. - Как ты добилась этого? – Эмма не договаривает, и нет никаких шансов, чтобы Регина поняла, что именно она имела в виду – как та добилась отдельной комнаты для разговора – но королева, как ни странно, понимает. - Заплатила, - говорит она негромко. Разговор звучит мирно, будто никто никому ничего не должен объяснять, будто двое знакомых встретились за обедом, чтобы обговорить детали будущего дела. Эмма смотрит в глубокие, темные глаза бывшей королевы, пытаясь угадать, зачем она пришла, но та молчит. - Зачем ты все это сделала? – спрашивает Эмма. Регина чуть заметно приподнимает уголок рта, отчего ее лицо становится похожим на лицо прежней Регины Миллс. - А ты как думаешь? – наконец, отвечает она. – Что я позволю себе забыть, как ты дважды разрушила мою жизнь? Эмма горько усмехается. - Я знала это. Ты заколдовала только его. Но зачем было его увозить? Почему ты не сделала этого в Сторибруке? - Много свидетелей. Много твоих родных, - Регина разводит руками с таким видом, словно Эмма должна согласиться с тем, что она правильно поступила, увезя Генри. - И что же теперь? Ты добилась своего? Он только твой… поздравляю, странно, что ты не додумалась до этого раньше… Регина высокомерно усмехается. - Это несущественно сейчас, мисс Свон, - отвечает она. – И вы задаете совсем не те вопросы… - Что? Регина склоняется над столом, немигающими глазами прожигая Эмму. - Спроси себя еще раз, почему я специально навела тебя на мысль о том, куда увожу Генри? Спроси, почему я позволила тебе узнать, где мы, приехать и встретить его? - Чтобы сделать мне больно, отомстить, зачем же еще ты могла это сделать? - Мне наплевать на твою боль, Эмма, - говорит Регина сухо. – Ты думаешь, я все та же Злая Королева, которая хочет отомстить и получить моральное удовлетворение, глядя на страдания врага? - А разве нет? - Уже нет, хотя, признаюсь, мне было приятно смотреть на то, как твой собственный сын, которого ты так любишь, не узнал тебя, испугался, решил, что ты психопатка… Каждое слово она выделяет, играя, четко проговаривая, ее низкий голос полон насмешки, издевательски легкий тон режет как нож. - Каково тебе было? Почувствовала себя мной, Эмма? Поняла, что чувствовала я на протяжении недель, когда ты владела им, а я оставалась на вторых ролях? Когда оправдывалась за каждый шаг в его сторону? - Замолчи, - говорит Эмма сдавленно, но королева и не думает останавливаться. - Ты наигралась им тогда? Почувствовала себя матерью в полном смысле слова? Получила ребенка с подложными воспоминаниями, который только думал, что ты его воспитала… Тебе ведь это доставило удовольствие? И ты наверняка думала, как хорошо, что я не виновата в том, что обманываю его, ведь виновата только она, Регина, она несет этот крест, а я всего лишь жертва обстоятельств. Она наложила заклятие воспоминания, она запачкала руки, а я-то здесь не при чем… - Заткнись! – Эмма вскакивает, звеня скованными руками, и тут же в комнату врывается полицейский. - Все в порядке, - Регина оборачивается, поднимая бровь и слегка улыбаясь. – Все под контролем, офицер. И, когда он скрывается за дверью, она опять обращает горящий взор на Эмму и продолжает: - Знаешь, он ведь никогда еще так не пугался, как когда увидел тебя. Даже захотел лечь со мной, как бывало раньше, когда его мучили кошмары. Каково это, Свон, – стать кошмаром для родного ребенка? - Замолчи, - шепчет Эмма, глотая слезы, и пытается зажать уши руками, но Регина перегибается через стол и отталкивает ее руку, делая притворно жалостливое лицо. - Он все повторял – откуда она знает меня? Почему она говорила, что она моя мама? А знаешь, что я ему ответила? Я сказала – держись от нее подальше, сынок, если увидишь на улице. Психопаты, они на такие вещи способны… - Что ты хочешь? – рыдая, говорит Эмма, поднимая глаза. – Что мне надо сделать, чтобы ты прекратила это? Что надо сделать, чтобы ты вернула ему память? Регина удовлетворенно откидывается на спинку стула, улыбается, тон у нее торжествующий: - А вот теперь вы задаете верные вопросы, мисс Свон… Эмма в ужасе смотрит на нее. - Так что? Что ты хочешь? - Вопрос пока в том, что ТЫ готова сделать? На что способна ради сына? Способна ли ты пойти на то унижение, на которое я шла всегда, чтобы спасти его? - Да, - захлебываясь слезами, говорит Эмма. – Да, я готова! - Ты уверена? - Да, черт возьми, - Эмма срывается на крик. - Докажи мне это, - Регина почти шепчет, склоняясь вперед, ее красота сейчас ужасна, она – зло во плоти, и это зло жаждет жертвы. - Покажи, как тебе жаль... - Извини меня! - умоляет Эмма, пытаясь пробиться сквозь это надменное жестокое непрощение. - Мне жаль, чертовски жаль, что я привезла Мэриан в Сторибрук! Я не думала, что это так повлияет на твою судьбу, я не желала тебе зла! Почему ты не веришь мне? Она поднимает глаза и видит высокомерное лицо бывшей королевы, которая сидит, скрестив руки, и смотрит на нее с презрением, и ничего не отвечает. Тогда Эмма соскальзывает со стула и встает на колени. Она подползает к Регине, ползти неудобно, руки скованы, но она преодолевает эти несколько болезненных шагов и останавливается перед королевой. - Пожалуйста, Регина, прости меня! Я не заслуживаю такого наказания, ты сама знаешь это! Если бы я могла все исправить, я бы сделала это, клянусь! Регина молчит, наслаждаясь моментом. Она уже не улыбается, наоборот, лицо у нее становится жестоким и холодным. - Я не принимаю твои извинения, - говорит она и встает, оставляя рыдающую Свон, согнувшись, захлебываться слезами. Она отходит к окну, долго смотрит в него, вслушиваясь в сдавленные звуки плача, затем оглядывается. - Но ты сказала верно – если бы ты могла все исправить... Эмма поднимает голову. - Как исправить? Королева будто не слышит ее, продолжая задумчиво говорить: - Ты кое-что должна мне, Эмма, и ты отдашь свой долг… - Что я должна тебе? – потрясенно шепчет Свон, поднимаясь на ноги и скованными руками утирая слезы. - Ты должна мне жизнь, которую я заслужила, – жестко отрезает Регина. - Что? - Ты должна мне мужчину, который любил меня и был готов защищать от темноты, - продолжает Регина, приближаясь. - Ты отняла его, и ты мне его вернешь! - О чем ты говоришь? – Эмма в страхе отступает, глядя, как медленно, кошачьим шагом, подходит к ней Злая Королева. - Ты ведь хочешь, чтобы Генри вновь вспомнил тебя? – спрашивает Регина, кривя губы в усмешке. – Хочешь снова стать его матерью? Свон молчит, потому что ответ очевиден. - Ты хочешь, чтобы он вернулся в Сторибрук и стал опять твоим сыном, чтобы не шарахался как от преступницы? - Да, хочу, хочу! – вскрикивает Эмма, дергая плечом, стараясь не смотреть в лицо Регины, которая стоит совсем вплотную. - Так вот тебе придется исправить все то, что ты натворила, дорогая, - почти нежно шепчет бывшая королева. - И как я должна сделать это? – спрашивает Эмма, вперив глаза в немигающий неспокойный взгляд Регины. - Как? Также как и в первый раз. Я сниму с тебя обвинения в похищении и внесу залог. Ты уедешь в Сторибрук, найдешь Голда, откроешь портал и вернешься обратно в прошлое. Там ты отыщешь способ вернуть все на свои места. Мэриан вернется в темницу, и ее казнят, ты прилетишь обратно в Сторибрук со своим подкрашенным красавцем, а Робин будет моим. Тогда все вернется на свои места, и Генри опять будет помнить тебя! Эмма смотрит на Регину, словно впервые ее видит. Проходят, капают секунды, превращаются в минуты, долгие, тягучие, пока две женщины борются на уровне взглядов, рвут и калечат друг друга, и каждая старается передать этим взглядом куда больше ненависти, чем на самом деле чувствует. Наконец, Эмма понимает – Регина не шутит. - Ты – сумасшедшая сука, - говорит она тихо и твердо, и тут же получает хлесткую пощечину. - Это тебе не за суку, а за мое лицо, - улыбается Регина. – У тебя есть время до утра, подумай хорошенько... - И, Эмма, - она морщит нос, - тебе стоит помыться и почистить зубы… Мило улыбнувшись еще раз, она покидает комнату.