Враг

Регина открывает глаза. Она лежит на земле, видимо, на том же самом месте, куда упала, когда Эмма ударила ее. Перед глазами какая-то мутная пелена, в носу стойкий запах дыма, смешанный с металлическим привкусом во рту – вероятно, падая, она прикусила губу. Королева поднимает голову. Уже совсем темно, и ярко полыхающий костер – единственный источник света среди черных, торчащих вверх ветвей. Пахнет недавним дождем и сырой землей. Эммы нигде не видно. Регина неловко садится и осторожно трогает пальцами болезненную припухлость у левой скулы. Чертова Свон. Опять навесила украшение, но теперь нет ни льда, чтобы хоть немного снять отек, ни косметики, чтобы его спрятать. Регина трясет головой, пытаясь прояснить спутанные мысли. Голова по-прежнему кружится, и одновременно королева чувствует злость и стыд от того, что не смогла удержаться на ногах, когда ее ударили. Она пытается подняться и, опираясь на землю, рукой попадает прямо в грязь. Чертыхается. В этот момент дверь трейлера распахивается, и на пороге появляется Свон. Бросив ненавидящий взгляд на Регину, Эмма спускается по ступенькам и, не говоря ни слова, проходит мимо, садясь у костра. В руке у нее нож и банка консервов. Регина вскакивает на ноги, и от резкого движения кровь приливает к голове, отчего глаза застилает туман, ноги подкашиваются, и только громадным усилием воли королева удерживается в вертикальном положении. - Что все это значит? – голос у Регины хриплый, и ей кажется, будто в горле перекатывается гравий. Она ошарашена и расстроена, причем даже не тем, что ее ударили – удар она отразит позже, а тем, что из союзников – не друзей, нет, просто союзников – они в одну секунду опять стали врагами, зачеркнув с потом и кровью выстраданное, выжатое из себя по капле перемирие. Эмма, не отвечая, кладет банку перед собой на бревно, вгоняет в нее нож, ударяя по ручке раскрытой ладонью и резкими, отрывистыми движениями начинает резать блестящий металл. - Эмма, черт возьми! – Регина наклоняется, берет ее за плечо и тут же инстинктивно делает шаг назад – Свон поворачивается к ней, приподнимаясь, держа нож поднятым вверх. На острие блестит жир, глаза Эммы тоже лихорадочно блестят, и на секунду Регине кажется, что Эмма вот-вот ударит ее. Взгляды скрещиваются в напряженной тишине: один – светлый и яростный, другой – темный и испуганный. Слышно, как прерывисто дышит Эмма, сдерживая свои вздохи, будто ее грудь не способна вместить всю злость, которую она испытывает. Отступив еще на шаг, Регина поднимает руки, поворачивая их ладонями к Эмме. - Что с тобой? – она старается говорить спокойно, четко, но не сводит глаз с блестящего острия. Эмма не отвечает, садится, опускает нож, продолжая яростно взрезать ни в чем не повинную банку. Мерзкий звук визжащей нотой разносится по полянке. - Эмма, поговори со мной, - произносит Регина твердо. – Что бы ни случилось, мы можем все обсудить. Нам нужно держаться вместе… Она не успевает договорить. Эмма отодвигает истерзанную банку, швыряет нож на землю и поворачивается к Регине. Ее лицо искажено тупой злостью, тонкие губы кривит усмешка. Голос звучит растянуто и как-то невнятно. - Вместе? Мне – с тобой? Нет уж, ваше величество, мы не вместе… И никогда не будем… Внезапно Регину осеняет странная догадка. Этот блеск, эти дрожащие пальцы, мутные глаза, эта невнятная речь, словно половину слов Эмме не выговорить так, как они должны звучать. - Ты что, пьяна? – спрашивает Регина, наклоняясь ближе к Эмме. Свон презрительно хмыкает, отмахиваясь неверным движением, и отворачивается к костру. - Ты пьяна! – взрывается Регина, вмиг теряя все свое хладнокровие. – Какого черта, Свон?! Эмма вскакивает, и Регина видит в ее глазах решимость и гнев. Вероятно, ей должно быть страшно, но почему-то страха больше нет. Одно презрение. Она уже видела Эмму в невменяемом состоянии в Бостоне, и тогда та тоже ударила ее. И вот история повторяется. Регине хочется ответить ударом на удар, затушить ладонью свой собственный внутренний пожар, но Эмма внезапно кажется такой жалкой, такой несчастной, несмотря на воинственный вид, будто что-то пожирает ее изнутри. Руки ее довольно сильно дрожат, и Регина натягивает невидимые вожжи, усмиряя свою злость. - Ты можешь сказать, что произошло? – Регина делает свой голос вежливым и твердым одновременно. – Мне нужно знать, что произошло! Она повторяет одни и те же слова, надеясь, что сквозь мутную предпохмельную завесу Свон поймет, кто есть кто, и хотя бы начнет рассказывать. А Регине уже абсолютно точно необходимо знать, что же увидела Эмма такого, что довело ее до состояния умопомешательства. Эмма вдруг сдувается. Она бессильно опускается на бревно, руки повисают вдоль туловища. Голова ее качается из стороны в сторону, и Регина шестым чувством понимает - опасность миновала. - Ну, так вот, - язык Эммы заплетается, но лишь чуточку. – Я знаю, что ты устроила в Сторибруке… - Я? – гневно переспрашивает Регина. – Я сидела в лесу и ждала тебя! Что ты мелешь? - Ну… не ты… она… твое второе Я… какая, к черту, разница? - Эмма поднимает голову, глядя исподлобья на Регину, которая сложила руки на груди и молча, презрительно ждет. – Это ведь ты… как бы ты ни хотела, чтобы это был другой человек… Она тычет пальцем в сторону Регины, заливаясь полупьяным скрипучим смехом и не замечая спокойного и строгого лица королевы. - Это ты… раз она стала такой, значит, все это сидело внутри тебя… значит, это все-таки ты! - Логическую цепочку ты построила, Свон, - перебивает Регина, - а теперь приступай к делу! Рассказывай! - А ты не командуй! – взвивается Эмма. – Ты свое откомандовала! Поиздевалась над всеми, поуправляла! Вот и доуправлялась… Она внезапно закрывает лицо руками, и Регина со смятением слышит глухие рыдания. Внезапно ей на ум приходит Генри – он также по-детски плачет, всей грудью, закрывая лицо руками, чтобы никто не видел его. И мысль о Генри почему-то как обычно нажимает на кнопки женской жалости, пусть своеобразной, пусть редкой, но все-таки присутствующей в душе Злой Королевы. Она перебарывает природную брезгливость и неприятие пьяных и садится рядом с Эммой на бревно. Будь это Генри, она уже обняла бы его за плечи, прижала к себе и говорила бы с ним ласково, пытаясь узнать, что его расстроило, но не давила. Касаться Эммы она не собирается, утешать тоже, поэтому из всего арсенала остается только голос. - Ну, успокойся, - говорит она тихо и мягко, но достаточно громко, чтобы Эмма услышала. – И расскажи все по порядку. Эмма замолкает, но не отнимает ладони от лица, только глухо всхлипывает, дрожа всем телом, а затем отворачивается к костру. Регина думает с издевкой, что ей на роду написано видеть плачущих Чармингов – мать и дочь. - Эмма, - Регина трясет Свон за плечо, та дергается: - Не трогай меня! - Ладно, только прекрати истерику, - жестко говорит Регина, и, как ни странно, на Эмму ее слова действуют отрезвляюще. Она отнимает руки от лица, шмыгает носом – Регина морщится – и глубоко несколько раз вдыхает прохладный воздух. Когда она начинает говорить, ее голос звучит тверже. - Я видела… там… в городе… Что она придумала… - И что она придумала? – Регина внутренне сжимается. Ты можешь быть каким угодно человеком, можешь обладать хоть сто раз выносливым сердцем, но слышать о том, какой ты монстр, все равно тяжело. Это как раз за разом смотреть на Мэрион, когда ее тащат в лес под аккомпанемент грубых смешков и сдавленных воплей о пощаде. Эмма овладевает собой, по крайней мере, Регине так кажется, но за показательно спокойным тоном, за чуть дрожащей нижней губой, за отстраненной краткостью фраз, слышна большая боль, и королеву не обманет это сшитое на живую нитку равнодушие. - Я проникла в магазин Петерса. Все было легче легкого. И взять еду, и войти, и выйти. Но когда я уже собиралась уходить, в магазин кто-то пришел. Я не знаю, кто это был, одного звали Пратт, а второй не назвался. Они говорили с Петерсом о… о ней, в общем… что-то вроде того, что с ней лучше не иметь проблем… Все это звучало, как разговоры о наркоте. Я так решила, потому что так обычно и говорят о темных делишках – в задней комнате, с угрозами и прочим. Потом я услышала, как Петерс идет на склад. Я сразу спряталась и видела только то, что он роется в каком-то ящике. Потом он ушел, но заметил открытую дверь и запер ее. Запер меня на складе. Я не испугалась, потому что опыт вскрытия замков у меня большой… Нил… он научил меня… в любом случае, я об этом не думала… я пошла смотреть, что было в том ящике, о котором они говорили… Эмма замолкает, и Регина слегка наклоняет голову, терпеливо ожидая ответа. Пальцы ее теребят поднятую с земли веточку. - Там было… ну, в общем, все то, что требуется для того, чем наша королева любит заниматься в свободное время… Эмма поднимает глаза на Регину. Та хмурится. - Не поняла? - Огромный выбор всего – плетки, кнуты, наручники, презервативы, смазка, маски и так далее. В промышленных масштабах. Много. Очень много. Регина качает головой, ничего не понимая. - И что? - А то, - усмехаясь, говорит Эмма. – Я тоже поначалу не поняла, причем здесь мужчины с серьезными намерениями и ящик БДСМ-ной фигни. Я стала думать о том, как выбраться. Но решение пришло само. Где-то через час Петерс вернулся… не один, с помощником. Бледный такой парень, тощий, похож на хорька. Регина качает головой. - Вопреки тому, что ты обо мне думаешь, я не знаю всех, кого прокляла. Эмма продолжает: - Петерс велел ему погрузить ящики в машину. Я сидела в углу, за баком, и видела, как парень носил их. Много ящиков, и на каждом было написано «Оливковое масло». Он унес их, наверное, штук десять. Все наполнены таким вот интересным товаром. Тогда я улучила момент, когда парень вышел, и выбралась из магазина. Там была помойка – я спряталась за ней. Он грузил ящики в грузовичок, который подогнал прямо в переулок. Чтобы никто не видел, понимаешь? Регина кивает. - И когда он закончил, то я выбежала на улицу. И знаешь, куда он поехал? - Куда же? - О, - Эмма усмехается опять. Она больше не трясется, только пальцы чуть подрагивают, но голос окреп, исчез безумный пьяный блеск из глаз, и она сидит ровно. - Петерс вышел из магазина и сказал тому парню: «Как доставишь, скажи Фей, что это от меня. И не ставь машину справа от статуи, там места для гостей». А тот ответил: «Да, босс». - Статуи? – Регина трет лоб. Эмма кивает. - В Сторибруке есть только одно место со статуей, не так ли? – глаза Эммы опять блестят, но теперь это темный и угрюмый блеск, который немного похож на зарево пожара в ночном лесу. - Возле монастыря, ты имеешь в виду? - Монастыря… - Эмма выговаривает это слово так, будто оно жжет язык. – Нет больше никакого монастыря. Точнее, есть, но не монастырь это вовсе. - А что? - А ты не понимаешь? – Эмма тяжелым, неподвижным взглядом сверлит королеву. – Попробуй-ка догадаться, что наша милая мадам мэр устроила за стенами божьей обители? Регина молчит, но глаза ее вдруг расширяются. Сколько же всего может свалиться на одного человека за день? Эмма кивает. - Именно так. Теперь там бордель. Причем масштабы этого поражают. Я дошла туда за полчаса, притаилась в лесу и долго наблюдала. Там все серьезно. Монахини теперь не монахини, а проститутки. И знаешь, кто у них за главную? - Догадываюсь, - бормочет Регина, опуская голову. Как страшно быть одновременно виноватой и невиновной. Как страшно отвечать за то, чего ты не делала и сделала в одно и то же время. - Да, она – Голубая Фея. Только теперь ее зовут Фэй. Она там всем заправляет. Я видела, как она встречала фургон и принимала товар. Выглядела она внушительно… Регина молчит, судорожно сжимая и разжимая пальцы. - А знаешь, кого я там еще видела? – с надрывом спрашивает Эмма, наклоняясь к королеве, так что Регина чувствует сильный запах виски, исходящий от Свон. - Нет, - Регина смотрит в огонь. - Твою приемную дочь, - голос Эммы обрывается, и она несколько раз судорожно передергивает плечами. Регина сначала вообще не понимает, о ком идет речь, потому что услышать такое из уст Свон само по себе странно, и вдобавок Эмма произносит все это с неподдельной ненавистью, и только спустя несколько секунд бывшая королева понимает, кто имеется в виду. Регина стискивает зубы, потому что в этот момент ей кажется, что Свон еще раз ударит ее. И еще ей почему-то кажется, что она не удивлена, услышав об этом. Что-то в этом роде обязательно должно было произойти, если учесть, что новая версия Регины способна держать Белль в клетке как животное. - А ты весь виски выпила? – неожиданно спрашивает Регина, и Эмма поворачивает голову и хмыкает. - Нет, не весь. - Где бутылка? - Там, на ступеньках, - Эмма кивает на трейлер. Регина подходит к машине, нагибается, поднимает бутылку и возвращается к Эмме. Она отвинчивает крышку, некоторое время смотрит на полыхающее пламя костра, затем прикладывает горлышко ко рту, запрокидывая голову - резко, по-мужски. Эмма не смотрит на нее, уставясь в огонь, и только протянутая бутылка вырывает ее из оцепенения. В полной тишине Свон берет виски из рук Регины, пьет, ставит бутылку между ними на бревно. - Ну и что дальше? – говорит Регина, и в голосе ее проскальзывает смирение. Теперь она готова выслушать все до конца. Свон пожимает плечами, страдальчески морщась. - Я не все поняла, только то, что могла видеть из кустов. Днем там было тихо, а вот к вечеру начали приезжать люди. Много машин, много людей… Они входили и выходили… Я сидела там долго, сама не знаю, чего я ждала… Потом подъехал шикарный Понтиак 69-го года. Я таких машин сроду не видела, а из этой вышел Вейл. И моя мать… Ты бы ее видела… Регина молчит. - Она была одета… как шлюха… и, похоже, именно шлюхой она и является в этом дивном новом мире… Эмма судорожно сглатывает, но заставляет себя продолжать. - Он держал ее под локоть, сам весь разодетый… как… не могу тебе описать… как чертов Фрэнк Синатра, с бабочкой, в смокинге… и он вел ее туда… - Но ты могла ошибиться… - говорит Регина решительно. – Пусть все выглядит именно так, но, возможно, там внутри просто… не знаю, кабаре или еще что-нибудь... - Ты ее не видела! – вскрикивает Эмма. – Не видела, как она шла, как была одета, как они стояли возле машины, прикуривая, и он щупал ее за задницу… будто она его собственность… Регина делает еще один глоток. Несколько минут они молчат. Слышно только потрескивание дров. - У меня тоже есть новости, - она решает немного отвлечь Эмму от шокирующего видения ее матери в роли двухсотдолларовой шлюхи и вернуть в не менее жестокую реальность. - Представляю себе, - Эмма отнимает у королевы бутылку. – Наверное, хорошие… В ее голосе сарказм соперничает с горечью. Регина игнорирует это. - Тебя долго не было, и я пошла узнать… ну, в общем, я решила найти тебя… И я видела Регину с Грэмом. Они искали тебя на том самом месте, где Курт разбил лагерь. - Ну и что? Они прочесывали лес? Регина мотает головой. - Нет, до этого они не додумались. Но она сказала, что найдет тебя. А потом … потом она отдала приказ Грэму убить Курта Флинна и Оуэна… Эмма поворачивается к Регине, и взгляд ее совершенно трезв, будто бы десять минут назад она не путалась в словах. - Убить? Но если я не ошибаюсь… - И я пошла к Голду, - перебивает Регина. – Я думала, он поможет мне. Думала, он знает, как со всем этим справиться. - Голд? Да он спятил, не иначе. Посмотри, где мы… - Эмма разводит руками. – Мы посреди прошлого, которое стало будущим, и теперь оно как искаженное отражение нашей прежней жизни. Все, чего мы добились, это оживший ночной кошмар! И виноваты в этом ты и Голд! - Я? – Регина встает. – Я виновата?! - А кто? Не ты ли пригнала меня сюда, дав ложную надежду безумному Магу, который возомнил себя Господом Богом, не иначе? Если бы ты смирилась с тем, что Робин вернулся к Мэрион, ничего бы этого не было! - Я должна была смириться? Я? Чтобы все вокруг были счастливы: Голд со своей замарашкой, Белоснежка с Дэвидом-я-всегда-найду-тебя-Чармингом, ты со своей пародией на мужчину, и одна я должна сидеть тихо в особняке и молчать? Пошла ты, Эмма! Пошла ты знаешь куда! Регина изо всех сил пинает полено, которое лежит у костра, и оно влетает в огонь, отчего горящие ветки с сухим треском разваливаются и сноп искр летит во все стороны. Эмма вскакивает, отряхивая колени. - Психопатка чертова! – бросает Свон, глядя на Регину, но выпад ее лишен истинной ярости. Она и сама знает, что не Регина виновата в том, что они оказались в таком дерьме. Но на Регине, именно на Регине, ей хочется сорвать свою злобу. Хочется потому, что, когда она сидела на том чертовом складе, она думала только о ней, думала, что вернется, и они смогут поговорить, выпить этот чертов виски, посидеть рядом, решить, что им делать дальше, потому что они всегда – всегда! – придумывали, как им справиться с бедой, а потом реальность вторглась в ее фантазии, разрушая их с такой безжалостной обреченностью, что теплые мысли о Регине разлетелись вот как эти дрова – как искры на ветру, и то, что увидела Эмма, было как плевок во все хорошее, что могло бы быть у них с Региной, пусть они и были врагами, заключившими временное перемирие. И она шла по лесу, пытаясь убедить себя, уговаривая шаг за шагом, что та Регина, которая ждет ее в лесу, ничем не виновата в том ужасе, который завладел Сторибруком, ставшим городом порока, но с каждым шагом ее внутренний советчик слабел, и когда она дошла до трейлера, когда увидела, что Регина вычистила автодом, убрала грязь и пустые бутылки, когда она увидела это, а потом не нашла саму Регину, ее вдруг переклинило настолько, что она схватила ту самую бутылку, страстно желая опустить ее на чью-нибудь темноволосую голову, но никого не было, и тогда она начала пить. И сейчас ей безумно стыдно, потому что Регина не сделала ровно ничего для того, чтобы Эмма ненавидела ее, наоборот, она сделала многое, чтобы ненависть улеглась, но именно это злило больше всего. Она не должна была так делать! Не должна была мыть этот чертов трейлер! Не должна была идти ее искать! Не должна была идти на поклон к Голду, пытаясь спасти ее и их общее будущее! Она должна была сидеть, вытянув ноги в запачканных дизайнерских сапогах, брезгливо отодвигая холеным пальчиком предложенную еду, осыпать Эмму ядовитыми насмешками, кривиться при виде продавленной лежанки, на которой им предстоит спать! Она должна была вести себя так, как вела бы себя та, нынешняя Регина Миллс, которая держала Белль на цепи, а не как человек! Эмма стоит, тяжело дыша, глядя на королеву. Опять спокойная, неприступная, неуязвимая. Когда, в какой момент она стала волновать Эмму настолько, что той захотелось вызвать прежнюю ненависть к себе? И почему эта ненависть не приходит? Как еще надо уязвить королеву, чтобы вернуть прежнее состояние нервной вражды и горького презрения? Она не хочет, чтобы между ними было что-то большее, чем ненависть, потому что этот мир и так разваливается на куски, и справляться еще с чувствами к Регине - это уже выше ее сил. Злясь на себя, на свое возбуждение, Эмма садится на бревно, хватаясь за бутылку виски, как за спасательный круг. - Что сказал Голд? – говорит она высоким голосом, делая большой глоток. Регина сует руки в карманы. - Он не поможет нам, - холодно отвечает она, и в голосе проскальзывает глубоко запрятанный страх. – Более того, он требует, чтобы мы вызволили Белль сегодня же ночью… - Сегодня? – Эмма вскидывает голову. – Ночью это бессмысленно. Ночью королева в особняке. Это нужно делать утром, когда она уходит на работу. - Согласна, - кратко говорит Регина и почему-то нервно переминается с ноги на ногу, будто ждет, что Эмма скажет что-то еще. Эмма оборачивается, с насмешкой глядя ей в глаза, и в тот же момент Регина резко поворачивается, держась очень прямо, и быстро идет к трейлеру. Наконец, думает Эмма. Наконец, я уязвила ее достаточно сильно, чтобы она обиделась. Она допивает остатки виски. Хмель уже выветривается, и те несколько глотков, что она сделала, не способны снять начинающуюся головную боль. Она с размаху швыряет бутылку в заросли, делая так просто из злости, хотя и знает, как это некрасиво, затем встает, направляясь в трейлер. Ей хочется лечь, и уже все равно, что будет дальше. Внутри трейлера, расставленные по периметру, горят найденные утром свечи. Регина моется. Эмма слышит звук льющейся воды за тонкой перегородкой, затем шуршание сбрасываемой одежды, и почему-то ей становится не по себе, как будто она оказалась свидетелем чего-то постыдного. Затем раздается сдавленное шипение и приглушенное "черт" - Регина встает под ледяную воду, и Эмма не может отделаться от странных мыслей о том, что бывшая королева сейчас моется в двух метрах от нее, абсолютно обнаженная, отделенная только тремя миллиметрами старой древесины. Глядя на диван, на котором им предстоит спать, Эмма прикидывает, каким образом он раскладывается. Сражаясь со старым механизмом, она цепляется ногтем за какой-то выступ, дергает руку и тут же чувствует резкую боль. Вода в душе уже не льется, и грубое ругательство Эммы звучит громко и оскорбительно в повисшей тишине. Эмма сует в рот пораненный палец, прислушиваясь к звукам за дверцей. Ей хочется узнать, как мадам мэр собирается вытираться, ведь полотенец нет, и ее охватывает злорадное чувство, какое испытывают люди, видя слабость своего более удачливого соперника. Наконец, диванчик разложен. Места на нем не особо прибавилось, но, по крайней мере, они обе смогут лечь. Эмма расстилает одно из высушенных и вычищенных Региной армейских одеял, а второе кладет в изножье. У Петерса не было ничего такого, что можно было бы использовать для тепла, за исключением носков, и их Эмма наворовала целую кучу. Но одними носками не согреешься. Впрочем, Эмма так хочет спать, что ей кажется - она бы сейчас легла и на кучу соломы. Она натягивает две пары носков поверх тех, что уже надеты на ней. Дверца открывается, и выходит Регина. Ее короткие волосы, влажные у шеи, слегка завиваются. На лице теперь уже нет даже остатков макияжа. Эмме сразу бросается в глаза темное пятно на левой скуле. Регина полностью одета, и видно, что ей чертовски холодно. Пальцы покраснели, и когда она начинает застегивать пальто, пуговицы не сразу попадают в петли. - Есть будешь? - спрашивает Свон, не глядя на нее. - Да, - вполне мирно говорит Регина, подходя ближе. Эмма достает из сумки хлеб, шоколад, воду, консервы, сушеные бананы, складывает все это на столе, делает приглашающий взмах рукой и ложится на диванчик, отворачиваясь к стене. Ее трясет от злости. Странная реакция на Регину, желание уязвить, разрушить, испортить хрупкую видимость сотрудничества, желание вызвать королеву на бой, встряхнуть ее и уничтожить, обуревают Эмму, и она решает лечь спать, чтобы не провоцировать саму себя на скандал. Сзади шуршит какая-то обертка, затем легкие шаги движутся к выходу. Хлопает дверца. Значит, королева ушла к костру. Ну и ладно. Эмма закрывает глаза, уверенная в том, что она моментально заснет. Но проходит минута, другая, десять, а сна все нет. Ворочаясь на неудобном диванчике, чувствуя телом все углы и впадины, Эмма никак не может найти удобное положение. Потом она решает, что это из-за света, встает и задувает свечи. Диван сразу озаряется серебристыми отблесками вышедшей луны. Эмма ложится на край, вытягивая ноги и опять закрывает глаза. Сон как рукой сняло. Она прокручивает в голове все события прошедшего дня, раз за разом вспоминая ужасное видение собственной матери, одетой в обтягивающее платье с глубоким вырезом на спине и курящей длинную сигарету. Внезапно дверь открывается, холодный воздух обдает Эмму, и она недовольно бурчит, сворачиваясь клубком под одеялом. Регина - это может быть только она - подходит к дивану, встает рядом, видимо прикидывая, попросить ли Эмму подвинуться к стене или промолчать. Наконец, она вздыхает едва слышно и перелезает через Эмму. Свон открывает глаза. Регина осторожно берется за край одеяла, натягивая его на себя, но одеяло слишком короткое - его хватает только на половину тела Регины. Придвигаться же ближе королева явно не хочет, поэтому, досадливо вздохнув, она оставляет себя неприкрытой и просто закрывает глаза. Эмма не может заснуть. Она поворачивается на один бок, потом на второй, но диван, состоящий из двух половинок, не дает ей лечь так, чтобы она не скатывалась к Регине. - Может, прекратишь ворочаться? – внезапно раздраженно спрашивает королева. - Кое-кто здесь хочет спать. Молчание. В трейлере темно, но, несмотря на бессонную ночь накануне и количество выпитого, Эмма все еще совершенно бодра. Она хочет поговорить с Региной. Поговорить нормально, без подколок и взаимных оскорблений, без гневных полушуток и брошенных вызовов. И она боится, что вот сейчас Регина заснет, а разговор так и не получится, а завтра… Завтра они вернутся к тому, с чего начали. И так будет всегда, потому что Регина есть Регина. А Эмма есть Эмма. Молчание затягивается, и Эмма с болезненным чувством вслушивается в дыхание Регины, но та лежит неподвижно. Повернув голову, Эмма смотрит на темные пряди, посеребренные светом луны, льющейся в окно. Нужно что-то сказать, что-то важное, что-то такое, что может пробить эту стену, воздвигнутую много лет назад, стену, которая давно хочет быть разрушенной. Но нужные слова не приходят. Эмма молчит. Наконец, она понимает – все напрасно. Регина никогда не пойдет на контакт, никогда не преодолеет саму себя, поэтому не стоит и пытаться. Ну, поговорят они, и что? Этот разговор все равно закончится ничем, и это в самом безопасном варианте развития событий. И Эмма, глубоко вздохнув, отворачивается от королевы, пытаясь улечься так, чтобы не касаться ее ни сантиметром своего тела, и в результате опять оказывается на самом краю, в неудобной позе, скрюченная, с коленями, повисшими над бездной. Досадуя на саму себя, на королеву, на молчание, даже на чертову луну, которая светит на грязный пол, Эмма прикрывает глаза, намереваясь заставить себя уснуть. Внезапно Регина шевелится. Эмма чувствует, что она приподнимается. Проходит несколько секунд, и сердце у Эммы едва не выпрыгивает из груди от ожидания того, что сделает Регина. - Ты собираешься так спать? – насмешливо спрашивает королева, и голос у нее совсем не сонный. Эмма молчит, чувствуя себя ребенком, который обиделся и всем своим видом показывает, что ни с кем никогда больше не будет разговаривать. - Эмма? Это последний шанс, говорит кто-то в голове Эммы. Второго не будет. Она оборачивается. Лица Регины не видно, но сама фигура отчетливо обрисована серебряным светом луны. Видно, как растрепаны волосы. - Ну что? – недовольно говорит Свон, изображая крайнюю сонливость. - Говорю, ты так и будешь спать? - А как я должна спать? - Здесь еще много места, - в тоне Регины нет насмешки, но звучит он все равно сухо и неприветливо. - Я бы с удовольствием, но боюсь, что опять вызову ваше неудовольствие, мадам мэр, своими неуместными прикосновениями. Здесь горка и я скатываюсь, - со злостью говорит Эмма, ворочаясь, чтобы показать, как ей неудобно. - Ты можешь придвинуться, я не против, - великодушно разрешает Регина. - Как благородно с вашей стороны, мадам мэр, - Свон не может удержаться от колкости. Регина молчит, укладываясь обратно. А чего Эмма ожидала? Регина не станет играть в эту игру, только не она. Даже если Эмма сейчас изведет ее ехидством, она только посмеется и, отвернувшись к стене, заснет. Эмма решает воспользоваться приглашением. Она выпрямляет ноги, поворачивается к Регине и, естественно, тут же скатывается в непосредственную близость к королеве, отчего лицо ее оказывается прямо напротив профиля Миллс. Регина никак не реагирует на это, но глаза у нее открыты, и Эмма завороженно смотрит, как опускаются ресницы. Регина чувствует ее взгляд, но молчит, глядя куда-то в окно. На серебряной сережке играет светлый отблеск, падающий из окна. - Прости меня, что ударила, - вдруг говорит Эмма, глядя на темное пятно синяка, хорошо заметное в свете луны. Она хочет сказать это мягко, вложить всю степень сожаления, которую испытывает – а она его действительно испытывает – но, как всегда, когда хочешь выразить искреннее чувство, голос подводит, срывается, и Эмме самой кажется, что он звучит фальшиво и натянуто. - Я не злюсь, - отвечает Регина холодно и закрывает глаза, поеживаясь от холода. Она не накрыта, руки засунула в карманы, и Эмма набрасывает на нее часть одеяла, оставляя свою спину открытой. - Я не знаю, что на меня нашло… Регина молчит так долго, что Эмма уже теряет надежду, что она что-то скажет. Со вздохом закрыв глаза, она вдруг слышит: - Я почему-то не могу даже как следует разозлиться... Эмма с непонятной грустью слышит тоску в голосе королевы. Пусть бы она была какой угодно, пусть бы метала молнии и уничтожала словом, но не искала в себе злость, которой больше нет. - Ты имеешь полное право злиться, - говорит Эмма неприятным сухим тоном. - Я ударила тебя. Я вышла из себя. - Да, второй раз, - подтверждает Регина, и Эмму вдруг опять охватывает ярость. Она ждала от Регины чего-то другого. Может быть, слов прощения. Может, таких слов, которые королева способна сказать кому-то близкому. Но это бесполезная надежда, и Эмма ругает себя - за то, что размякла и потеряла хватку. - Ты сказала, что она - это я, - продолжает Регина. - Но ты неправа. Я никогда не приказывала никому насиловать женщин... ни разу... я не знаю, что случилось в том лесу и почему она так поступила... Эмма пожимает плечами. - Но ты же отдавала приказы убивать людей, правильно? - Правильно, - в голосе Регины слышен гнев. - Значит, ты ничем не отличаешься от нее. - К чему ведет весь этот разговор? - вдруг каким-то грудным голосом спрашивает королева в темноте, и мурашки бегут по телу Свон, но это не имеет отношения к сексуальному напряжению. Это мурашки страха. Как бы то ни было, рядом лежит женщина, которая способна на убийство, а это значит... Эмма напоминает себе, что час назад она сама почти кинулась на Регину с ножом. Они воистину стоят друг друга. - Не знаю, - отвечает Эмма, которая вдруг устает от пикировок и намеревается закрыть глаза, но затем что-то опять толкает ее изнутри, и она продолжает: - Этот разговор ведет только к тому, что мне нужно знать, как с ней справиться. Как сделать ее менее... опасной? Регина хмыкает. - Ты не сделаешь ее менее опасной. Если она уже не побоялась Румпеля и засунула Белль в клетку, ты думаешь, она испугается какой-то блондинки в обтягивающих джинсах и нелепой куртке? Она раздавит тебя как букашку, причем обойдется без Грэма. - Ты же не раздавила, - Эмма обижается за куртку. - Как ни пыталась. Регина поворачивает голову, и Эмма чувствует на губах ее дыхание с легким будоражащим привкусом виски. - Но как ты справедливо заметила, она гораздо опаснее меня. - Она безумнее тебя, а не опаснее. Это разные вещи. - Это одно и то же, - Регина опять отворачивается. - Почему у меня такое ощущение, что ты восхищаешься ею? - Эмма вдруг выдвигает тяжелую артиллерию. Она и в самом деле в какой-то момент стала думать - а не жалеет ли королева о том, что поступила когда-то так мягко с Белоснежкой и прочими, сделав их безусловно несчастными, но не проявив ни толики той жестокости, которой - по ее мнению - они заслуживали. - О чем ты? - Давай начистоту, - Эмма приподнимается, опираясь на локоть и глядя прямо в глаза Регины. Шелуха страха слетает напрочь. - Ведь ты наверняка думаешь, как здорово все получилось у той, другой. Злейший враг - Белоснежка - ложится под каждого, кто больше заплатит. Дэвид, скорее всего, так и валяется в коме, и вряд ли двухсотдолларовая шлюха пойдет читать ему сказки на ночь. Вейл заправляет в городе, судя по Понтиаку, а мадам мэр мэрствует, попутно избивая шерифа для собственного удовольствия и занюхивая все это порошочком. И когда в этом адском месиве появится мой сын... Она останавливается, переводит дыхание. Регина смотрит на нее, не мигая. - То этот сын будет уже не тем Генри, которого мы знаем. Но признайся - неужели в глубине души ты не получила удовольствие, узнав, как далеко ты могла зайти в своей мести? Регина качает головой, и Эмма видит презрение, исказившее красивое лицо. - Ты идиотка, мисс Свон, и я не устану это повторять. Ты явилась в мой город, разрушила мою жизнь, забрала моего сына и ни разу, ни разу не сказала спасибо за то, что я воспитала его таким! И как только он сделал шаг в твою сторону, ты тут же возомнила себя матерью-героиней, спасающей несчастного ребенка, ты - невесть откуда взявшаяся выскочка, без манер, без вкуса и без понимания того, куда можно лезть, а куда нельзя! А теперь ты еще заделалась психологом и лезешь в мою душу, думая, что знаешь, что в ней происходит... - Никогда не видела ни малейшего признака того, что у тебя есть душа... - бормочет Эмма, падая назад. - Что, мисс Свон? - Ты не проявляла этого. Никогда. - Твердо говорит Эмма. - До того момента, как рыцари изнасиловали Мэрион... Повисает тишина. Обе молчат, потому что сказанного не воротишь, и хотя ничего нового не произнесено, но что-то неуловимо изменилось. Может быть, думает Эмма, она права, и я действительно не должна была приезжать в Сторибрук. А, может, я должна была поверить ей, когда она говорила, что как мать она несравнимо лучше меня, а может... И тут она кое-что понимает... - Я бы хотела закончить этот беспредметный и бессмысленный обмен комплиментами, - говорит Регина, отворачиваясь, и Эмма ясно понимает, что уязвила ее, но почему-то, достигнув цели, она не чувствует удовлетворения. - Знаешь, мне все равно, - вдруг произносит Эмма. - Я никогда не говорила тебе этого, но мне все равно. - Что - все равно? - Что ты была Злой Королевой и убивала людей... Я и не верила в это до тех пор, пока не увидела сама. Это для них это было реальностью - для моей матери, для Дэвида... А для меня это всегда были просто слова. Регина долго молчит, и Эмма твердо знает - сейчас ей скажут какую-нибудь язвительную гадость, припечатают к стенке презрением и насмешкой или посмеются, выдав сложно завернутую порцию злости и высокомерия. - Спасибо, - вдруг спокойно и как-то совсем не зло говорит Регина. Ошарашенная Эмма кивает, хотя в темноте Регина не может ее видеть, и ждет еще каких-то слов, затем понимает, что не дождется, и поворачивается спиной, на этот раз не отодвигаясь. И тут она чувствует, как сзади шевелится Регина. Шевелится, придвигается, а затем мягко прижимается грудью к ее спине. И не просто прижимается, а обнимает ее, пропуская руку под локтем Эммы, лежащим на бедре, кладет ее на живот, притягивает к себе, достаточно крепко, чтобы это объятие было чем-то большим, чем просто желание согреться. Эмма некоторое время лежит неподвижно, пытаясь свыкнуться с мыслью, что Регина сама пожелала обнять ее, но потом ей в голову приходит мысль, что королева ждет от нее каких-то действий. А может быть, просто слов. А может, хоть чего-то… Ждет так же, как и она, и так же, как и она, боится саму себя... - Здесь не намного теплее, чем на улице, - говорит королева куда-то в затылок Эммы, и Свон ничего не может поделать – по спине у нее бежит дрожь. По-хорошему, ей нужно сейчас встать и выйти на улицу. Снять куртку и подставить разгоряченное лицо ветру. Постоять так до полной заморозки. Потому что она чувствует себя как-то совсем неправильно. Но у Регины, похоже, таких проблем нет. Она придвигается еще ближе, дыша теплым дыханием в затылок, посылая электрический заряд вдоль позвоночника, укладывает голову на неудобной поверхности и – Эмма слышит это – затихает, будто собирается заснуть. - Значит, ты меня прощаешь? – вдруг говорит Эмма, решив, что раз уж рука Регины трогает ее в области живота, то это можно расценить как разрешение задавать интимные вопросы. В конце концов, обнимать Эмму – это инициатива, которой от Регины никто не ожидал. Королева молчит, но руку не убирает, и Свон понимает, что сказала совсем не те слова, которые могли бы растопить Регину. Вот они лежат среди ночи, прижавшись теснее, чем сардины в банке, но ближе от этого не становятся. И ничего не меняется. - Мне не за что тебя прощать, - устало произносит Регина сзади. Ее дыхание касается волос Эммы, ее уха, и это легкое дуновение тревожит. Но Эмма не собирается уступать. Они обе не собираются. Обеим есть что терять. - За то, что я думала, что знаю, какая ты на самом деле, – внезапно Эмма говорит ту правду, которая не дает ей покоя. - Я прощаю тебя, - отвечает Регина, подумав, и голос ее звучит по-королевски, но сейчас это не обижает Эмму. Она хочет повернуться, сама не зная зачем, но уже понимая, что слова Регины задели что-то не потревоженное до того, что-то глубоко и надежно запрятанное, но вылезающее на поверхность при каждом случайном прикосновении. И она боится повернуться. Вместо этого она посылает в атаку слова - безопасное в данном случае оружие, сродни разведывательному маяку, который плывет среди бушующего моря, не страшась волн и бешеного ветра. - Тебе холодно? - простая фраза, за которой стоит столько невысказанного, что понять ее буквально просто невозможно. Она падает, как камень, который кто-то бросает в стоячую воду пруда, вызывая громкий всплеск. Неотвратимо и безвозвратно. Эмма в ужасе молчит, не слыша ответа и думая о том, что никогда еще язык не подводил ее настолько. - Очень холодно, - подтверждает Регина сзади, и тут до Эммы доходит, что на самом деле Регина обняла ее вовсе не с целью согреться. Иначе она вообще бы не стала прикасаться к ней. Регине незачем греться, она скорее предпочтет замерзнуть насмерть, чем просить помощи у Эммы. Эмма поворачивает голову ровно настолько, чтобы видеть большие, мерцающие в свете луны глаза королевы, которая тоже приподнимается, чтобы посмотреть на Свон. Их глаза встречаются, и сотни невысказанных, колких, обидных слов повисают в воздухе. Эмма не чувствует ни малейшей неловкости, хотя, сколько она помнит, между ней и Региной всегда существовала странная стена напряженности, которую не могла пробить даже любовь к Генри. Но сейчас – здесь – на продавленном диване в студеной апрельской ночи, в заброшенном трейлере прошлого, они лежат слишком близко и слишком тесно друг к другу, и никакой неловкости нет. Может, виновата темнота, или то, что они так одиноки и единственные есть друг у друга, или то, что им нужно выжить и победить и они зависимы и слабы по одиночке, а, может, виновато то, что обе дошли до той незримой черты, за которой ненависть перестает питать саму себя и, сжигая все на своем пути, сжигает заодно и тех, кто ее испытывал. Эмма впервые не боится Регину, не боится быть открытой, не боится ни одного обидного слова, которое королева может сказать. И Эмма ясно осознает, что хочет того, чего хотеть невозможно, и как часто это происходит в жизни - когда ты хочешь невозможного - оно случается именно в тот момент, когда ты уже окончательно понял, что это никогда не произойдет. Регина наклоняется, и Эмма внезапно понимает – невозможное происходит. Но у нее нет времени подумать, и отказаться - любые мысли выветриваются из головы, когда мягкие губы королевы касаются ее губ. Эмма всем телом подается к ней, отвечая на поцелуй, и руки ее ложатся на плечи Регины. И тут на Эмму находит ступор. Всю жизнь она считала себя докой по части поцелуев, но то, что делает Регина, это не поцелуй. Не поцелуй в привычном смысле слова. Ее губы пахнут дымом, солью и почему-то земляникой, и они дразнят, слегка тревожа приоткрытый рот Эммы нежными теплыми полуукусами, и Свон чувствует, что не знает, как реагировать. Был бы на месте Регины мужчина или любая другая женщина, Эмма бы уже вовсю орудовала языком и трогала руками. Она никогда не была особо стеснительной, не боялась экспериментировать, но здесь и сейчас она чувствует себя девчонкой, которая впервые целует кого-то по-настоящему. Конечно, Регина обычный человек, а это значит, что она может целоваться, как любой человек, но почему-то у Эммы чувство того, что они делают что-то запретное и невозможное, сливается с удовольствием в какую-то адскую смесь страха и желания. Что она делает со мной, думает Эмма, поднимая руки, чтобы обхватить шею Регины. Видимо, для королевы это какой-то знак, потому что ее голова склоняется ниже, а рот перестает быть нежным. Теперь Эмма приподнимается, стремясь ощутить поцелуй Регины всем телом, всей кожей, которая вдруг становится такой чувствительной и болезненной, пальцы Регины скользят по ее шее и ложатся на щеку, а Эмма жадно зарывается рукой в густые волосы королевы на затылке, удивляясь, почему они раньше не делали этого. Она смутно ощущает, что никогда ни с кем поцелуй не казался ей таким полновесным, откровенным, беспощадным, и Эмма удивляется, как в этой внешне холодной женщине могли скрываться такие чудесные умения, и она упивается этим ртом долго, пока безумное желание проверить, какова на ощупь кожа королевы не овладевает ею, и она тянет голову Регины ближе к себе, опуская другую руку на талию. Но Регина тут же отстраняется, поднимая голову и разрывая контакт. Разочарованная, Эмма тянется вверх, за ускользающими губами, и вдруг понимает - что-то неправильно. То есть вся эта ситуация неправильна, но есть еще что-то совсем неправильное в том неправильном, которое вдруг стало нормой. Ее целуют не со страстью, а с каким-то холодным расчетом, будто бы королева проверяет что-то, будто хочет что-то выяснить. Досадуя на себя, на Регину, на всю эту дурацкую ситуацию, Эмма отталкивает королеву вместе с ее волшебными губами, и, тяжело дыша, откидывается назад. Регина, полностью скрытая темнотой, остается неподвижной. Эмма слышит свое тяжелое дыхание, но королева дышит абсолютно ровно. - Зачем ты это сделала? – дрожащим голосом спрашивает Эмма, понимая, что только что рассказала о себе много лишнего и вообще сделала что-то совсем не то. - Мне захотелось, - равнодушно говорит Регина и ложится, отворачиваясь к стене. Вот так. Мне захотелось. В этом вся Регина. Ей захотелось. Ну да, она же королева. И делает что хочет. Эмма вздыхает и закрывает глаза, понимая, что произойдет чудо, если она заснет в эту ночь. За один день они разрушили свое перемирие, а потом еще похоронили его и поставили памятник, а ведь завтра им предстоит спасать Белль. И хотя она твердо знает, что шансов на успех мало, Эмма закрывает глаза и позволяет голосу Белоснежки сказать в своей голове: "Все будет хорошо, Эмма". Чертовы Чарминги, они всегда надеются на лучшее...