Враг

Ранним утром пасмурного весеннего дня Регина Миллс, сидя за своим столом в мэрии, слышит за окном странный звук - не то визжание, не то громкий скрежет. Высунувшись из окна, она видит Эмму Свон, которая стоит у ее любимой яблони с бензопилой в руках. Эмма в джинсах и обтягивающей майке, на лице - злая и дразнящая улыбка. Убедившись, что мадам мэр смотрит на нее, Эмма делает приветственный взмах рукой и, неловко поднимая бензопилу, вонзает ее бешено вращающееся лезвие в ни в чем не повинное дерево. На этот раз она не мелочится. Что там ветка? Одной ветки уже недостаточно, пора с корнем вырезать зло в этом городе и начать надо с чертовой яблони, которая как символ могущества Регины стоит, зеленея и не боясь морозов в саду возле мэрии. К тому моменту, когда Регина, сверкая глазами и растеряв все свое королевское величие, выбегает на лужайку, дерево уже спилено, и на глазах ошарашенной Миллс оно валится, как смертельно раненный боец, с громким хрустом и шелестом ветвей, прямо под ноги той, которая так его любит. Вне себя от ярости, Регина смотрит, как сочные плоды катятся по траве, останавливаясь, одинокие, лишенные материнской защиты дерева, и остаются лежать подобно каплям крови, красным всплескам краски на ядовито-зеленой траве. Миллс поднимает обезумевшие от гнева и обиды глаза на Эмму, которая победоносно швыряет бензопилу на газон, упирая руки в бока и расставляя ноги в нарочито маскулинной, вызывающей позе. - Ты сошла с ума?! - от ярости Регина лишается голоса, и шепот ее похож на шипение гадюки. Эмма, вколачивая подошвы сапог в беззащитные ветви, лишенные высоты, с хрустом давя попадающиеся яблоки, подходит к Регине, так близко, что чувствует запах ее ярости. - Нет, мадам мэр, это вы сошли с ума, если думаете, что можете меня испугать как какую-то девчонку, натравив на меня ручного пса! Запомните - сделаете что-то - я отвечу вдвойне. Приходите вы - прихожу я, понятно? Регина, раздувая ноздри, смотрит на Эмму, которая, не стесняясь, глумливо и нахально переводит взгляд на ее рот. Затем светлые смеющиеся глаза опять возвращаются наверх, и Свон широко улыбается. Вот сейчас, стоя с гневно вздымающейся грудью, растерявшая все свое кошачье обаяние, не пытающаяся соблазнять, она так сильно похожа на прежнюю Регину, что Эмма вдруг теряет свой пыл. Она чувствует, что сегодня от королевы не пахнет теми удушающими духами, макияж на ее лице не так ярок, как обычно, и все это лишь усиливает иллюзию. Эмма знает - она должна сейчас уйти, это прописано в сценарии их общего прошлого, она должна бросить, не оборачиваясь, что-то вроде: "Сейчас твой ход", но она не может себя заставить. Что-то неуловимо знакомое сверкает в глазах Регины, на ее приоткрытых губах, лишенных помады, в ее лице, которое так близко к лицу Эммы... Наконец, кто-то из них отстраняется - Эмма понимает, что это Регина - и тогда перед глазами светлеет, а мир перестает вращаться. На языке Эмма ощущает металлический привкус ярости и возбуждения. - Ты поплатишься за это, - ненавидяще бросает королева, оглядывая упавшее дерево. Эмма хмыкает. - Обязательно. Но только помните, что я сказала, мадам мэр. И, уже собираясь уходить, она оборачивается на одиноко стоящую над поваленным деревом женщину и говорит ей колко: - И мы не переходили на "ты". _________________________________________________________________________ Проходит две, наверное, самых странных недели в жизни Эммы. Из гостиницы "У бабушки" ее выставили, причем в этот раз вдова Лукас была не в пример более груба и решительна, назвав Эмму проституткой, которой не место в приличном доме. Странно, подумала Эмма, если учесть, что половина города работает на мэра, занимаясь проституцией фигурально, а другая половина - буквально. В любом случае, кредитная карточка, взятая в Бостоне, позволила ей снять квартиру на окраине у какого-то полупьяного слесаря, до которого цепкие лапки мэра, видимо, не дотянулись. Дни Эммы катились скучно и беспросветно, потому что в этом Сторибруке никто не спешил погрузить ее в гущу событий. Генри не появлялся, Регина не беспокоила ее своими угрозами, а Голд, к которому изредка заходила Эмма, беспомощно разводил руками, не в силах сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Эмма проводила время, читая старые книги, обнаруженные в шкафах ее новой квартиры, бесцельно глядя в телевизор или гуляя по Сторибруку, изученному ею в свое время досконально, но ей доставляло извращенное удовольствие находить отличия в этом новом городе. Так малыш с удивлением смотрит на две одинаковые на первый взгляд картинки, и, лишь присмотревшись, начинает замечать мелкие различия, делающие изображение совсем другим. Этот новый Сторибрук был похож на старый, как фотография походит на оригинал: оригинал способен двигаться, смеяться, жить, а фото смотрит на вас в своей вечной застывшей неподвижности, как будто хочет что-то сказать вам, но не может, и поэтому обречено вечно бессильно негодовать по этому поводу. Эмма не слишком вдавалась в размышления о новом облике города, но, бродя по улицам Сторибрука, она невольно фиксировала в сознании мелкие различия: и то, что прохожих на улицах стало значительно меньше, а те, кто встречался ей, либо отводили глаза, либо старательно смотрели себе под ноги, и то, что обслуживающий персонал был весь как на подбор груб и подозрителен, будто она прокаженная, от которой хочется быстрее избавиться, и то, каким блеклым казалось небо, на котором ни разу не показалось солнце, лишь иногда накрапывал мелкий дождь, не освежавший землю, а лишь приносивший влагу и духоту, облепляющую тело как вата, и то, что из порта тянуло не свежестью, солью и рыбой, а почему-то замоченным старым бельем, и то, что даже зелень на деревьях казалась тусклой, хотя стоял май, но город как будто высасывал соки и цвета из всего, что находил – из листьев, цветов, неба и лиц людей. Эмма долго не осознавала этого, но ночами, корчась от бессонницы на сырых простынях, она все яснее чувствовала, что не хочет спасать этот город, что этот Сторибрук проклят не зря, что он обречен быть проклятым и влачить жалкое существование где-то между сказочным миром и миром реальным, но он ЗАСЛУЖИЛ свою судьбу. Люди, жившие здесь, не страдали, а лишь как подземные слепые рыбы плыли под землей, в вечной темноте, по течению, не сопротивляясь, не задавая вопросов, не выказывая ни малейшего недовольства, просто двигались безликим стадом туда, куда их влекла слепая воля случая, а вернее – не случая, а той, которая сидела во главе этого города - яростная и сумасшедшая фурия, с лица которой краски как раз не исчезли, потому что она питалась соками этого города, высасывая их из всех и всего, как жадный вампир, как ненасытное многоликое чудовище. Эмму передергивает от этих незначительных различий, но игнорировать она их не может - и старается как можно реже выходить, заказывая еду и выпивку на дом и имитируя прогулку тем, что пошире открывает окно. Так протекают однообразные дни, и Эмма почти теряет надежду на то, что она когда-нибудь выберется из муравьиной воронки этого города, но в один прекрасный день, рано утром, в дверь раздается стук. Не сразу отойдя от тяжелого сна, Свон поднимается с кровати и подходит к двери. За ней стоит Генри с безразличным и отчужденным видом и с неизменным рюкзаком за плечами. - Можно я войду? – без приветствия спрашивает он, бросая взгляд на то, в чем Эмма спит, а спит она в трусах и майке, хотя раньше предпочитала ложиться в кровать голышом. Но почему-то в этом Сторибруке жутко холодно, и приходится одеваться, а еще - натягивать на себя тяжелое и сырое одеяло. Эмма замечает взгляд Генри, брошенный на ее голые ноги, и ей становится не по себе, хотя раньше, когда они жили в Нью-Йорке, он постоянно видел ее в домашнем. Но это был не он. Это был ее славный и милый мальчик, а не этот замкнутый звереныш, который сейчас входит в ее комнату, поэтому Эмма закрывает дверь и поспешно натягивает джинсы. - А твоя мама знает, что ты здесь? – спрашивает она, глядя, как он подходит к столу, бросает рюкзак и садится. - Я же вам сказал, ей все равно, где я, - спокойно констатирует Генри, оглядываясь. – И потом она сейчас занята, так что все равно не заметит, что меня нет. Хотите пойти в кафе и выпить какао? Или у вас есть занятие поинтереснее? – он брезгливо оглядывается, отмечая и скомканные простыни, и разбросанные повсюду коробки из-под китайской еды и пустые пивные бутылки. Эмма, которая занимается расчленением фразы Генри на составные части, не реагирует на явную поддевку. Потом начинает с главного, что ее заинтересовало. - Ты любишь какао? С корицей? Хоть что-то в нем осталось от прежнего Генри. - А откуда вы знаете? – глаза мальчика вдруг вспыхивают интересом. Эмма глупо улыбается, чувствуя, как внутри шевелится что-то вроде надежды. - Я тоже люблю, - говорит она и несколько секунд они молча смотрят друг на друга. Сейчас Генри не похож на колючего ежика, каким он предстал перед Эммой в этом новом мире. Сейчас он просто одинокий малыш, и сердце Эммы болезненно сжимается. - Ладно, пойдем, напою тебя какао, - говорит она, беря куртку. Мальчик встает, подхватывает рюкзак, и тут Эмма спохватывается. - А как же школа? Укоризненный и надменный взгляд – вот его ответ. Свон не хочет разрушать хрупкое перемирие, установившееся между ними, и она не решается настаивать. - А твоя мама точно не узнает? – Эмма сама понимает, что несет чушь, но ей не хочется связываться с Региной. - Я же говорю – она занята, - Генри пожимает плечами и застегивает молнию на куртке. - А чем занята? - По утрам в понедельник она всегда трахается с шерифом. Он уже доходит до двери, берется за ручку, открывает ее и делает шаг в коридор, когда понимает, что Эмма не следует за ним. Обернувшись, он видит ее потрясенное лицо. - Что? – выдавливает из себя Эмма, глядя на Генри как на раздавленное насекомое. - А что? – Генри опять пожимает плечами. – Она со многими трахается. С доктором Вейлом, например, это главный врач Сторибрука… - Замолчи, - резко говорит Эмма, сжимая кулаки, затем отворачивается к окну, и Генри видит, как конвульсивно трясутся ее плечи под курткой. Он ждет минуту, потом еще раз смотрит на Свон, нетерпеливо переступает с ноги на ногу. - Ну, теперь мы можем идти? Эмма сглатывает, поднимает голову к потолку, несколько раз шмыгает носом, затем поворачивается и дарит Генри фальшивую и натянутую улыбку. - Конечно. Пойдем. - Я знаю, что ты сделала с ее яблоней, - говорит Генри, когда спустя два часа они сидят в в его замке, едят пончики и бросают камушки в песок. - Да? – невнятно мычит Эмма, откусывая приличный кусок. - Ага, - Генри бросает огрызок пончика крупной белой чайке. – Она была просто в ярости. Никогда не видел ее такой. Знаешь, до твоего приезда никто никогда не перечил ей, потому что все боятся. Эмма наконец прожевывает кусок и поворачивается к Генри. - Кроме тебя, да? Ее слова имеют успех – на лице мальчика отражается что-то вроде воодушевления, словно ему безумно приятно слышать это от Эммы. Но видно, что он борется с собой, чтобы не высказать своих чувств. Пожимая плечами – любимый жест – он говорит: - Просто я умею убегать от нее. Когда она злая, надо убежать и спрятаться, тогда она не найдет, а потом забудет. Я всегда так делаю. Эмма молчит, но на душе у нее камень. Она не хочет расспрашивать, бередить его и - в большей степени - свою душу, но знает - она должна. Пусть это не ее сын, но все равно - это ребенок, одинокий и несчастный, и в том, что он стал таким, косвенно виновата и она. - Малыш, а она никогда...? Никогда не...? - Не била меня? – приходит ей на помощь Генри, говоря легко, как будто они обсуждают кино. – Нет, подзатыльник может отвесить, но не бьет. Я же говорю – ей плевать на меня. Не желая продолжать этот тяжелый разговор, Эмма меняет тему, спрашивая его о книге, но это бесполезно. Генри машет рукой, отделываясь фразами о домашнем задании и скукотище и, сколько Эмма ни пытается узнать, прочитал ли он еще какие-нибудь истории, он не говорит. А на вопрос, где вообще сейчас книга, он отвечает, что "валяется где-то дома". _______________________________________________________________ - Как я могу снять Проклятие, если он даже не может прочитать пару чертовых сказок? – жалуется Эмма Голду спустя неделю, когда приходит рассказать ему о своих успехах. Она сидит за столом с чашкой неизменного чая, а Голд в переднике чинит часы, наклоняясь над увеличительным стеклом. Теперь Генри приходит к Эмме почти каждый день, но их натянутых странных отношений это не меняет. Мальчик почти не разговаривает с ней, только приходит вместо школы, плюхается на продавленный диван и часами смотрит бои рестлеров или глупые боевики, которые крутят по телевизору, иногда они ходят в замок, иногда пьют какао в кафе, но Эмму не покидает ощущение, что Генри делает все это от скуки, а не от желания общаться с ней. Ему нужно куда-то сбежать от приемной матери, от скучной школы, и он нашел приют у Эммы. В разговоры он вступает редко и неохотно, часто грубит, сквернословит, и пару раз Эмма ловила себя на мысли, что ей хочется взять его за шкирку и хорошенько встряхнуть. - Есть еще одна проблема, мисс Свон, - говорит Голд, поднимая глаза от часов. Сейчас он похож на хищную птицу – даже нос у него как будто загибается книзу, но голос глубок и спокоен. - Даже если вы сделаете так, что Генри поверит в эти сказки – а такому надломленному мальчику это сделать проще простого, он ухватится за любую фантазию – вы не сможете снять Проклятие. - Как так? – изумляется Эмма. - Вы не любите его, мисс Свон, - жестко говорит Голд. Эмма открывает рот, чтобы возразить, но понимает – он прав. - Вы продолжаете любить того мальчика, который все еще живет в вашей памяти – другого Генри, того, кого здесь нет. А этот мальчик, вот такой, какой он есть – он неприятен вам. Он раздражает вас, и я это понял, слушая ваши рассказы о нем. - Но вы не понимаете, мистер Голд, - взрывается Эмма – Я не могу его любить! Это не мой Генри! Он грубый, он ругается как сапожник, он хамит всем без разбору, а вчера он рассказал, что поймал голубя. Облил его бензином и поджег. И он сделал это перед мэрией, понимаете?! И он смеялся, когда рассказывал мне это! Голд сочувственно кивает, но голос его тверд, а во взгляде и осуждение, и непреклонность. - К сожалению, пока вы не сможете полюбить его таким, какой он есть, ничто не сможет снять Проклятие. Этот Генри стал зверенышем и по вашей вине – вы отдали его, бросили, и поэтому должны понимать – причина всего этого - вы. ______________________________________________________________________ Обремененная тяжкими мыслями, Эмма возвращается домой и кидается на кровать, не раздеваясь. Внезапно раздается телефонный звонок. Эмма нажимает кнопку, успев отметить, что номер звонящего ей незнаком. - Да? - Мисс Свон? Коньячный голос вползает в ухо, стекает вниз по гортани, проникая в грудь, а оттуда в желудок, и непрошеное тепло разливается внутри. - Откуда у вас этот номер? – глупо спрашивает Эмма. Регина Миллс смеется. - Ах, да, - спохватывается Эмма. – Не стоило и спрашивать. - Мисс Свон, я в курсе того, что вы общаетесь с моим сыном, - легко и спокойно произносит Регина. – Не беспокойтесь, я не собираюсь с вами ссориться. Я поняла, что вы решили задержаться в этом городе бог знает с какими целями и не собираюсь вас останавливать. - С каких это пор? – удивляется Эмма. - С тех пор, что раз уж мой сын прогуливает школу и ходит к вам, не кажется ли вам, что нам пора поговорить мирно, мисс Свон? - Ну, наверное, - ошарашенно говорит Эмма. - Отлично, - теплый голос опять смеется, и у Эммы мурашки бегут по спине. - Если вы не заняты, не могли бы вы приехать ко мне домой в восемь часов вечера? Эмма молчит. Что это – очередная игра? Приглашение на казнь? Замаскированная ловушка? Неужели королева решила убить ее и спрятать труп в подвале своего шикарного дома? Или она придумала еще более изощренное наказание? Но проблема в том, что Эмма хочет пойти. Она хочет увидеть Регину, хочет поиграть в ее жестокие игры, и похоже королева знает об этом. - Мисс Свон? - Ах, да. Хорошо, я приду, - соглашается Эмма. - И наденьте что-нибудь приличное, - смеется голос в трубке. – Я приглашаю вас поужинать. В размышлениях о том, что Регина подразумевает под «приличным», Эмма подъезжает к магазину мистера Кавалски, торгующего одеждой. Наряжаться как на свидание Эмма не собирается – хотя ее не оставляет навязчивая мысль, что это именно свидание – но она сама уже устала от джинсов и куртки, поэтому, перерыв полмагазина под внимательным и подозрительным взглядом продавца, она выбирает себе короткое синее платье, туфли на невысоком каблуке и светлый плащ. Глядя на свое отражение в зеркале примерочной, на блестящие лихорадочным блеском глаза, она спрашивает себя – почему? Почему она так странно реагирует на эту опасную женщину, почему внутренне дрожит перед ней, хотя раньше никогда не боялась Регину, почему у нее холодеет под ложечкой и пересыхает во рту от близости королевы? И главное, как справиться с этим? Но она обрывает эти мысли, почти насильно заставив себя вспомнить Белль, привязанную за шею в подвале, и Оуэна, скорчившегося за панелью в библиотеке. Она маньяк, повторяет про себя Эмма, приближаясь к белому особняку в восемь часов вечера. Она монстр под очень красивой маской. Она монстр. Монстр. Дверь открывается после первого же звонка. Регина Миллс с дежурной улыбкой на лице, в шикарном черном платье с обнаженными плечами и - естественно - глубоким декольте, возникает на пороге. В руке у нее бокал с мартини. Она оглядывает Эмму с головы до ног, и видно, что ей нравится то, на что она смотрит. - Добрый вечер, - говорит Эмма и только тут замечает, что Регина остригла волосы. Теперь ее прическа точно такая же, как прическа той, старой Регины, и это разом вводит Эмму в ступор. - Добрый, - вежливо улыбается королева и отступает, предлагая Эмме войти. Свон заходит, мельком взглянув на шею Регины. - Вы постриглись? На лице королевы – недоумение, кончиками пальцев она касается коротких прядей у шеи. - А что здесь такого? Вы никогда не меняли прическу, мисс Свон? Взгляды их встречаются, и Эмма внезапно понимает, что изменился и запах – исчезли тяжелые сладкие духи, и это еще одно изменение, которое неотвратимо подталкивает ее к Регине. Осторожно, говорит себе Эмма. Это – не Регина. Это монстр. - Выпьете мартини? – любезно произносит Регина. - Конечно, с удовольствием, - Эмма кивает, и королева проходит мимо, слегка задев ее обнаженным плечом. Мурашки бегут у Эммы по руке от прикосновения теплой плоти. Она ругает себя за неуместные чувства и идет за королевой, старательно отводя глаза от смуглой спины в глубоком вырезе платья. - Присаживайтесь, мисс Свон, - Регина делает приглашающий жест рукой, а сама отходит к бару и берет шейкер. Они в библиотеке. - Вам неразбавленного? - С водкой, пожалуйста. Регина полуудивленно-полуодобрительно улыбается. Эмма опускается на кушетку, закидывает ногу на ногу, и не может оторвать взгляд от стены с кабанами и волками. Регина трясет шейкер. - Вам нравятся мои зверушки? – вдруг спрашивает она. Голос звучит дружелюбно. Эмма отрывается от изучения стены, переводит взгляд на женщину. Регина, держа бокал в одной руке и две маслины в другой, поворачивается к ней, и Эмма замечает изучающий взгляд, скользящий по ее ногам. Когда их глаза встречаются, Регина едва заметно улыбается. - Вы называете их зверушками? Регина вопросительно поднимает маслины, получает в ответ кивок, бросает плоды в бокал и подходит к Эмме. Склонившись так, что ее плечо и шея оказывается прямо перед носом у Свон, она ставит бокал на стол перед Эммой. И от нее не укрывается жадный взгляд, скользнувший по ее телу. Удовлетворенно улыбаясь, она садится напротив, закуривает и смотрит на Свон. - Я люблю смотреть на них. Они как члены моей семьи, только всегда молчат. - И полностью подвластны вам, да? Любите убивать и присваивать, мадам мэр? - Просто люблю контроль, - улыбаясь холодной улыбкой, говорит Регина. Эмма отпивает из своего бокала. Мартини превосходен – прохладный, терпкий и горьковатый, как она любит. По телу сразу бежит теплая волна. Королева напротив наблюдает за ней, полузакрыв глаза. Эмма сразу расслабляется, хотя знает - она должна держать себя в руках. На кону не только ее жизнь, но и жизнь Генри, королевы, даже спятившего Голда. Но атмосфера, создаваемая треском дров в камине, приятным вкусом напитка, даже томным взглядом женщины напротив, так манит, так успокаивает. В конце концов, Эмма сама согласилась прийти. И в этот раз все может быть по-другому. Холодный голос в голове возражает - да, по-другому. В этот раз ты можешь просто умереть. - Итак, - взмахнув рукой, говорит Регина. – Я хотела поговорить с вами, мисс Свон, без лишних эмоций и угроз. Мне кажется, я должна извиниться. Ее голос звучит так искренне, в карих глазах нет ни капли фальши или насмешки. От неожиданности Эмма чуть не роняет бокал. - Что? - Прошу прощения, но мне кажется, мы с вами начали не с той ноги, мисс Свон. Я, наверное, немного не так выразилась, и вы неправильно меня поняли... в тот раз. - О да, вас сложно было не понять, особенно, когда вы засунули меня за решетку по обвинению в похищении сына, - кривится Эмма, залпом допивая мартини и тут же жалея об этом. Но Регина не смотрит на ее бокал. - Не в похищении, а попытке похищения. - Это, конечно же, меняет дело. - Вы срубили мою яблоню! - гневно возражает королева. Эмма поднимает брови. Алкоголь придает ей наглости. - А вы думали, ваш поступок не повлияет на меня? Знаете, - она почесывает бровь, глядя на Регину. - Одна умная женщина однажды сказала мне, что любое действие имеет последствия. Вы слышали об этом, мадам мэр? Несколько секунд Регина смотрит на нее так, как будто у Эммы выросла вторая голова. Потом овладевает собой и улыбается, словно сдаваясь. - Я не хочу вести счет, мисс Свон. Вы правы, я погорячилась и, весьма возможно, сказала что-то лишнее... но... - Вы угрожали, что убьете меня, если я останусь в городе, - припечатывает Эмма, но Регина отрицательно качает головой: - Но вы же остались, и никто не убил и не собирается убивать вас! Поймите и меня! – голос Регины становится доверительным. – С Генри всегда было трудно. Он рос впечатлительным и нервным мальчиком, а у меня не было такого количества времени, какое ему было нужно. И, наверное, я упустила тот момент, когда он стал… таким… каким стал. Сначала я списывала это на возраст, потом - на особенности его характера и просто старалась не вмешиваться в его личное пространство, но при этом держать в рамках, что, я думаю, делает любая хорошая мать. И когда ситуация стала выходить из-под контроля, я предприняла меры. Я отвела Генри к психотерапевту. - К доктору Хопперу. - Эмма кивает, наблюдая за лицом королевы. - Да, - кивает Регина и устало трет висок. – Бедный ублюдок зря потратил мои деньги. Целый год он промывал Генри мозги и что? В один прекрасный день после сеанса сын крадет мою кредитку, ловит попутку и сбегает в Бостон, откуда привозит свою мать, которая бросила его 10 лет назад. Вы не понимаете? Эмма качает головой. - Он делает это назло мне! Он хочет наказать меня за то, что я, по его мнению, не уделяю ему достаточно внимания, поэтому он наказывает меня таким образом. Я уверена, что во время вашего общения он наговорил вам про меня немало гадостей. Эмма молчит. - Ну конечно, - с горечью говорит Регина. – Давайте-ка я угадаю. Что мне все равно, что с ним, да? Что я не обращаю на него внимания? И это после того, как я бегаю по всему городу, разыскивая его, а Дэвид с мигалкой ездит на патрульной машине, освещая фарами каждый чертов закоулок Сторибрука. А еще я уверена, Генри сказал вам, что я его бью, не так ли? Эмма мнется, глядя на свои ногти. - А вы знаете, что он спалил птицу перед мэрией? - Регина наклоняется к Эмме, туша окурок в пепельнице, и Свон видит - пальцы у нее дрожат. - Живую птицу, настоящую? Прямо в разгар рабочего дня! А то, что он уничтожил все мои документы? Забрался в кабинет – она поводит рукой на дверь, - вытащил их из стола и облил патокой. Все городские документы, списки, регламенты, статистические данные! Хорошо,что самые важные хранились в сейфе, но вы представляете, сколько сил мне потребуется, чтобы восстановить эти бумаги? Словно вмиг обессилев, она машет рукой и откидывается на спинку дивана, закрывая глаза. - Как же он стал таким? – спрашивает Эмма, которая испытывает одновременно так много чувств, что не может вычленить ни одно из них и уж тем более - справиться с ними. - Что, простите? - глаза Регины открываются. Эмме кажется, что она видит в них слезы, но, возможно, это просто отблески огня из камина. - Как он стал таким, если вы все делали правильно? В глазах Регины вспыхивает гнев. Она выпрямляется, сверля Эмму взглядом. - А может быть, вам стоит задать этот вопрос себе, мисс Свон? Почему он такой? Вы бросили его 10 лет назад! Вы появились здесь, играете в хорошую мать, выставляя меня ехидной, которая мучает сына, но сами-то вы так ли уж безгрешны? Ответьте - какое право вы имеете осуждать меня? Вас не было здесь! Вы понятия не имеете, что пережил этот мальчик, что пережил этот город и... - дрогнувшим голосом заканчивает она, - что пережила я... Эмма приказывает себе успокоиться. Эти серебряные слезы, эта искренняя горечь в голосе, дрожащие тонкие пальцы, унизанные кольцами, это красивое страдающее лицо - все просто кричит: НЕ ВЕРЬ ЕЙ! Но Эмма верит. И, поджав губы, слушает Регину, не пытаясь возражать. - Мне очень хотелось бы сказать вам, мисс Свон, что я была ему хорошей матерью, - грустно говорит Регина. - Но это не так. Я была плохой матерью, потому что не смогла убедить его, что в этом безумном мире есть кто-то, кому он небезразличен. Эмма поднимает голову. - Мы обе были не лучшими матерями, - отвечает она, и сама не знает, какой Регине она это говорит - этой или той, которая осталась лишь в памяти и скоро превратится в призрака, бледную тень новой королевы. С минуту женщины смотрят друг другу в глаза, молча, серьезно, ведя безмолвный разговор, и Эмме уже знакомо чувство, которое охватывает ее при этом. Затем Регина вдруг встряхивает головой, словно прогоняя наваждение и широко улыбается. - Что ж, раз мы все обсудили, пожалуй, можно выпить еще по стаканчику, не правда ли? Эмма кивает, глядя, как поднимается королева, слышит звук льющегося мартини, затем шорох платья, затем неспешные шаги, и почему -то ей кажется, что сейчас, вот-вот, она ощутит руку, ложащуюся на плечо. Раздается звонок. Регина берет трубку - Эмма не смотрит на нее, только слышит бодрый радостный голос: - Да? Да, мы готовы. Конечно, через пару минут... После этого воцаряется секундная тишина, и Эмма оборачивается. Регина стоит у бара, задумчиво глядя на телефон. Затем поднимает голову и улыбается. - Ну, что, вы готовы, мисс Свон? Карета подана... - Что за карета? - спрашивает Эмма, вставая и беря плащ. Регина кладет телефон и направляется к ней. - Я ведь пригласила вас поужинать. Мы поедем в лучшее место в городе. А мартини можно выпить и там... Эмма хочет спросить, куда они едут, но почему-то не спрашивает. Вероятно, потому, что ей уже понятно, куда может пригласить ее королева, и, более того, понятно, зачем она туда ее зовет, и хотя Эмма твердо знает, что ехать ей не нужно, она послушно следует за Региной, проходит залитую ярким светом столовую, выходит в холл и ждет, пока Регина наденет воздушную накидку, скрывая обнаженные плечи. Сразу после того в дверь звонят, и Эмма не успевает спросить, кто это, потому что дверь распахивается и на пороге возникает Дэвид Нолан. Онемев от удивления и шока, Эмма смотрит на отца. На нем черный смокинг с бабочкой, волосы напомажены, лицо хранит все то же хмурое и мужественное выражение, и он бросает на Эмму короткий неприязненный взгляд, потом переводит глаза на Регину, подходящую к нему. - Дорогой, - говорит она томно, и он опускает голову, целуя ее. Пара стоит вполоборота, и Эмма видит, как раскрываются губы Регины, как жадный язык на мгновение скользит в рот Дэвида, и ее пронзает странное горькое чувство - отвращение, смешанное с таким же сильным возбуждением. Подозревая, что весь этот спектакль разыгрывается для нее, Эмма отворачивается к зеркалу, будто бы поправляя волосы. Голос Регины выводит ее из оцепенения. - Дэвид, ты помнишь мисс Свон? Эмма поворачивает голову и видит, что Регина стоит к ней полубоком, а рука Дэвида весьма недвусмысленно лежит у нее на бедре. Глаза отца подернуты пеленой похоти, и это настолько мерзко и гнусно, что у Эммы нет сил даже пожалеть себя, не то что его. Видно, что Дэвид полностью утратил свое Я и всецело находится во власти Регины. И - теперь Эмма признает это - его можно понять. - Привет, - бурчит Дэвид, неохотно отрывая взгляд от декольте королевы и переводя его на Эмму. Впрочем, его глаза тут же возвращаются к изучению прелестей королевы, торчащих у него под носом. Эмма видит, как рука Регины скользит по груди мужчины, касается пуговиц на его смокинге, спускается ниже... Эмма с ужасом думает, что если сейчас пальцы королевы начнут расстегивать ширинку Дэвида, то он даже не заметит присутствия постороннего. Мужчина кажется таким распаленным, что он просто повалит Регину на пол и возьмет ее, не обращая внимания на Эмму. А она будет стоять и смотреть, не в силах преодолеть липкое чувство оцепенения, охватившее ее в этом страшном доме. Но Регина ничего подобного не делает. С улыбкой она поправляет полу смокинга Дэвида, потом отстраняется и говорит Эмме: - Дэвид отвезет нас, дорогая, вы же не против? Эмма молчит, накидывая плащ. - Не волнуйтесь, для вас тоже найдется кавалер. Перед тем, как открыть дверь, Регина и Нолан обмениваются улыбками, и у молчащей Эммы мороз бежит по коже. Она чувствует, что готовится что-то страшное, но у нее нет выхода. Муха уже запуталась в паутине, и ей остается только шевелить лапками. Она проходит мимо Дэвида, идет по дорожке, глядя на роскошный лимузин, стоящий на улице, затем вдыхает терпкий весенний воздух и про себя отмечает, как разительно изменился запах - вместо белья, которое кто-то замочил и оставил надолго, воздух пахнет свежей зеленью и темным ночным воздухом. К нему примешивается запах духов королевы, когда она подходит, касаясь запястья Эммы кончиками пальцев. - Готовы? Эмма резко поворачивается, пытаясь разглядеть лицо Регины в неверном свете фонарей. - Почему я должна верить вам, мадам мэр? - спрашивает она. - Вы хотели избавиться от меня, а теперь приглашаете ужинать... Не ловушка ли это? Регина оборачивается, ловя взгляд Нолана, который только улыбается и садится на переднее сиденье. - Мисс Свон, - говорит она. - Мне казалось, мы все обговорили с вами... Я не желаю вашей смерти, я только хочу, чтобы с сыном все было в порядке. И я, как взрослый человек, прекрасно понимаю, что угрожать вам, матери моего сына - глупо. Значит, мы должны сплотиться и вместе что-то придумать. Мне казалось, мои намерения ясны, и меня оскорбляет то, что вы считаете меня бог знает кем... Она и вправду выглядит обиженной, и Эмма сдается. Что бы ни задумала Регина, если даже она и убьет ее, Проклятие будет снято. Значит, у Генри и остальных есть шанс, пусть призрачный и зыбкий, но он есть. Поэтому она садится в лимузин, смотрит в окно, отмечая знакомые черты ночного города, видит в отражении прямой профиль Регины, которая вертит в руках роскошный клатч, но молчит, видит холодные глаза Дэвида в зеркале заднего обзора, глубоко вздыхает, приказывая себе оставаться спокойной, когда они сворачивают на дорогу к монастырю, потом послушно выходит, вспоминая, как сидела в кустах и смотрела на залитое огнями заведение, потом идет по вымощенной дорожке к выходу, оглушенная музыкой и громкими голосами многочисленных людей, выходящих из машин - все они разодеты в пух и прах, здесь и мужчины в роскошных костюмах, и женщины в вечерних платьях, причем Эмма не догадывалась, что в городе столько богачей, и все они текут смеющейся беззаботной толпой, вливаясь в раскрытые двери бывшего храма господня, где у входа с фальшивой и широкой улыбкой стоит женщина в роскошном голубом платье, приветствуя горожан, и когда Эмма, Регина и Дэвид поднимаются по ступенькам, она улыбается еще шире, но глаза, горящие холодным блеском, не обманут никого. Фэй... Мать-настоятельница. Голубая Фея. Надзирательница притона. Эмма смотрит, как она обменивается с Региной символическим поцелуем, как пожимает руку королеве, рассыпаясь в комплиментах, а затем поворачивает голову в сторону Эммы, пока Регина что-то шепчет ей на ухо, и протягивает руку: - Мисс Свон, если не ошибаюсь? Эмма кивает и пожимает влажную горячую ладонь Феи. От этого прикосновения ей не по себе. Но мать-настоятельница шлюх не спешит выпускать ее руку из своей. - Мы очень рады, - шепчет она, приближая лицо к Эмме. - Мы здесь давненько не видели новых лиц. Не правда ли, Регина? Регина рассеянно кивает. - Очень рада. Если позволите, я подойду к вам позже, у нас есть забавы на любой вкус... - она понижает голос. - На любой, вы понимаете меня? Эмма выдавливает улыбку и кивок, вытягивает руку из липких, похожих на паучьи лапки пальцев Фэй и смотрит на Регину. Та опять улыбается так, будто все понимает, и приглашает ее войти. Дэвид, как неотлучная тень, следует за ними. Войдя, Эмма пораженно останавливается. Она помнит, что было внутри монастыря - огромный зал с рядами скамеек для прихожан, алтарем и прочими атрибутами католической веры, и - что самое ужасное - все осталось неизменным, только вместо скамеек по всему храму расставлены столики с круговыми диванами, пуфики, кресла, и за каждым сидят смеющиеся компании, гремит музыка, обнаженные официантки разносят напитки, а вместо витражей с изображениями Христа и архангелов - непристойные сцены групповых оргий со всеми подробностями, вместо желтых фонарей и цветов - огромные чаши с живым огнем и клетки, в которых извиваются голые мужчины или женщины, а где-то и оба сразу. Алтарь заменила сцена, на которой - тут Эмма широко открывает глаза - стоит огромная кровать, вернее, ложе, и на нем - тут она краснеет, хотя всякого в жизни повидала - боком к зрителю стоят двое - мужчина и женщина, и женщина, встав на колени, старательно двигает головой, услаждая своего любовника. - Ну как вам наша обитель порока? - теплый шепот обжигает шею, Эмма вздрагивает, стараясь не смотреть на сцену. - Очень мило, - отвечает она, отстраняясь от королевы, которая со смехом тянет ее за руку, увлекая за собой. Дэвид телом раздвигает толпу смеющихся мужчин и женщин, повсюду снуют голые официантки, и Эмма старается увернуться от них, потому что они даже не пытаются отстраняться, а прижимаются всем телом к тому, кто проходит мимо. Регина ведет Эмму через зал, и за деревянными колоннами Эмма видит коридоры, в которых висит узнаваемый дым и тянет характерным запахом марихуаны. Там же видны закутки, помещения, в которых мелькают тела, сплетенные руки, ягодицы или склоненные головы, и скорее всего, там продолжается оргия, преддверие которой здесь, в общем зале. Оглушенная музыкой, Эмма идет за королевой к алтарю, огибает его и оказывается в узком коридорчике, охраняемом огромным мулатом в черном костюме. Он, ни слова не говоря, открывает дверь, и Регина проходит в помещение, приглашая Эмму войти. Дэвид куда-то исчез. Комната явно оборудована как приватная спальня - огромный ковер, на нем низкий столик, диван, на столике всевозможные фрукты и закуски, поодаль - мини-бар, а в углу - огромная кровать под широким балдахином. Эмма с неприятным чувством оглядывает эту обстановку публичного дома и переводит взгляд на королеву. Та улыбается, приглашающим жестом указывая на диван. - Итак, здесь мы можем спокойно поговорить, - говорит Регина, усаживаясь, и вырез раскрывает ее ногу до самого бедра. Эмма нерешительно стоит у двери. - По-моему, это комната не для разговоров, - бросает она, оглядываясь. - Мисс Свон - смеется Регина. - такое ощущение, что вы впервые в ночном заведении для взрослых. Вот уж не думала, что вас можно смутить кроватью. Меня смущает не кровать, думает Эмма, меня смущаешь ты, дорогая, потому что что бы ты ни задумала, мне в этой игре не победить. - Просто не люблю шлюх, - презрительно улыбается Эмма, решив, что ей терять нечего, и подходя к дивану. Если Регину и злит ее намек, то она никак не показывает этого. Она просто похлопывает ладонью по кожаной обивке, приглашая Эмму сесть. - Что будете пить? - То же... Регина нажимает какую-то кнопку, появляется обнаженный официант с кокетливой бабочкой на шее, подходит к бару и ловко делает два коктейля. Королева курит и рассматривает Эмму так внимательно, что Свон хочется спросить ее, что же такого интересного та нашла в ее лице, но она не спрашивает. Если Регина решила соблазнить ее, то лучше не провоцировать королеву, потому что Эмма еще недостаточно пьяна, чтобы послать женщину, которую она хочет, на все четыре стороны. Когда официант, наконец, уходит, Регина предлагает тост. Подняв свой бокал, она широко улыбается и говорит: - Итак, мисс Свон, давайте выпьем за тот счастливый день, когда вы приехали в Сторибрук. - Счастливый? - Эмма усмехается. Королева наклоняется к ней, касаясь краем бокала ее и шепчет: - Счастливый для нас обеих... Эмма пьет быстро. Ей слишком неловко, слишком неуютно рядом с Региной, слишком отвлекают все эти позы, намеки, томные взгляды, улыбки, и она старается напиться побыстрее, чтобы ее похоть распространилась на весь мир, а не только на королеву. Дальнейшие события она помнит урывками - помнит, как Регина водит ее по коридорам, где у стен, на подушках, стоя и лежа, совокупляются мужчины и женщины, женщины и мужчины, мужчины и мужчины, женщины и женщины, помнит запах разгоряченных тел, помнит стоны и крики, а потом ей подносят сигарету со сладким вкусом и дурманящим эффектом, и она курит ее, хотя последний раз баловалась травкой еще в юности, потом она видит танцовщиц, которые, обмазанные маслом, извиваются и ласкают друг друга на сцене, а желающие из зала могут выйти и присоединиться к ним, потом видит, как на смену девушкам выходят двое обнаженных красавцев и долго борются, сплетая мускулистые тела, нанося удары и опрокидывая друг друга на спину, и как потом эти красавцы начинают целоваться под оглушительный рев толпы, сплетая тела уже в другом роде борьбы, и как Регина что-то беспрестанно нашептывает ей в ухо, как будто дурманя своими словами, маня куда-то и обещая что-то, чего Эмма не понимает. И потом они вновь оказываются в той комнате, сидя на диване, Регина напротив Эммы, бретелька платья соскользнула с плеча, открывая ключицу, и Эмма завороженно слушает ее, отвечает ей, но о чем они говорят, не понимает. Затем Регина подсаживается ближе, вручая Эмме очередной бокал, и наклоняется, будто собираясь поцеловать, но так и застывает. Пальцы Регины будто невзначай скользят по щеке Эммы, отводя белокурую прядь. Движение легкое, как перышко, но Эмма вся содрогается от того, что стоит за ним, и не успевает среагировать. Она почти вошла в мышеловку, и отвернуться у нее нет ни возможности, ни желания: алкоголь, кипящий в крови, снимает все запреты, а женщина, сидящая рядом, так близко, от нее пахнет воспоминаниями, ее влажные губы приоткрыты, а глаза похожи на темные мерцающие омуты, в которые хочется смотреть, не отрываясь. Не в силах шевельнуть ни единым мускулом, Свон завороженно следит, как Регина отклоняется, ставя бокал на столик, поворачивается к ней, снова ловя ее в плен магнетически прекрасных глаз, говорит что-то тихим и низким голосом, облизывая полную нижнюю губу, но Эмма не слушает – в голове бьется одно: «Если бы она назвала мое имя. Этим влажным и низким шепотом, в ночной тишине, прижав свое тело к моему, обхватив руками за шею, и произносила его снова и снова, пока я не потеряю окончательно остатки разума, и она полностью не завладеет мной. И мне ни капельки не жалко себя, ни единой клеточки себя не жалко отдать этой женщине – если ей что-то нужно, пусть возьмет. Но только после того… но только после того…» Регина улыбается. Ей хорошо знакомы признаки с трудом сдерживаемой страсти собеседника: расширенные зрачки, учащенное дыхание, трепет ноздрей, пытающихся уловить ее запах. - Мисс Свон, - говорит она, проводя пальцем по руке Эммы. – Мне жаль, что мы с вами не были знакомы раньше… - Когда «раньше»? – Эмма усилием воли выныривает из омута, куда погрузилась уже достаточно глубоко, чтобы забыть об инстинкте самосохранения. Регина горько улыбается. - Когда я верила в то, что люди меняются, - туманно говорит она, делая усталый жест. – Когда могла еще… Она умело пользуется словами, думает Эмма, нажимая именно на те кнопки, которые заставляют собеседника поверить в то, что она говорит. Но проблема даже не в этом – Эмма верит не ей, Эмма верит той, другой, которой, возможно, больше нет на этом свете, а эта женщина слишком похожа на нее, слишком открыта по сравнению с той, отстраненной и холодной, и слишком доступна, тогда как та, другая, никогда не проявляла своих чувств, никогда не просила о чем-то, никогда не позволяла попросить себя. Да и были ли они близки? Можно было мечтать о ней, даже прижать ее к стене в ванной Голда, даже на секунду возгореться от страсти, почувствовав ее прикосновение и ответное желание, но было ли это на самом деле? Та женщина распаляла и ускользала, эта – сидела рядом и никуда не собиралась уходить. Эмма изо всех сил пытается не поддаваться. Она знает – Регина опасна, но как же велика вероятность, миновав опасность, получить то, чего бы она никогда не получила в своем мире. - Но ты можешь измениться, - хрипло говорит Эмма и, не стесняясь уже ничего, протягивает руку, накручивая темную прядь на кончик пальца. Рукой она чувствует, как горяча кожа Регины, как исходят от нее теплые волны – волны их магии, ведь, как бы то ни было, это одна и та же женщина, возможно, она более жестока, но она – Регина, а значит… Карие глаза скользят по лицу Эммы, задерживаются на ее рте. Воздух становится невыносимо тяжелым, Эмма с трудом втягивает его, и ей кажется, еще секунда – и она задохнется. - Если бы, милая Эмма, - нежно говорит Регина, и ее имя, произнесенное ТАК, лишает Свон остатков разума. С низким стоном она наклоняется, без лишних прелюдий скользнув языком в рот Регины. Теплый, возбуждающий смех вырывается из груди королевы, она отклоняется назад под напором тела Эммы, и этот смех волной прокатывается по нервным окончаниям Свон, полностью парализуя ее волю. Эмма перестает думать, горячий язык Регины скользит по ее языку, дразнит, исследует и заставляет мир кружиться. Ничего подобного не было у них ни в трейлере, ни в домике Голда - там было осознание, горечь, светлая грусть и радость от возвращения, а здесь – жар, страсть, похоть, темнота и беспрестанное кружение. Эта женщина словно знает, что и как нужно делать, чтобы свести с ума, как нужно низко и томно стонать, как нужно выгибаться, как ласкать языком, чтобы с каждой секундой разжигать Эмму еще сильнее. Эмма опускает горячие ладони на талию, смутно сравнивая ту, другую Регину, похудевшую и тонкую, с этой, жаркой, полновесной, налитой соком греха женщиной, медленно ведет руки вверх, пока не натыкается на грудь, нежно и одновременно сильно сжимает, торопясь, не скрывая страсти, мешая самой себе и путаясь в пальцах. Внутри у Регины будто горит костер, таким горячим кажется ее тело. Эмма отрывается от губ, целует щеку, спускается к шее, покусывая, полизывая кожу, прихватывая зубами и слушая вырывающиеся из груди королевы чудные стонущие звуки. - Скажи, как меня зовут, - требует Эмма, зарываясь лицом в шею Регины. – Скажи… - Эмма, - теплый голос звучит оглушительнее самого громкого вопля, проникая в самые глубины, вызывая давно подавленные желания, Регина кладет руки на бедра Эммы, пока та спускается губами по шее, находит ямку между ключицами и зарывается в нее носом, затем ведет языком линию к началу груди, лихорадочно нащупывая молнию на платье Регины. Ей это не удается, и она пытается стянуть платье с плеч, и тут Регина, уперевшись руками в плечи Эммы, отталкивает ее. - Постой, - улыбаясь, говорит Регина, и если бы Эмма что-то соображала, она бы увидела, каким алчным нездоровым блеском горят глаза королевы. - Что? - Эмма тянется вперед, не понимая, почему ее отталкивают, и тут ощущает, как на талию ложатся другие руки - незнакомые и теплые, явно мужские, и твердые губы касаются шеи. Она оборачивается, желая увидеть того, кто сидит сзади, но он закрывает ей рот поцелуем, и она отвечает, позволяя твердым губам и скользкому языку раздвинуть ее губы и начать ласкать рот. Регина прижимается к ней с другой стороны, рука находит грудь, проникает под платье, касаясь соска, и Эмма, задохнувшись, стонет. - Моя девочка, - шепчет коньячный голос, а пальцы уже стягивают платье с плеча. Но Эмма соображает достаточно, чтобы понять - какой-то мужчина целует ее, она отклоняется, пытаясь сфокусировать взгляд и видит знакомое лицо доктора Вейла в одной рубашке, с гаденькой улыбочкой на лице - это он вошел в комнату незаметно и теперь собирается поучаствовать в их с Региной игре. - Это доктор Вейл, - шепчет Регина, не вынимая руку из декольте Эммы, посылая теплые токи по всему телу. - Он замечательно умеет работать языком, вот увидишь, дорогая... Эмма ощущает, что Вейл наклоняется опять, от него пахнет алкоголем и похотью, он целует ее шею, в то время, как Регина окончательно спускает платье с ее плеч, и Эмма, возбужденная до крайности, не сопротивляется ласкам этих четырех рук, этих ищущих губ, этих порочных любовников, которые утягивают ее в мир наслаждения и греха. Все портит дверь. Она широко открывается и на пороге - Дэвид. Он явно пьян, сорочка его расстегнута до пояса, и залита вином, он стоит с трудом, держа в объятиях какую-то женщину, которая целует его в шею. Эмма не видит ее лица, видит только белое тело, распущенные темные волосы и руку, орудующую в ширинке Дэвида. Регина отрывается от Эммы и смотрит на Нолана. - Ты не один, - ядовито говорит она. - Я же сказала тебе прийти и присоединиться к нам, а ты притащил шлюху. Дэвид пьяно и злобно смотрит на их распластанную по дивану троицу. Вдруг до отуманенного сознания Эммы доходит, что это ее отец, а она лежит перед ним с голой грудью. Поспешно поднимаясь, она прикрывает грудь руками, пытаясь оттолкнуть Вейла, который мешает ей, отводя их в сторону. - Мы тут приготовили для тебя лакомый кусочек, - говорит Регина. - Что же ты? Эмма отпихивает Вейла, дрожащими руками натягивает платье. Хмель слетает с нее в момент. - Мне надоело, - гнусаво и растянуто говорит Дэвид. - И она мне не нравится. И знаешь что, Регина, - он улыбается, - сегодня и ты мне не нравишься. Сегодня я хочу ее. Он берет женщину за подбородок, поднимает ее лицо, другой рукой похлопывая по обнаженным ягодицам, и Эмма, успевшая встать с дивана, видит профиль полупьяной проститутки, которую притащил Дэвид. Она ясно видит его, и тут же тошнота подступает к горлу, она давится ею, хватает плащ, выскакивает из комнаты, отпихивая верзилу, стоящего у входа, бежит, натыкаясь на людей, прочь из липкого и темного прокуренного воздуха, выскакивает на воздух и отбегает к воротам. Только там она дает себе волю - согнувшись пополам, она исторгает из себя все съеденное, выпитое и увиденное сегодня вечером, и перед глазами у нее стоит насмешливое лицо Регины и полупьяная Белоснежка, мутные глаза которой скользнули по ней, не узнавая. _____________________________________________________________________________________ Эмма просыпается в своей жалкой комнатушке, раздавленная и разбитая, долго приходит в себя, выпивает несколько пинт воды из огромной бутылки, затем садится, подперев голову руками и пытаясь прийти в себя. Она попалась. Она опять попалась на уловки королевы, которая играла с ней, как кошка с мышкой, поймала ее в ловушку собственного тела и заставила выдать себя. Теперь все кончено. У нее остался только один выход - забрать Генри и увезти его в Бостон, в Нью-Йорк, куда-нибудь еще, так далеко, чтобы никто не смог найти их, и там, когда-нибудь, она сможет полюбить искалеченного мальчика, сможет вырастить его и дать ему дом, который сама же у него отняла 10 лет назад. Эмма решается. Она пакует вещи - бросает в машину сумку с едой и бельем, выбрасывает мусор, копившийся все это время в ее комнате, садится за руль, едет по городу, стараясь не смотреть на застывшие лица прохожих, сворачивает на Миффлин-стрит, паркуется возле особняка, решительно идет по дорожке и звонит в дверь. На часах двенадцать, а это значит, что мадам королева должна быть в мэрии, а Генри скорее всего остался дома, потому что в школу он все равно не ходит. Дверь открывается. На пороге - ее сын в пижамных штанах и футболке, и Эмму вдруг пронзает удивительное чувство дежавю - она вспоминает Бостон, то, как пришла, в стельку пьяная, забирать Генри от Регины, как тащила его, упирающегося по бетонному полу, как запихивала в лифт... Неужели сейчас все повторится, думает она, видя, что на лице мальчика нет ни удивления, ни радости. - Что ты тут делаешь? - спрашивает он, не спеша приглашать ее. - Я хочу забрать тебя отсюда, - кратко говорит Эмма и вталкивает его внутрь. - Твоя мать дома? - Нет, - он качает головой, глядя на нее во все глаза. - Но она скоро приедет. По субботам она не ночует дома, значит, была у Фэй. Эмма не хочет знать, откуда ему известно про Фэй. Она берет Генри за руку и призывает все свое актерское мастерство. - Послушай, Генри, - говорит она, наклоняясь. - Ты ведь хотел уехать? Ты приехал в Бостон, чтобы я помогла тебе, так? И ты прав - я виновата перед тобой, я отдала тебя, потому что боялась, но теперь я больше не боюсь! Мы уедем и станем жить там, где ты захочешь. И никто больше не будет бить тебя, тебе не придется прятаться и убегать, ты будешь играть с теми, с кем захочешь и никто никогда тебя больше не обидит... Мальчик смотрит на нее, затем делает крохотный шажок назад. - Генри? - Эмма вновь протягивает руку, но он отступает еще дальше, мотая головой. - Да что с тобой? - Эмма видит на его лице презрение, смятение, ненависть. - Генри, - Эмма торопливо нанизывает слова, стараясь не допустить возникновения паузы. - Послушай, та книга, которую тебе дал мистер Голд, та книга, я знаю, ты прочитал ее, просто боишься признаться! И тебе понравилось, именно потому, что ты так упорно отрицал это! Так вот, я есть в той книге. Там, в конце, где описано Проклятие, наложенное Злой Королевой, там про ребенка по имени Эмма, это дочь Белоснежки и Прекрасного Принца, это я! Я - Эмма. И только я могу снять Проклятие, понимаешь? Глаза Генри вдруг расширяются, и он оглядывается, как будто ждет поддержки откуда-то извне. - Генри, твоя мама, она и есть Злая Королева! И она заколдовала этот город, вот почему всем так плохо в нем, вот почему все страдают и подчиняются ей. Генри мотает головой, открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, а потом вдруг переводит взгляд куда-то за плечо Эммы. По ногам тянет свежим ветром, и Свон не нужно оглядываться, чтобы понять, кто стоит за спиной. - Я же говорила тебе, Генри, - раздается знакомый насмешливый голос, - что эта женщина - сумасшедшая. Эмма оборачивается, выпрямляясь, и видит Регину Миллс, которая смотрит на нее, стоя в дверях. На ней знакомый брючный костюм, белая рубашка, короткие волосы растрепались от ветра, на лице - улыбка и презрение. Генри бросается к ней, но не обнимает, а просто подходит, вставая рядом, а она кладет руку ему на плечо - он не видит ее лица, не видит, как победоносная улыбка озаряет черты, как кроваво-красные губы улыбаются, обнажая два ряда белоснежных зубов - и так они стоят, мать и мальчик, а Эмма потрясенно молчит, не зная, кто же из них победил ее на этот раз. - Ты видишь? - Королева наклоняет голову к сыну. - Я предупредила тебя, чтобы ты не приближался к ней, но ты меня не послушал. И хорошо, что я навела справки в Бостоне и узнала, что она сидела в тюрьме и бог знает чем еще занималась, а то ты мог бы попасть в нехорошую ситуацию. Ты мог бы поехать с ней, не так ли? Теперь ты понял? Генри кивает и переводит взгляд на Эмму. Как хорошо она знает этот взгляд - также точно он смотрел на нее в Бостоне, когда не помнил, да он и сейчас ее не помнит, и Эмма просто кивает, наклоняя голову, в знак уважения королеве - та опять переиграла ее, и теперь ей ничего не остается, как только признать себя побежденной.