Враг

Следующую неделю Эмма помнит плохо. Она помнит, как бесцельно ездит по улицам, глядя на плывущие мимо дома и безликие тени прохожих, заезжает в порт, подолгу стоя на пристани, где мачты яхт тянутся в небо, а рыболовецкие суда шустро снуют по заливу, и на палубах краснолицые моряки тянут черные мокрые сети с шевелящейся рыбой, сидит на скамейке в парке, бросая в гнилую воду куски хлеба и наблюдая за толстыми, вяло подплывающими, перекормленными утками, потом пешком идет до супермаркета, чтобы купить очередную бутылку виски, и, вернувшись домой, не ложится уже до тех пор, пока не помнит, как легла. Виски помогает. Эмма не может заснуть, зная, что она одна в чужом городе, где у нее нет ни единого шанса на спасение, и лишь один символический союзник, который еще недавно хотел ее убить, и она спасается тем, что доводит себя до степени крайней усталости и крайнего алкогольного опьянения. Утром, вставая с нещадно гудящей головой, она пьет аспирин, воду, валяется на кровати, бесцельно глядя в телевизор, а вечером повторяет свои пьяные подвиги. В один из дней она решается и едет к старому трейлеру, оставляя машину возле дороги, долго идет по усыпанной прошлогодними листьями земле, пока не набредает на полянку, на которой они с Региной тогда ночевали. Теперь, спустя 28 лет, никаких признаков их присутствия не осталось, только – Эмма наклоняется, приглядываясь - в десяти метрах возле дерева в траве виднеется что-то красное. Она подходит, раздвигает ногой прелую траву и видит помятую банку из-под фасоли… Эмма долго и грустно смотрит не нее. В ее мире прошла одна секунда, но здесь эта банка лежала долгие годы, на нее светило солнце, ее мочило дождем, снег укрывал ее теплым одеялом, и вот приходит Эмма и смотрит, как банка лежит в траве, и почему-то ей, Эмме, нестерпимо больно, хотя это всего лишь предмет из прошлого, старый и никому не нужный, отброшенный в сторону, забытый и уродливый. Потом Эмма идет туда, где должен быть трейлер, и ей не составляет труда найти его – белая грязная коробка среди глухого леса так и стоит в своем вечном одиночестве. Эмма проводит рукой по облупившейся краске, поднимается по ступенькам, дергает ручку. Та заржавела – дверь не открывается, и тогда Эмма, упираясь ногой в стену, изо всех тянет на себя, и открывает ее. Внутри все так же пахнет старым деревом, гнилью и кожей, и – Эмма не верит своим глазам – лежат те самые армейские коричневые одеяла, как будто только сегодня они с Региной встали с лежанки и ушли; на столике две белые чашки, одна из них без ручки. Эмма берет ее, разглядывает, вспоминая тонкие пальцы, которые держали эту чашку, и карие глаза, глядящие на нее с немым упреком. Она дала мне чашку с ручкой, думает Эмма, а себе взяла полуразбитую. Она так же поступила бы, если бы с ней был Генри. Дала бы ему лучшую чашку, а себе оставила плохую. Воспитание, или чувство приличия, или что-то еще... Она проходит по трейлеру, касаясь вещей, стен, потом выходит, смотрит на давно размытое дождями место для костра и валяющиеся консервные банки, в которых Регина варила кофе. Потом глядит на кусты. Туда она закинула бутылку из-под виски, перед тем как последовать за Региной в трейлер. Ей хочется пойти и найти эту бутылку, но смеркается, накрапывает дождь, и оставаться одной в лесу страшновато. Под ложечкой сосет от непрошеных мыслей и странных чувств. Почему она тратила время на глупые ссоры и обиды? Почему отбивалась и нападала, если нужно было говорить и отдавать? Той, другой Регины нет и не будет, и она останется жить в памяти Эммы, и теперь только одному богу известно, что нужно сделать, потому что их жизнь была так тесно сплетена, так чудовищно соединена - вне их воли - что они образовали, сами того не желая, мощный единый тандем, в котором одна часть полностью дополняла другую, и каждый выполнял свою функцию, каждый играл свою роль, и вместе они были всесильны. И сейчас, когда Регины нет, Эмма чувствует себя так, будто у нее отняли руку, ногу или даже половину тела. Она не может придумать, что делать, не знает, как поступить, она пытается представить себе, что сделала бы королева, но это не помогает. Королевы нет. Она осталась одна. Никогда раньше Эмма так остро не чувствовала свое одиночество. Она одергивает себя. Необходимо сосредоточиться и найти путь домой. Вернуть магию можно только, вернув Генри, а это невозможно. Мальчик ненавидит ее и боится, и все вернулось на круги своя. Странно только, что ее до сих пор не попытались убить. Она едет домой, завернув в супермаркет, выгружает тяжелый пакет с выпивкой из машины и тут же видит хозяина ее квартиры: вечно пьяного, воняющего старым немытым телом мужчину с пивным брюхом и неопрятными лохмами волос вокруг лысой макушки. Он стоит у домика и поджидает ее. - Добрый вечер, - Эмма осторожно, стараясь не звенеть, обхватывает пакет рукой и направляется к мистеру Дорси. - Вы должны съехать, - не отвечая на приветствие, мужчина указывает на домик. Потом он закашливается и сплевывает на землю. - Что? – Эмма смотрит сверху вниз на его красное лицо. – Почему? Я заплатила за месяц вперед… - Вы должны съехать, - тупо повторяет мужчина, кривя толстые губы. – Вам тут больше нельзя оставаться… - Почему? – Эмма, рассвирепев, ставит пакет на землю. Дорси смотрит на нее, сплевывает опять и собирается уйти, но она хватает его за рукав. - Подождите, когда я въезжала, вы сказали – живите сколько хотите? Что изменилось? Дурной вопрос. Она уже знает, что изменилось, но ей интересно, хватит ли у него смелости признаться. Мужчина вырывает рукав у нее из пальцев. - Я вам советую, мисс, вообще уехать из этого города, - говорит он не то чтобы дружелюбно, но и не зло. – Кое-кто интересуется вами, и мне лично проблемы не нужны. Да и вам тоже, я думаю. Потом он поворачивается и, шаркая, бредет к дороге. Эмма ошарашенно смотрит ему вслед. Наклоняется, поднимает пакет и уже тогда слышит голос: - Можете съехать завтра утром, - она поднимает голову. Дорси смотрит на нее сочувственно. – И еще… там малец какой-то ждет вас, я его впустил… Эмма хватает пакет, бежит по ступенькам на второй этаж, рвет ручку двери и застывает на пороге. Генри сидит на диване, жует печенье из пачки и смотрит телевизор. Одного взгляда хватает, чтобы увидеть две несомненные странности (помимо его прихода). Первое – он убрал весь мусор из комнаты, сложил его в большой пластиковый пакет у стены, всё – пустые бутылки из-под виски, коробки из-под еды, пустые пачки и прочее. Второе – его рюкзак не швырнут, как обычно, на пол, а стоит рядом и из него высовывается краешек книги… Эмма громко хлопает дверью. Генри поворачивается к ней, безмятежно жуя. Затем дотягивается до пульта, выключает телевизор и ждет, когда Эмма что-то скажет. - Ты как здесь…? – Свон закрывает дверь. – Зачем ты пришел...? Генри встает коленями на диван, опираясь на спинку и смотрит, как она идет по комнате с пакетом. - Я хотел спросить, - говорит он, глядя на нее. – То, что ты мне сказала про книгу сказок – правда? ___________________________________________ Они разговаривают. Впервые за все это время они разговаривают. Эмма сидит на стуле возле стола, пьет пиво (с выпивкой пора завязывать, но не все сразу), Генри - на диване, причем если раньше он мало смотрел Свон в глаза, то теперь, не отрываясь, слушает, и впервые слышит. Она не говорит ему всего. Не рассказывает о том, какие ужасы пережила, не говорит, что в другом мире он счастлив и у него две мамы, которые любят его, и был еще папа, а еще имеется огромная семья и куча друзей. Она не рассказывает, что этот мир - искаженное зеркало Сторибрука, в котором недостатки каждого раздуты и гипертрофированы, а сам город похож на ненасытную липкую паутину, в которой увязли все его жители. Она говорит так, будто приехала ради него, ради Сторибрука и ради спасения. За окном дождь, впервые сильный и громкий, он барабанит о подоконник, наполняя комнату резким запахом озона и свежей травы. Свет они не зажигают, и Эмма видит, что глаза мальчика блестят в темноте. - А почему ты решил прочитать книгу? - спрашивает Эмма, ставя бутылку на стол. Генри поджимает губы, будто раздумывая над ответом. - Не знаю, просто она уж очень пыталась убедить меня, что ты сумасшедшая. Когда ты ушла, она посадила меня в гостиной на диван и долго втирала, что я должен бояться тебя, как огня. Знаешь, она никогда так со мной не разговаривала... - Как - так? - Ну, долго. Даже по голове погладила, когда я сказал, что все понял. Эмма сжимает зубы. Надо же, начала играть в заботливую мать. Теперь осталось купить айфон и считать, что родительский долг выполнен. - А потом я пошел наверх и взял книгу. Я подумал - ведь если ты говоришь, что наш город проклят, что все в нем несчастны, то, возможно, в чем-то ты права. И про ребенка по имени Эмма там было. И про всех... Эмма кивает. - Но только я не понимаю, кто здесь кто в этом городе. Я понял, что моя мама - Злая Королева, а ты - Спасительница, а остальные? Свон делает долгий глоток, прежде чем собирается с духом и отвечает. - Шериф - это Принц. Он твой дед... - Мой дед? - Генри не продолжает предложение, но Эмма знает - он без сомнения думает о понедельничных свиданиях в библиотеке, когда, спускаясь попить, он слышал крики и стоны, мало понятные уху малыша, и только много позже до него стало доходить, чем именно занимается мать и женатый на Кэтрин Нолан шериф Дэвид. - А кто же Белоснежка? Эмма мотает головой. Небольшая ложь во спасение. Небольшая ложь. - Я пока не нашла ее, малыш. Но они все здесь, они все в этом городе и не могут уйти, потому что не помнят свои прежние жизни. Мы должны помочь им, и первый шаг мы уже сделали. - Какой шаг? - Генри смотрит на Эмму, и вот сейчас, впервые, она видит того, другого мальчика, который верил в сказки, и эта вера, только она, помогла взрослым разрушить Проклятие. Он теряет всю свою напускную грубость и недетскую развязность, и Эмма в его глазах - не просто плохая мать, бросившая сына, а герой. Чувство искренней нежности затапливает Эмму. Это не любовь, но что-то вроде нее. Это надежда. - Ты поверил, - просто говорит Эмма, подпирая щеку рукой. - Это главное. И теперь нам нужно кое-что проверить. - Что? - мальчик возбужденно соскакивает с дивана. Он готов к приключениям, и Эмма с легкой грустью наблюдает за ним. Прав был Голд, великий знаток человеческих душ, такому сломанному ребенку нужно совсем немного, чтобы поверить в сказку - потому что любая сказка лучше его реальности. Она встает, пытаясь сосредоточиться на том чистом и нежном чувстве, которое пронзило ее, когда он сказал, что верит ей, смотрит в его широко раскрытые глаза. Повторяет про себя "хоть бы получилось, хоть бы получилось". Ее губы шевелятся, и Генри, недоумевая, смотрит, как она приближается, берет его лицо в ладони, наклоняется и... тут он отстраняется. - Что ты делаешь? Эмма качает головой. - Ты должен мне доверять. Она опять склоняется к нему, отводит пальцами непослушную прядь ото лба - Регина давно не водила его к парикмахеру - и прикладывается губами к чуть влажной коже. Ничего. Эмма чувствует, как падает сердце. Ничего. - Что это было? - с удивлением и забавной мальчишеской гримасой Генри смотрит на нее. Она отпускает его и подходит к окну, глядя на штормовые тучи, наползающие на небо. Похоже, гроза будет основательная. Не просто гроза - буря. Лучшее прикрытие. Она поворачивается, глядя на Генри. Поцелуй истинной любви не помог, потому что любви по-прежнему нет. И ждать ее, сидя на пороховой бочке - безумие. Когда Регина узнает, что Генри обманул ее, солгал, глядя в глаза, а сам продолжает ходить к Эмме, она придет в ярость, и уж тогда неизвестно, кто выживет в этом урагане. К тому же, теперь Генри будет некуда ходить. С завтрашнего утра квартира Эммы сократится до ржавой металлической коробки с мотором - верного друга и защитника - жука. Так что нужно брать себя в руки и принимать волевое решение. Как и любой матери. - Генри, - говорит Эмма. - К сожалению, я не знаю, удастся ли мне снять Проклятие. Для этого нужно... очень многое должно случиться, понимаешь? И... я не могу обещать, что это произойдет... даже и через год... Генри опять поджимает губы, и этот жест так напоминает прежнего сына, что Эмма с трудом удерживает прерывистый вздох. - Поэтому я могу сделать только одно. - Что? - Уехать из Сторибрука и взять тебя с собой... - Но... Эмма подходит к нему и кладет руку ему на плечо. - Послушай, я предлагала это раньше. Мне не продержаться одной против твоей матери. Она - мэр, а я... ну, я... Она уже выставила меня из квартиры, и мне негде жить, разве что в старом трейлере в лесу, но я лучше повешусь, чем вернусь туда снова. Я бессильна. Пока бессильна. Но если мы с тобой уедем, если сможем пожить немного в нормальном городе, где никто не будет угрожать нам, то, возможно... возможно... - Что? - Я придумаю, как снять Проклятие. Мы вернемся и сделаем это. Освободим твоих дедушку и бабушку, расколдуем всех в этом городе. И твоя мама уже не сможет помешать нам... Генри, не отрываясь, смотрит на нее. - И ты обещаешь мне? Эмма притягивает его к себе, зарываясь носом в сладко пахнущие волосы. Тело мальчика напряжено - он явно не привык, чтобы его обнимали, и не знает, куда девать руки - они так и висят бессильно по бокам, но потом он вдруг всхлипывает и утыкается носом в ее плечо. - Я обещаю, - сглатывая слезы, говорит Эмма. - Я клянусь... ____________________________________________________________________ План, который Эмма и Генри придумывают на ходу, выглядит смешным и простым. Генри должен пойти домой и выяснить, где Регина. Собрать вещи и, сообщив Эмме, что королева занята и уже не сможет их остановить, ждать приезда Свон. Та, показавшись на глаза соседям, дабы знали, что она уехала одна, покружит по городу, затем переждет на Гроуфорд и, получив звонок от сына, заберет его у ограды дома №108. А уж куда они поедут, решить можно и по дороге. Вечер наступает быстро, принеся первые порывы ветра и тяжелые капли, но Эмма рада грозе - в дождь мало кто выйдет на улицу, и свидетелей будет меньше. Она помогает Генри спуститься по водосточной трубе на задний двор - второй этаж достаточно низко, а лишние глаза им ни к чему. Убедившись, что мальчик ушел, она быстро собирает скудные пожитки, окидывает взглядом убогую обстановку комнаты и, держа в руке тяжелый мусорный пакет, спускается во двор. Затем долго стоит возле жука, якобы осматривая колеса и проверяя мотор. Ее соседка снизу - старуха по имени Лиза Адамсон, которая пару раз приходила пожаловаться на громкую музыку в те далекие дни, когда Генри оставался у Эммы и часами смотрел боевики. Эмма вежливо пообещала, что они больше не будут шуметь, но спустя пару дней Адамсон нажаловалась Дорси, что ее затопили. Дорси осмотрел квартиру Эммы и не нашел протечек, но вредная старуха не успокоилась. Она перестала здороваться с Эммой и часто, проходя мимо ее квартиры, Эмма замечала, что дверь чуть приоткрыта, будто кто-то притаился за ней. Несомненно, это Адамсон и донесла Регине, что мальчишка вместо школы невесть чем занимается в квартире биологической матери. И вот теперь, наконец, пришел звездный час старой леди. Эмма долго ходит вокруг жука, краем глаза следя за занавесками в окнах первого этажа. Сумку с вещами она нарочно выставила на тротуар, как знамя своего отъезда из Сторибрука. Спустя пятнадцать минут удача, наконец, улыбается продрогшей под холодным ветром Свон. Занавеска чуть трогается в сторону, и на секунду в появившейся щели мелькает остренькое злобное личико старушонки. Теперь можно трогаться в путь. Эмма демонстративно швыряет сумку на заднее сиденье, громко хлопает дверцей и заводит мотор. Постояв для верности еще пять минут, она, погудев на прощание Лизе Адамсон, отъезжает от негостеприимного домика и направляется в супермаркет. Там много народу - вечер пятницы - и все видят, что Эмма покупает воду, печенье, батончики и безалкогольные энергетики, а еще - карту дорог Мэна. Продавец на кассе, прыщавый юнец по фамилии Гилл, пробивает покупки и спрашивает, шмыгая носом: - Уезжаете? - и в его тоне Эмма слышит насмешливую радость. Регина добилась в этом городе того, чего не смогла в том, другом, - она сделала его жителей безобразно влюбленными в свое заточение, и они, подобно скорпионам в банке, ненавидели любого, кто вторгался в их жизненное пространство. - Да, - кивает Эмма, изобразив милую улыбку. - Не знаете, какой тут ближайший городок? - Не знаю, - мерзко улыбается юноша и отдает ей сдачу. Эмма едет по Сторибруку, старательно петляя по улицам на случай, если кто-то за ней следит. Потом паркует жука на Гроуфорд, у заброшенного здания, возле которого они с Региной прятались перед марш-броском к дому королевы. Открывает дверцу, ставит ноги на асфальт и долго, бездумно смотрит на траву, пробивающуюся сквозь трещины. Долго, пока не темнеет настолько, что трещины в асфальте начинают казаться зловещим предзнаменованием. Она не думает о предстоящей ей поездке. За долгие годы одиночества и работы охотником за головами Эмма научилась одному важному принципу - если что-то решил - делай и не думай больше об этом. Иначе все полетит к чертям. А размышлять о том, правильно или нет, будешь потом, когда все уже свершится. Она думает о том, что научит этому Генри. Так поступают хорошие матери - они учат детей. Она научит его многому - тому, чему должна была в свое время. Она расскажет ему историю своей жизни, от начала и до конца. Она сделает все, чтобы полюбить его, потому что он ее сын. В этом мире или любом другом, но он - ее создание, ее единственное правильное решение. И нужно делать то, что делают все родители - поступают так, как будет лучше для детей. Начинается дождь. Ветви деревьев раскачиваются в странном танце, дымятся люки, а тучи меняются как река. Эмма закрывается в машине, инстинктивно прячась от будущей грозы, но не может оторвать глаз от ядовито синеющего неба. В желтую прореху между тучами на мгновение попадает глаз луны, и вот капли все сильнее бьют землю, застилая мир сплошной пеленой, и жук Эммы превращается в один большой барабан, в котором сидеть невыносимо страшно. Она крутит ручку радио, надеясь музыкой разогнать это страшное одиночество посреди бури, но в эфире по-прежнему помехи. Скорее бы позвонил Генри. Телефон мертвым грузом лежит в ладони, а сердце замирает от сладкого ужаса, когда она смотрит на багровеющую синь далекого неба, и внезапно ей кажется, что оттуда скоро придет кто-то страшный, придет в ужасе, которого она не смеет себе представить, и огненной пядью разорвет весь этот проклятый город. Но ей уже не страшно. Она чувствует себя защищенной и сильной. Ей есть что противопоставить буре. Внезапно раздается звонок. Эмма подносит трубку к уху, слушает, кладет телефон на сиденье рядом и заводит мотор. Через пять минут она возле дома мэра. Генри, прикрывая курткой сумку, чтобы никто не видел, что он несет, добегает до машины, садится внутрь, принося с собой запах озона и свежести и отдувается. Эмма с улыбкой смотрит на него. - Ничего себе дождь, - говорит он. - Где она? - Эмма задает тот вопрос, который мучает ее больше всего. Генри пренебрежительно машет рукой. - Уехала куда-то вся разодетая. Наверное, к Вейлу. - А почему не к Нолану? - стараясь казаться безразличной, спрашивает Эмма, выруливая на дорогу. - А он ее бросил, - безмятежно говорит Генри, как будто они обсуждают сериал. - Сразу после того.. ну, как вы тогда поссорились у нас дома, на следующий день приехал шериф, и они долго кричали друг на друга в кухне. Он говорил ей что-то про какую-то Мэри Маргарет, а она вопила про шлюх и про то, что он ее предал... Эмму передергивает, но она заставляет себя говорить спокойно. - Понятно. Слушай, парень, а давай договоримся - если ты хочешь жить со мной, то ты не будешь употреблять таких слов, как... ну, вот то, что ты сказал... это неприлично и тебя могут не понять в Бостоне... Генри смотрит на нее, потом переводит глаза на лобовое стекло, которое кажется жидким от потоков, льющихся по нему. - Ок, - говорит он. - Так значит, мы едем в Бостон? - Для начала. _________________________________________________________________________ Все идет хорошо, и пока они едут по городу, им не встречается ни одна машина. Сторибрукцы явно испугались дождя и сидят по домам, уткнувшись в телевизоры. Город выглядит абсолютно вымершим. На часах - десять. Эмма прикидывает, что до указателя "Вы покидаете Сторибрук" в спокойном темпе ехать около двадцати минут, а, значит, у них еще масса времени до того момента, когда королева хватится, что сына нет в его спальне. Правда, Генри утверждает, что он сделал куклу из одеяла, и даже если мать зайдет, то не станет проверять, спит он или нет, а просто поверит вздыбленному одеялу, но фора им в любом случае не помешает. Когда указатель останется позади, Регина больше не сможет достать их, потому что никто из жителей города не поможет ей разыскивать Генри, а с одной, пусть даже разъяренной королевой, Эмма справится без труда. В любом случае, когда она спохватится, они уже будут даже не в Бостоне. Дождь слишком силен, и Эмма сбавляет ход. Теперь они почти тащатся, но так вернее - если на дорогу выбежит олень или упадет ветка, то они смогут быстро затормозить. Рисковать Эмма не хочет. Она знает, что у нее есть только один шанс выбраться из Сторибрука, и она должна быть предельно осторожной, чтобы город не успел схватить ее липкими щупальцами. Все идет хорошо до того момента, как они приближаются к указателю. Эмма видит его издалека - высвеченный дальним светом фар, погнутый и простреленный в нескольких местах, он словно предупреждает - НЕ СТОИТ. Не езди дальше, я только с виду кусок железа на бетонной подпорке, но на самом деле я горящий алым огнем знак того, что ты - проклята, как и весь этот город. Ты не сможешь уйти. Внезапно Эмма чувствует, что ее охватывает страшная усталость, как будто из тела разом высосали все жизненные силы и оставили только мягкую плоть, дрожащую от напряжения поверх костей, утративших свою твердость. Она почему-то начинает думать о теплой кровати в ее комнате, которую она снимала у Дорси, о бутылке виски, дарующей быстрое забвение и долгожданный сон, о тишине и покое. Генри рядом громко зевает, не прикрывая рот рукой, и Эмма смотрит на него с внезапным раздражением. Все из-за него, шепчет в голове туманный голос, ты могла бы сейчас лежать в тишине и смотреть дурацкое кино про любовь, попивая виски, а потом спать, долго и крепко, без страхов и сновидений, а вместо этого ты сидишь в холодном жуке, в этой чертовой жестянке, в которой не работает печка, рядом с дурно воспитанным мальчишкой, который втравил тебя в дурную историю, при этом даже не для спасения других, а просто из эгоизма и желания насолить мамаше. Эмма трясет головой, пытаясь успокоить внезапную головную боль. Голос продолжает: "Может, он вообще наврал тебе, что поверил. Может, придумал все это, как придумал истории про ненавидящую его Регину, просто чтобы насолить и поразвлечься. Может, он все это время смеялся над тобой и рассказывал друзьям про чокнутую, которая верит в Белоснежку и Принца, про сумасбродную мамашу, которую он притащил в город как шута, на потеху толпе, и теперь весь город в голос смеется, обсуждая ее нелепые бредни... и Регина громче всех..." - Заткнись! - говорит Эмма вслух, не отрывая глаз от указателя, который подплывает все ближе. Осталось десять метров. - Что? - Генри рядом подскакивает от неожиданности. - Ты это мне? "А Регина-то была права. Мальчишка - маленький засранец, который играет со взрослыми еще с того момента, как он вырос из пеленок и стал понимать, что к чему. Он притащил тебя сюда, заставил плясать под его дудку, поиздевался, стравил двух своих мам, наблюдая за ними со стороны, как режиссер смотрит на кривляющихся на сцене уродов - отстраненно, безразлично, с брезгливым равнодушным презрением. Он - гнусный манипулятор, а не просто мальчик. Пять метров. - Эмма, с тобой все в порядке? - Генри испуганно тянет ее за рукав. Вдруг такая сильная боль пронзает левый висок Эммы, что она на мгновение выпускает руль, схватившись за голову. - Убить мальчишку! - гремит голос в ее голове. - Вот как можно снять Проклятие! Убить его, тогда все освободятся, все выживут, все смогут вздохнуть! И Регина будет твоей! Твоей! - Эмма! - кричит Генри, и Эмма спохватывается в последний момент, хватая руль и неотрывно глядя на указатель, который ходит ходуном под порывами бешеного ветра. Вот он проплывает мимо, на мгновение отклоняясь назад, как будто хочет схватить их машину, и издает мерзкий скрипящий звук, который впивается в измученную голову Эммы вместе с последним отчаянным воплем: "Это он виноват!" Она едва успевает понять, что происходит, как вдруг ее нога резко нажимает на педаль газа, а руки поворачивают руль. Дорога похожа на реку, и машину тут же заносит в сторону, отчего она начинает крутиться. Перед глазами Эммы стоит страшная картина вращающегося мира, она разумом понимает, что это конец - город не отпустил их - но бессильно продолжает пытаться удержать машину. Рядом оглушительно кричит Генри. В последний раз мимо проносится освещенная фарами дорога, пенистые потоки, устилающие ее, а потом в лицо Эмме несется сторибрукский лес, надвигаясь страшной живой стеной. Машина на полной скорости врезается в дерево, и Эмма чувствует только последний удар, который лишает ее сознания, а затем и жизни. ____________________________________________________________ Голоса. Свет. Опять голоса. Эмма открывает глаза и видит только красно-синие всполохи огня перед глазами. Потом она ощущает, что лежит на чем-то твердом. Приподнявшись и немного придя в себя, она видит страшную картину автокатастрофы - бампер ее жука, смятого в лепешку, вокруг машины скорой помощи и полиции, желтая лента, бегающие люди и разбитое стекло на асфальте. Сама она лежит в машине скорой, но - Эмма садится - похоже, ничего жизненно важного у нее не сломано, потому что она просто укрыта одеялом и даже не под капельницей. На голове огромная шишка и только. Дождь уже прекратился. Внезапно в голове вспыхивает: ГЕНРИ! Что с ним? Она здесь, а где он? Она пытается встать, морщась от боли в голове, неловко сползает с лежанки, и тут в проеме открытой задней дверцы появляется доктор Вейл. Он смотрит на нее, словно не узнавая: - Вы очнулись? Вам бы полежать... по-моему, у вас сотрясение мозга. - Где? - Эмма хрипло кашляет. - Где Генри? Он был со мной в машине! Где Генри? Вейл забирается в машину, прикладывает руку ей ко лбу, она отшатывается, не глядя на него. - Вам нужно полежать, - успокаивающе говорит он. Эмма отпихивает его, он удерживает ее за руку. И тут мимо с ревом и оглушительным завыванием сирены проносится другая скорая. Эмма выскакивает на дорогу, смотрит вслед машине, затем оборачивается к Вейлу, который выбирается следом. Вид у него озабоченный. - Что с ним? - рычит Эмма, хватая мужчину за грудки. Вейл спокойно смотрит на нее. - Вы врезались в дерево, - говорит он. - Вам несказанно повезло - всего лишь легкое сотрясение и пара шишек. Вас спас ремень. Мальчик, который был не пристегнут, вылетел сквозь лобовое стекло и ударился о дерево. У него закрытая черепно-мозговая травма и перелом обеих ключиц. Еще повреждения позвоночника. Эмма, широко открыв глаза, слушает его, чувствуя ледяную дрожь, пробегающую по телу. Она отпускает Вейла и отворачивается в сторону, подавляя рыдание. - Он... выживет? - с трудом спрашивает она. - Он в крайне тяжелом состоянии, - отвечает Вейл. - Сейчас я должен ехать за ними, а вы можете поехать в машине шерифа Нолана в больницу, вам сделают томограмму, чтобы исключить сотрясение. - Он выживет? - кричит Эмма, поворачиваясь к Вейлу. Он молчит, потом быстро запрыгивает в машину, и та трогается с места. От группы людей, скопившихся у места аварии, отделяется высокий мужчина и идет к ней. В мужчине Эмма узнает Дэвида. Он приближается, и Свон думает, что вот сейчас, подойдя, он первым делом ударит ее в лицо, потому что таким разъяренным она отца еще не видела. - Поехали, - говорит он, кивая на машину. Обескураженная тем, что ее не бьют, Эмма покорно идет за Дэвидом, садится в патрульную машину и они мчатся обратно в Сторибрук. - Вы арестовываете меня? - робко спрашивает Эмма, взглянув на Дэвида. Тот мотает головой, не отрывая взгляд от дороги. Больше он не говорит ни слова. Остановившись у больницы, он поворачивается к Эмме и кладет большую тяжелую руку ей на плечо. - Не говори ей, что он сам поехал, - вдруг произносит он. - Скажи, что похитила его. Облегчи ему участь. Эмма смотрит,как патрульная машина скрывается за поворотом, вытирает слезы, затем бежит в приемный покой, где нет никого, кроме девушки за стойкой регистрации, бросается к ней: - Моего сына привезли сюда только что. Генри... Генри Миллс... Девушка кивает и указывает на коридор. - Он в операционной, но вы можете подождать... Но Эмма не слушает. Она несется по коридору, вбегает в хирургию, залитую безжалостным светом ламп, видит каких-то людей, видит дверь, рвется туда, не обращая внимания на удерживающие ее руки, на голос, который говорит ей: - Вам туда нельзя, мисс, нельзя! Он на операции! Немного придя в себя, Эмма видит, что ее удерживает санитар - высокий брюнет с маленькими усиками, от него пахнет эфиром и бинтами, он бережно усаживает Эмму на пластмассовое холодное сиденье и приносит ей кофе. И дальше время будто застывает. Эмма смотрит на циферблат, и ей кажется, что прошло уже три часа, а стрелка сдвигается лишь на несколько делений. Она ходит по комнате, считает шаги, пьет кофе, потом ее уводят на томографию, что-то ей говорят, но она не слушает. Ей бы вернуться туда, в ту комнату, посмотреть, что с Генри, и она рвется, бежит обратно, по коридорам и лестницам, вбегает в знакомую белую комнату и первое, что видит - это Регина, сидящая на том же самом месте, как котором только что сидела она. Голова королевы поднимается, и глаза ее вспыхивают. Никогда еще, ни раньше, ни позже, Эмма не видела такой беспощадной ненависти в глазах Регины. Она останавливается в нескольких шагах, смотрит, как королева встает, приближается, как шипит что-то ей в лицо, затем хватает ее за руку и тащит куда-то, и если бы Эмма могла смеяться, она бы засмеялась, потому что Регина затаскивает ее в подсобку и швыряет вперед, на стеллаж с лекарствами, точно так же, как когда-то швырнули ее. Эмма больно прикусывает язык. - Это ты виновата, сука! - слышит она, и тут сильная рука хватает ее за волосы, поднимает вверх, и она кричит от боли, беспомощно суча ногами и пытаясь отцепить Регину от себя, но та неумолима. Она заставляет Эмму выпрямиться, швыряет ее опять - уже на шкафчик, и тут Эмма немного приходит в себя и выставляет вперед ногу, попадая Регине в живот. Согнувшись от боли, королева отшатывается назад, а Эмма судорожно ощупывает свой скальп. Тяжело дыша, Регина выпрямляется, глядя на Эмму снизу вверх. - Ты во всем виновата! - шипит она, держа руку на животе. Эмма мотает головой. - Только попробуй еще раз ударить меня, - говорит она. - Ваше величество... - Что? - Регина сдвигает брови, теряя вдруг всю свою грозность. Эмма судорожно кивает, поправляя одежду. - Да, Регина, я все знаю. Я знаю все про Проклятие, про Зачарованный Лес, про тебя... Регина открывает рот в безмолвном удивлении. - Кто ты? - спрашивает она испуганно, делая несколько шагов навстречу. - Я - возмездие, - Эмма победоносно вскидывает подбородок. - Я - Спасительница. Убьешь меня - Проклятие падет. Не убьешь - оно все равно падет. Нет выхода, дорогая. Ты в ловушке. Странно, что он не предупредил тебя. - Кто - он? - Регина стоит напротив, и только тут Эмма замечает, что на ней строгий деловой костюм, что весьма странно, если учесть, что по словам Генри, она отправилась куда-то "нарядившись". Нарядившись в черные брюки и пиджак? - Румпельштильцхен, - Эмме доставляет удовольствие смотреть на потрясенное лицо королевы, на ее приоткрытый от изумления рот. Теперь вся шелуха Злой Королевы окончательно слетела с нее. - Но... зачем ты забрала Генри? - Потому что ему тут не место! - говорит Эмма громко. - Потому что ты сделала из него такое же чудовище, каким всегда была сама! Да, я все знаю! И про казнь Мэрион знаю, и про то, что ты держала Белль на цепи, и про Грэма... - Откуда? - Регина вдруг отступает на шаг, и Эмма чувствует волну ужаса, которая исходит от королевы. - Это неважно. Сейчас самое главное - Генри! Он не должен умереть из-за тебя! - Из-за меня? - взрывается Регина. - Ты увезла его из Сторибрука! Ты попала в аварию! И даже не пристегнула его! - Я бы не увезла его, если бы он не был запуган тобой так, что согласен был даже поверить в бредовые сказки, лишь бы сбежать от приемной матери! Регина замолкает, и Эмма в смятении видит, что она плачет. - Теперь он умрет? - спрашивает королева, поднимая голову. - Это ты тоже знаешь? Эмма мотает головой. - Нам нужна магия. Малефисента... в твоем подвале... внутри нее Голд спрятал зелье любви... нужно достать его, и тогда... И тут она видит, как сереет лицо Регины. - Я не брала Малефисенту, - говорит королева тихо. - Я убила ее, чтобы отнять Проклятие. ___________________________________________________________________________ Только в 4 часа утра Генри вывозят из операционной. Вейл, хмурый и подавленный, выходит вслед за каталкой. Лицо его покрыто потом и выглядит измученным. Эмма и Регина, сидящие рядом на креслах, бросаются к нему. - Ну что? - Как он? Вейл смотрит на два совершенно одинаково белых и встревоженных лица и говорит: - Положение тяжелое. Не могу обещать, что он доживет до утра. У него перелом основания черепа. Даже если он выживет... скорее всего, он останется в вегетативном состоянии до конца жизни... Эмма захлебывается в рыданиях, а Регина, с совершенно обезумевшими глазами, продолжает смотреть на Вейла, будто не понимает, что он говорит. - Но... - Мне жаль, Регина, - Вейл отстраняет королеву и проходит мимо. У выхода он останавливается и говорит: - К нему сейчас нельзя. Я советую вам поехать домой и поспать... отдохнуть... приезжайте утром. Регина нащупывает рукой стул, а Эмма, дрожа всем телом, смотрит на санитара, который, без сомнения, все слышал. Тот отвечает ей сочувственным взглядом. На королеву он не смотрит. Проходит еще минут пятнадцать, прежде чем Эмма приходит в себя. Регина, закрыв лицо руками сидит на стуле. Эмма хочет пожалеть ее, но у нее нет на это сил. Одна мысль бьется в голове: Голд! Голд! Он помог в тот раз, сможет и в этот. Надо ехать к нему. Она зачем-то подходит к Регине, хватает ее за руку, встряхивая. - Поехали, нам надо к Румпельштильцхену. Регина поднимает залитое слезами лицо, и Эмма поражена. Она может плакать. Она плачет. Может быть, не все потеряно? Молча они выходят из больницы - две женщины, теряющие сына - садятся в Мерседес Регины, едут по темным улицам. Дождь уже прошел, но повсюду валяются сломанные ветки, стекла, мусор - следы жестокой бури. Голд в лавке. Эмма почему-то знает это, как и то, что он уже в курсе событий. Когда они входят - Эмма впереди, а королева предусмотрительно держится у нее за спиной - он как раз сидит за конторкой - удивительное дело, если учесть, что на часах полпятого, и что-то пишет. Увидев их, он приподнимается. - Нам нужна помощь, - говорит Эмма без прелюдий. Голд переводит взгляд с нее на королеву и долго молчит. Потом произносит: - И ей нужна моя помощь? Что-то скользкое и знакомое мелькает в его тоне, что-то страшное, будто голос его изо льда, а сам он - не живое существо из плоти и крови, а холодный полутруп, которому незнакома жалость. - Да, - Эмма кивает. - Генри при смерти, а магии здесь нет. Его можно спасти только магией. Голд, наконец, встает, берет свою трость и выходит из-за конторки. На Эмму он не смотрит, хотя обращается к ней. - По-моему, мисс Свон, - я сказал вам, что нужно для магии. Вы должны снять Проклятие. Неужели - тут он переводит взгляд на Эмму, - видя своего сына умирающим, вы не смогли полюбить его? Регина, до того старательно смотрящая в пол, поднимает голову, и Эмма чувствует ее пристальный взгляд. - Неужели страдания мальчика, ни в чем не повинного агнца, не заставили вас найти в себе чувства к нему? Эмма молчит. Она хочет сказать, что еще не видела Генри, что его не пускали к ней, но понимает - он говорит не об этом. - А ты... - Голд переводит взгляд на Регину. - Ты - паук, высосавший из города все соки, неужели даже в глубине твоей черной душонки не завалялось хоть немного любви к сыну, которого ты вырастила? Регина, раздувая ноздри, смотрит на Мага. - Ты целовала его ушибы, читала ему на ночь... ах, нет, этого ты не делала, хотя должна была! Ты была слишком занята своими играми в куклы, чтобы вспомнить, что у тебя есть ребенок! Голос его повышается и крепнет, и ни одна из женщин не решается ничего сказать. - И вот теперь он умирает, а вы опять являетесь ко мне, ждете помощи, хотя эту помощь, - он тычет пальцем в Эмму. - Вы должны были найти в себе! Вы! Сами! Не я! Не магия! - Помогите! - Эмма умоляюще смотрит на Темного. - Я сделаю все - все, что хотите! Я готова на все, лишь бы спасти его, только скажите как! Голд, улыбаясь, смотрит на Регину. Потом переводит взгляд на Эмму. Улыбается еще шире. - Ты думала, Регина, что я не узнаю? - он подходит к королеве и смотрит на ее опущенное лицо. - Что я не выясню, что ты сделала с ней? Эмма в ужасе слушает Мага. - Что я не узнаю, как ты убила ее, Регина? Голд берет подбородок Регины и заставляет ее поднять голову. От слез глаза королевы стали серебряными - это ясно видно в тусклом свете фонаря. - Что я позволю тебе так просто закопать ее и похоронить любое воспоминание о ней? - Но как? - вмешивается Эмма. - Как вы могли узнать? Ее убили случайно... - Случайно?! - Голд поворачивается к Эмме, и ей кажется, что от его головы вот-вот отделятся языки пламени, таким грозным он выглядит. - А то, что она сидела в подвале на цепи, как животное, это тоже случайно? А, королева? Регина молчит. Эмма смотрит на Румпельштильцхена, который не сводит глаз с Миллс. - Как вы узнали? - Я же сказал, я ждал вас, - Маг улыбается Эмме леденящей улыбкой. - Он, - вдруг понимает Эмма. - Это он сказал вам. Румпельштильцхен отходит от королевы и возвращается за стойку. Эмма бросается вслед. - Неужели вы не поможете нам? Убьете его, только чтобы отомстить? Генри - ваш внук! Он просто невинный мальчик! Голд поднимает голову. - Невинных нет. А теперь убирайтесь. Я не буду помогать вам. ______________________________________________________________________________ Как во сне они выходят в предрассветный сумрак, доходят до машины. Эмма видит, как шатает Регину, но теперь почему-то ей все равно. Ей хочется лечь, хотя она понимает, что уснуть не удастся, а еще знает - ей негде лечь, потому что у нее нет ни квартиры, ни даже старенького жука, чтобы хотя бы укрыться от беспощадного ветра. Ничего не говоря, она застегивает куртку и отворачивается от королевы, направляясь вверх по улице. И лишь сделав несколько шагов, слышит: - Куда ты идешь? - надломленный голос, тихий и такой знакомый. Эмма оборачивается. - Вернусь в больницу. Ты выгнала меня из квартиры, а жук разбит. Регина молчит, сжимая зубы, и Эмма видит на ее лице смятение. Потом она говорит: - Ты можешь остаться до утра у меня. Как во сне они скользят по улицам, объезжая лужи и не говоря ни слова в сером мышином свете раннего утра. Когда впереди появляется особняк, Эмма с невеселой усмешкой думает о провидении и бесконечности. Регина останавливает машину, они вылезают, идут по дорожке, входят в дом. Королева останавливается в холле, словно не зная, куда идти и что делать. Эмма думает о том, что, наверное, она все-таки любит Генри, потому что вид у нее потерянный и несчастный, и она решает сделать хоть что-то для Регины, раз не может спасти ее сына, а убивать друг друга больше не из-за чего. - Может, сделаешь нам кофе? - предлагает Эмма, хотя сама мысль о еде заставляет ее желудок сжиматься. Регина кивает, бросает ключи, которые она сжимала в руке, на столик, идет на кухню. Эмма следует за ней. Здесь, как и всегда, идеальный порядок, и пока Регина, сняв пиджак, насыпает в кофеварку порошок, Эмма смотрит на привычную ей обстановку, вспоминая, как пришла сюда поговорить о Генри и как королева предложила ей тот яблочный турновер. Словно угадав ее мысли, Регина оборачивается. На ее лице - застывшая маска страдания, такого неподдельного, что хочется зажмуриться. - Ты так и не сказала, откуда все это знаешь, - говорит она. Эмма молчит. - Ведь если ты ребенок Белоснежки, то ты не должна ничего знать. Кто же сказал тебе? Эмма раздумывает. Потом вспоминает, что все уже кончено. - Я отсюда, - отвечает она. - Я просто пришла из другого мира. Проникла через портал. - Портал? - Регина садится и закатывает рукава рубашки, обнажая смуглые руки. - Да, я попала сюда из будущего... Господи, как глупо и по-детски это звучит. - Я пришла из будущего, в котором Генри и другие жители Сторибрука были расколдованы. Я смогла снять Проклятие. И потом прошел еще год, и много всего... мы научились открывать порталы в будущее... - Ты умеешь это? Использовать магию? - пораженно спрашивает Регина. - Ах, ну да, Спасительница... - И... - Эмма тяжело вздыхает. - В каком-то смысле я виновата в том, что ты стала такой, какой стала... - Почему? - Я... спасла Мэрион. В нашем общем будущем я спасла Мэрион. - О какой Мэрион ты все время говоришь? Кофеварка издает писк, Регина встает и наливает кофе. Эмма почему-то вспоминает ее у костра. - О той, которую ты отдала на расправу черным рыцарям в лесу, помнишь? Плечи королевы судорожно дергаются. Затем она оборачивается, держа в руке две чашки. - Откуда ты это знаешь? Там не было никого... - Я была там, - безжалостно говорит Эмма. - И ты там была... ты в своей ... в другой версии... Регина открывает рот. - Мы прятались в лесу и все видели. - А я... почему я была там с тобой? Эмма берет чашку, греет замерзшие пальцы, затем переводит взгляд на королеву. - Потому что мы оказались в прошлом вместе. Мы... долго шлялись по прошлому... сначала по Зачарованному лесу, потом по Сторибруку 1983-го года... - Значит, это вы... Вы убили Грэма? - Ты, - припечатывает Эмма. - Ты убила Грэма. Ножом из магазина мистера Петерса, который я украла. И да, мы видели и Оуэна, и Белль. Лицо Регины неподвижно. Она не выглядит ни раскаивающейся, ни самодовольной. Она вообще не похожа ни на себя прошлую, ни на себя будущую. - А... где вы прятались все это время? - спрашивает она, глядя куда-то мимо Эммы. - В старом трейлере в лесу... С минуту они молча пьют кофе, который слишком крепкий и слишком горячий, и никому его не хочется, и поэтому Эмма решительно ставит чашку на стол. - Где я могу лечь? - спрашивает она. Королева вскидывает ресницы. - На диване в гостиной устроит? - Устроит. Уже отвернувшись к стене и вжавшись лицом в мягкую обивку дивана, Эмма ищет в себе слезы, которых нет, и тут слышит мягкие шаги по ковру. Мелькает шальная мысль, что сейчас ее ударят по голове, но Эмма отгоняет ее прочь. Ну, ударит, так даже лучше, меньше мучиться. - А что между нами было? - вдруг спрашивает тихий голос, который до боли напоминает тот, другой, любимый. Эмма оборачивается. Регина в брюках и рубашке, но босиком стоит у дивана, скрестив руки и глядя на нее сверху вниз. Эмма садится. - О чем ты? - спрашивает она, хотя прекрасно понимает, о чем речь. - Когда ты целовала меня в клубе, ты как будто... целовала не меня, а кого-то, кого давно хотела, - чуть запинаясь, объясняет Регина. Она не смущена и в глаза Эмме смотрит с легким осуждением, будто сам факт того, что ее посмели целовать с чувствами к другому человеку, оскорбляет ее. - Регина, - Эмма впервые называет ее по имени в этом мире. - Наш сын умирает, а ты хочешь выяснять отношения? Она сама не знает, зачем это говорит. Признаться этой Регине в чувствах к той, другой, канувшей в Лету, практически над трупом Генри - может, она еще сексом хочет заняться? Злоба, душившая Эмму все это время, яркой волной заливает глаза. - Не хочешь отвечать? - насмешливо спрашивает королева. - Боишься? - Ты чудовище! - Эмма идет напролом. - Тебе вообще все равно, что с ним, да? Регина поворачивается, собираясь уходить, но Эмма вдруг вскакивает с дивана, хватая ее за руку. - Почему ты так поступала с ним? - орет Эмма, сжимая руку королевы. - Почему не смогла полюбить его? Почему отталкивала и сделала из него бездушного говнюка?! - А ты бросила его! - кричит Регина, пытаясь вырвать руку из цепких пальцев Эммы. - И пока ты черт знает чем занималась, я меняла подгузники и учила его читать! Это все делала я! - И заодно научила его тому, что значит слово "трахаться" и "шлюха", да? Регине, наконец, удается вырвать руку, но ногти Эммы успевают проехаться по запястью. В отместку Регина размахивается и отвешивает Эмме оплеуху. Отшатнувшись от королевы, держась за щеку, Эмма сквозь боль и ярость смотрит на то, как женщина поворачивается, собираясь уйти. Опять, думает Эмма сквозь туман, опять она чувствует себя победительницей, опять уходит, причинив мне боль, опять изображает королеву замка. И ей становится все равно. Перед глазами мелькают страшные картины - Белль, умирающая у ее ног, Белль, кроткая и тихая девушка, больше всего на свете любившая книги, так и не расставшаяся с ошейником, которым ее приковали к стене, скорчившийся Оуэн, спрашивающий, где его папа, Грэм с ножом в спине, которая была исполосована кнутом ради забавы безумной королевы, Генри, буднично повествующий о том, что ему раздают подзатыльники... Генри, умирающий на кровати в больнице, опутанный проводами, слушающий только замирающий стук своего сердца и пиканье машин для поддержания жизни... И прямая спина выходящей Регины. - Стой! - кричит Эмма, срываясь с дивана. Она в три прыжка догоняет королеву, хватает ее за плечо и швыряет об стену. - Ты любишь доставлять другим боль? - Эмма расстегивает ремень на джинсах, вытаскивает его одним движением. - Любишь стегать других? О да, я тоже это знаю! Так, может, пора самой испытать на себе свое же лекарство? Она заносит руку с ремнем, намереваясь отхлестать Регину по лицу, рукам, по всему этому соблазнительному телу, так, чтобы не осталось живого места, так, чтобы никто никогда не захотел даже смотреть на нее, даже дотронуться, и случайно, перед тем, как опустить руку, она видит лицо королевы. Она не сопротивляется. Только сейчас до Эммы доходит, что Регина стоит молча, опустив руки и глаза, стоит не в позе жертвы, не в позе готовности к физической боли, а просто в позе того, кому безразлично, что с ним будет. И рука Эммы замирает. Она отшатывается от Регины, отступает на шаг назад, бросая ремень на пол. - Прости, - шепчет Эмма. Регина не двигается. Тихо идут часы. В доме темно, но где-то в полузакрытые глаза окон вползает рассвет. На кухне капает вода, и стоят две чашки недопитого кофе. Эмма поворачивается, собираясь выйти из этого страшного дома, убежать от этой женщины, которая никогда не будет понята ею до конца, из этого мира, от этого города, но в тот момент, когда ее нога делает шаг, раздается звонок. Звонит телефон Регины. ________________________________________________________________ В приемной по-прежнему пусто - видимо, в городе никто не болеет и не умирает. Город живет лихорадочной жизнью проклятых, но раны и болезни обходят его стороной - он нужен кому-то безжалостному целеньким, живым и бодрым. Вейл, который встречает их в холле, смотрит куда-то мимо, и почти не замечает Регины, входящей в его объятия, утыкающейся в плечо, судорожно дергающей за лацканы халата. Он смотрит на Эмму. Эмма проходит мимо них, затем останавливается, не решаясь сделать ни шага больше. Сзади сдавленно рыдает Регина. Потом Вейл мягко отстраняет ее и говорит - Эмма слышит это - "Иди к нему, Регина", мягко, но безжалостно. Тогда Регина, не обращая внимания на Эмму, проходит мимо, шатаясь, как пьяная, и Эмму вдруг охватывает чувство собственничества - это она его мать, она и должна увидеть его первым! Она, а не Регина! Но она опаздывает. Регина уже у палаты Генри. Точнее, комнаты, которая не стала его палатой. Эмма опускается на стул. Времени нет. Время было важно раньше, когда было живо что-то, ради чего стоило сражаться и умирать. Теперь времени нет. И она не знает, сколько прошло - час или минута, прежде чем Регина, прямая и стройная, на лице ни слезинки, в глазах пустота, выходит из палаты и, не замечая Эммы, выходит из коридора. Тогда Эмма заходит. _____________________________________________________________________ Первое, что она видит - белый цвет. Вокруг так много белого - постельное белье, стены, лицо мальчика, лежащего на кровати. Нет трубок, нет проводов. Он не обезображен, только левая сторона головы покрыта багровыми кровоподтеками. Руки, сложенные вдоль тела, неподвижны. Эмма уже видела подобное. Она уже стояла, оплакивая сына. Пусть не этого, пусть милого и доброго, пусть ее славного Генри, а не жестокое порождение черной души Регины, но все равно - это ее ребенок. И она приближается к кровати, берет безжизненную руку, гладит ее, словно ждет, что он проснется, смотрит на опущенные ресницы... - Прости меня, - шепчет она, касаясь непослушных волос на лбу. Регина так и не отвела его к парикмахеру. И она, Эмма, не отвела. Она могла бы сводить его и в салон, и в парк, покормить ленивых уток, и в детский центр развлечений, где он ни разу не был, она могла бы его научить играть в GTA, могла бы прочитать вместе с ним его книгу сказок, дополняя ее рассказами из собственной жизни. Она могла бы... Уже не сможет... Быстрая мысль мелькает в голове. Эмма наклоняется ко лбу мальчика. Неужели в тебе нет любви, Свон? Неужели ты не найдешь в себе любви к этому ребенку, к ТВОЕМУ ребенку? Она прикасается губами к его лбу, впервые за много лет произнося про себя молитву. Ничего. Радужная волна не раздвигает пространство, не озаряет все светом, не разгоняет мглу. Эмма плачет, вновь и вновь целуя холодный лоб. Тщетно. Проклятие не спадает. Она долго стоит у тела Генри, потом кладет его руку на одеяло, поправляет его, будто укрывая мальчика на ночь и выходит из палаты. Куда идти? Зачем идти? Возле автомата с кофе стоит тот самый санитар, автомат издает мерзкое бульканье, когда напиток льется в бумажный стаканчик. За стойкой регистрации дремлет девушка - последние часы смены. Эмма выходит на улицу, смотрит на солнце, еле видное из-за туч. И вдруг ее обдает свежестью. По городу катится волна. Эмма чувствует, как ее пронзает, будто бы на миг дыхание чего-то невинного коснулось тела. Она знает, что это, но как? На улице пусто, и Эмма все так же стоит, глядя вслед волне, когда двери домов открываются и из них начинают выходить люди. Они выходят, смотрят на мир как младенцы, смотрят на прояснившееся небо, друг на друга, потом кто-то начинает обнимать кого-то, кто-то – плакать, кто-то бежит. Начинается всеобщий хаос. Эмма пробирается через толпы людей, запрудивших мостовые, почти бежит, отталкивая прохожих, выбегает на Литчфилд, смотрит на противоположную сторону улицы, где из дверей участка то и дело выходят люди, ищет глазами, но не находит, и тогда пересекает дорогу, толкает дверь, не видя никого, поднимается на второй этаж и видит отца, который глухо рыдает, уронив голову на руки. - Папа, - говорит она, и Дэвид поднимает глаза, лицо, залитое слезами. Эмма подходит к нему, обнимает курчавую, жесткую голову руками, прижимает ее к груди, баюкает. ___________________________________________________________________________ Громкие крики отвлекают их, вырывают из оцепенения. Эмма оставляет отца, выглядывает в окно. На улице перед участком – толпа. Во главе ее – Вейл, который что-то кричит. Дэвид по-мужски, тыльной стороной ладони вытирает лицо и подходит к Эмме. - Там что-то нехорошее, - быстро взглянув на него, говорит Свон. Но мужчина уже пришел в себя. Он снова Принц, пусть слегка побитый жизнью, пусть давно уже не прекрасный, но все же монарх. Монарх тех, кому поздно раздавать приказы. - Я даже знаю что, - отвечает он и берет ее за руку.- Пошли. На улице уже около пятидесяти человек. Они вооружены какими-то палками, кто-то притащил биту, кто-то держит кухонный нож. Вейл видит Дэвида, отделяется от толпы горожан. - Что тут происходит? – спрашивает Нолан, глядя в сторону, чтобы Вейл не увидел его красные глаза. Наблюдая за ними двоими, Эмма почему-то задает себе вопрос – а какие отношения связывали их? - Мы идем к королеве, - говорит Вейл, раздувая ноздри. – Вы с нами? Эмма внутренне холодеет, хотя она ожидала этого. Но видеть, ЧТО сделают Вейл и остальные с Региной, ей не хочется. - Не надо, - вклинивается она. Вейл смотрит на нее, как будто не узнавая. - А вы вообще кто? – спрашивает он надменно. - Это моя дочь, Эмма, - отвечает Дэвид. – И я согласен с ней. Что бы ни сделала королева, это уже неважно. Убьете вы ее или нет, мы не вернем то, что у нас отняли… Вейл улыбается гаденькой улыбкой, изучая лицо Нолана, и Эмме вдруг становится не по себе. - Ну да, - протягивает доктор. – Ты-то ничего не потерял, да? Трахал ее во все дыры сколько хотел, владел всем городом, снимал тут пенки, да? Эмма не хочет это слушать. Она смотрит на отца, на его побледневшее лицо, на его сгорбившиеся плечи. Дэвид молчит, и Вейл презрительно сплевывает рядом с его ногой. - Ладно, не хочешь – не надо. А мы идем… И, обернувшись, он кричит толпе: - Убьем королеву! Люди взрываются торжествующими криками. - Подожжем ее! Вырвем сердце! Эмма видит, как толпа во главе с Вейлом идет по Литчфилд, потом поворачивается к отцу, трясет его за руку. - Дай ключи! - Ч...что? – Дэвид смотрит на нее пустыми, полными слез глазами. - Ключи от патрульной машины! Дай их мне! Дэвид не отвечает, и Эмма трясет его, уже не думая о его боли, о своей, о Сторибруке и Генри. Только о Регине. - Ты не понимаешь? Они убьют ее! Они ее убьют! Дай чертовы ключи! Он позволяет ей трясти себя, отцепить от ремня ключи и Эмма бежит к машине, оглядываясь и видя, что он так и стоит – большой и сильный мужчина с опущенными руками и залитым слезами лицом. Она заводит мотор, не пристегнувшись, не думая о правилах, выруливает на середину дороги, задев несколько припаркованных машин, несется по Литчфилд, сворачивает на Миффлин-стрит, видя все увеличивающуюся толпу, которая, потрясая своим импровизированным оружием, идет к особняку, яростно жмет на клаксон, пытаясь разогнать их, но они не поддаются: оборачиваясь, они осыпают ее проклятиями, бьют по машине битами и палками, и она прибавляет газу, пытаясь проехать сквозь эту обезумевшую массу людей, и наконец, ей удается, наехав на пару ног, обогнать их настолько, что, когда она подъезжает к белому дому, они все еще далеко. - Регина! – кричит Эмма, задыхаясь, вбегая во двор. - Регина! – она бежит по дорожке, подбегает к крыльцу, дергает дверь – не заперто. - Регина! – в доме тихо. Убежала? Уехала подальше? Но возле дома стоит Мерседес, и дверь не закрыта. И почему-то Эмма ЗНАЕТ - не убежала, не уехала. - Регина! – она бежит в кухню, отмечая так и не убранные чашки из-под кофе. Гостиная. Ее плед на диване. Ее ремень лежит на полу. - Регина! – она взбегает по ступенькам, перескочив третью, останавливается на площадке, держась за перила. В доме невероятно тихо. Так тихо, что она слышит шум крови в ушах. Она чувствует холодный пот на спине. Спальня Регины. Пусто. Кровать не застелена, и, кажется, кто-то метался на ней, комкая белье. Еще шаг. Комната Генри. И, еще не заходя, Эмма чувствует знакомый запах. Она издает подавленное рыдание, преждевременный звук ужаса, который накрывает ее, когда она видит Регину. Лежащую на кровати сына. Голова повернута в сторону открытого окна, рука свесилась с постели. На полу – револьвер. Тот самый, револьвер Грэма, который когда-то Эмма держала в руке… вчера… 28 лет назад… Аккуратная дырочка на виске. Белое лицо. Эмма подходит ближе, падает на колени рядом с кроватью. Белая рука, унизанная кольцами. Она не трогает ее, не прикасается, знает – она не Спасительница больше, она никого не спасет, пусть даже внутри ее бьются сотни, тысячи поцелуев истинной любви, которые больше никому не нужны. Эмма утыкается лбом в одеяло. Сзади – топот ног, голоса. Вбегают по лестнице, пачкая дорогие ковры грубыми ботинками. - Что за черт? – голос Вейла. И другие: - Что с ней? - Сука застрелилась! - Знала, что мы придем по ее голову! - Подожжем дом! - Да! Подожжем! - Эмма, - это Вейл. Он берет ее за плечо, она стряхивает его руку. – Тебе надо уходить. Они подожгут дом. Она не хочет уходить. Она не хочет оставлять ее тут. И вообще ничего не хочет, только чтобы ее оставили в покое. - Идем! – он тянет ее, она упирается, потом с размаху бьет наугад и попадает в лицо. Мужчина шипит от боли. - Ну и черт с тобой… Запах дыма. Треск. Они нашли бар, залили все виски и коньяком, подожгли книги, и теперь в считанные минуты огонь охватит дом, заполонит все вокруг, уничтожая память о Злой Королеве и ее адском пристанище. Эмма дышит в одеяло, стараясь не думать ни о чем, стараясь не вдыхать вонючий дым. Потом, подняв глаза, она несмело касается руки Регины. - Встань, - говорит она ей. – Мы уйдем, я вернусь в прошлое, я спасу тебя. Ты можешь измениться. Встань. Я люблю тебя. Но этого она не говорит. Дым вползает на второй этаж, касается ног, дышать становится все труднее. - Эмма! – громкий крик Дэвида несется по дому, разгоняя огонь, а отец уже подбегает к ней, хватает под мышки, тащит, не обращая внимания на то, что она упирается, сучит ногами, не отрывая взгляда от неподвижного тела. - Надо уходить, - повторяет Дэвид, стаскивая ее вниз, а потом и вовсе берет на плечо, один в густом дыму, перепрыгивая через огонь, кашляя, задыхаясь, он выбрасывает ее в дверь, сам выползает следом, к ногам толпы, которая, отойдя, наблюдает, как огонь пожирает особняк. Эмма кашляет так, словно у нее больше нет легких, дым удушливой змеей охватывает горло, она чувствует, как кружится голова, как глаза застилает чернота и, слыша торжествующие крики, царапая ногтями каменную дорожку Регины, она проваливается в небытие.