Деревенские страшилки, или Сказки у костра

      Ленка уже минут сорок прихорашивалась у зеркала, наводя марафет и замазывая прыщ на носу, так некстати вылезший за день до юбилея: Константину Сергеевичу, уважаемому учителю и бывшему директору единственной в деревне школы, сегодня исполнялось шестьдесят пять лет, и заслуженный уход на пенсию, и знаменательную дату было решено отпраздновать в один день. По такому случаю, приглашение получила добрая половина населения Боголюбовки, поскольку почти все были либо его бывшими учениками, либо просто братьями-сватьями. Оказия на симпатичном носике моей сестрицы, по моему мнению, не была уж такой косметической катастрофой, чтобы разглядывать её через лупу, но именно этим она сейчас и занималась. Накладывая очередной слой макияжа, Ленка ругала ненавистное проявление переходного возраста, будто прыщ одумается и переместится в менее заметное место.       Большая открытка с золочёными цифрами лежала не подписанная на столе, и, вздохнув, я отложил в сторону наушники, думая над текстом поздравления. Старательно выводя корявым почерком левой руки пожелания здоровья и долгих лет, думал о том, что у Ленки получилось бы лучше, с её завитушками на каждой букве. Но она была так увлечена, что мне пришлось ей напомнить о времени и, всучив в руки букет пионов, вытолкать из дома, попутно напяливая второй кроссовок. Их я сегодня тщательно вымыл, не пропустив подошвы с налипшим навозом с грядки Щекочихи, пожертвовав любимой зубной щёткой.       Пекло на улице нещадно, но холод от воспоминаний чердака дома Ивановых пробежался по вспотевшему затылку, заставляя передёрнуться, как от ведра ледяной воды. Я уже три дня просидел дома, изредка выглядывая в окошко из-за задёрнутой шторки, нервно реагируя на каждый скрип калитки. Сколько я не пытался убедить себя в том, что не увижу там Щекочиху с моей фотографией и спицей в руках, но нечто, называемое интуицией, продолжало нашёптывать мне на ухо, что всё, чего я боюсь, вот-вот должно случиться.       Отвлёк меня от размышлений о бесовской сущности Щекочихи лежащий на лавочке планшетник, который Ленка использовала как книгу и бросала везде и всюду. Недешёвое устройство бесхозно валялось, как какой-нибудь коробок спичек, и, взяв его в руки, я чуть не выронил, когда обжигающе-холодный пластиковый корпус коснулся запястья. По всем законам физики и жаркого июльского дня, он таковым быть не должен, а после того, как экран покрылся налётом инея, я сполз на лавочку, наблюдая на стеклянной поверхности появляющиеся символы: кто-то невидимый тонким пальчиком выводил одну за другой буквы, образуя слово «ЧАС», прерываясь после буквы «С» на прямую линию. Внезапный порыв ветра превратил морозное полотно в стекающие капли воды, и тихий всхлип растворился в воздухе.

***

      Столы были накрыты под раскидистой вишней, в тени которой жара не так чувствовалась, а тарелки с салатами не засиживались мухами. Мы с Ленкой пришли последними, поскольку ей пришлось развернуться на половине пути и проверить, не случилось ли чего с заблудившимся братцем. Застала она меня бледного и слегка спятившего.       - Лен, закрой окошки в доме, а то что-то ветер поднялся. – Почему-то в этот момент меня беспокоил именно он.       - Ты чего, Ромка? Какой ветер? Штиль, вон, на улице - даже листочек не шелохнётся. Или ты уже к самогонке бабушкиной приложился? – Ленка нагнулась пониже, чтобы принюхаться. – Там она заждалась нас, наверное. – Бабулька наша ушла ещё поутру помочь со стряпнёй супруге Константина Сергеевича, и упоминание о ней помогло мне вернуться к действительности. Надежда на бабу Маню забрезжила, как свет в конце тоннеля. Она всегда знала к кому пойти со сглазом, ячменём и недержанием, и от моей напасти что-нибудь да найдётся: я уже был уверен в том, что крыша у меня поехала, и даже как-то успокоился, только ощущение постороннего присутствия не отпускало и холодного дыхания в спину, что я списал на симптомы помешательства. Или помутнения? Короче, хрен его знает: я же не психиатр, а агроном. Не состоявшийся, правда.       Почин уже был положен, и начатая бутылка шампанского отставлена в сторону, а на замену вынесли бутылки с алкоголем покрепче. Сели мы между Женькой и Колькой, которые, завидев нас ещё с улицы, замахали руками, приглашая занять «забронированные» места. Букет пионов был вручен имениннику, а текст открытки зачитывался вслух под всеобщий перезвон хрустальных рюмок. Её я вручил раскрасневшемуся Константину Сергеевичу, слегка «подвиснув» после того, как он её забрал из моих рук, как будто ожидая, что он мне сейчас скажет: «Молодец. Садись, пятёрка тебе, Хомутов». Раньше бы я смутился и, отшутившись, постарался пару часов не обращать на себя внимания, а сейчас - ничего, уживался с самодиагнозом, прикидывая, каков размер пенсии у шизофреников.       Портить юбилей уважаемому человеку приступом буйства мне совсем не хотелось, поэтому я спёр со стола бутылку минералки и поставил под ноги, иногда подливая в рюмку чистой водички, морщась после каждой, с фразой «Хороша, зараза!». Ленка уже во всю трындела с подружкой, не замечая, что ей подали ложки, и, когда я свалил высокий фужер, потянувшись за ними, меня совсем приняли за своего. Воткнув прибор в центр тарелки с «селёдкой под шубой», безжалостно уничтожая творение в виде майонезной сеточки сверху, я начал пялиться по сторонам, наблюдая знакомые лица. Женщина с «химией» на коротких рыжих волосах - Вера Сергеевна, моя бывшая учительница биологии, наводившая страх своим строгим нравом, сейчас громко смеялась над пошлым анекдотом, рассказанным Колькой. На её уроках никто не сидел на первых партах, поскольку при отчитывании класса за плохое поведение она имела обыкновение брызгаться слюной, и радиус поражения мог достигать пары метров. После выхода на пенсию психика Веры Сергеевны стабилизировалась, и она взялась за выращивание цветов, успешно толкая свои хризантемы в городе за неплохие деньги, только огорчаясь, что талант к предпринимательству у неё проснулся в столь преклонном возрасте.                   Отвлекло меня от созерцания всеобщего веселья девчачье хихиканье сидящих рядом Ленки и её подружки. В ней я только сейчас узнал Веронику, пухлощёкую девчушку, с которой Ленка дружила уже давно. Вероника была всего на год старше Ленки, но выглядела значительно взрослее в короткой джинсовой юбчонке и блузке с глубоким вырезом, лишь частично скрывающей пышную грудь. Завтра её наряд обязательно обсудит вся деревня, а сейчас она наливала шампанское в Ленкин стакан, пряча запретную процедуру под столом с длинной скатертью. От бабы Мани сие непотребство скрыть было невозможно, и она погрозила пальцем, успевшим приложиться к игристому девчонкам.       Звук баяна влился в шум празднества задорной мелодией, и появление нового гостя было принято всеобщими аплодисментами. Саша Графов, народный артист РСФСР, как он сам себя называл, многозначительно касаясь кармана, где лежала некая корочка, в развёрнутом виде которую никто не видел, был завсегдатаем всех деревенских гулянок, тамадой и балагуром, что совершенно не соответствовало его зрелому возрасту. Опрокинув с порога сто грамм, по требованию гуляющих затянул «А белый лебедь на пруду…», и некоторые пары уже вытаптывали петуньи на газоне Константина Сергеевича, пытаясь подстроиться под нескладный ритм, пока ещё трезвого Графова. В промежутках между словами он успевал закусить поданной с вилки Веры Сергеевны селёдкой и пожать все протянутые руки. Когда его отпускало и артист начинал чахнуть, замедляя темп мелодии, то засунутый в нагрудный кармашек чирик исправлял положение, и меха видавшего виды баяна расправлялись с новой силой, поддерживая орущего Сашу. Всю эту вакханалию нарушил проливной дождь, и часть гостей, распрощавшись с именинником, разошлась, а остальные зашли в дом продолжить задушевные разговоры и допить оставшееся. Константин Сергеевич шумно сморкался в клетчатый носовой платок, жалуясь моей бабульке на то, что учеников в школе всё меньше, и если в следующем году ещё кто-нибудь уедет, то областная комиссия примет решение о её закрытии. Мне, будучи на другой волне, уже становилось скучно выслушивать пьяные речи и делать вид, что я всё тот же Ромка, как в дом зашла Щекочиха, перешагивая узкий порожек остроносой туфелькой. По началу меня дёрнуло, но она смотрелась совсем уж безобидно в ситцевом платье в горошек и гладко зачёсанными волосами на прямой пробор. Все смолкли, переглядываясь между собой, но так и не разобрались, кто её пригласил. Нетрезвая компания быстро опомнилась и, поставив гостье чистую тарелку и приборы, усадила за стол. Принесла она маленький свёрток и букет пышных роз, на фоне которого наши вялые пионы смотрелись не очень. Щекочиха периодически поглядывала в мою сторону, улыбаясь собеседнику и поднося чарку к полным губам. Только сколько не ряди ведьму, ведьмой она и останется.       На тумбочке, рядом с хрустальной вазой, стоял круглый аквариум, где сомик гонял мальков, а сейчас от перенаселённой ёмкости несло запахом гниения, и пара гупёшек всплыла в мутной воде брюшком кверху. Такая мелочь, как пара сдохших рыбок, никого не волновала, а для меня, и так имеющего желание бежать без оглядки, было последней каплей. Думал я не о себе, а о сестре и бабушке, которых вынудил уйти, притворившись изрядно захмелевшим и опрокинув стул для убедительности. Нашего ухода почти никто не заметил, и я, убедившись, что Ленка и баба Маня уже повернули на улочку, пошёл обуваться. Шнурки никак не хотели складываться бантиком, и я просто засунул в кроссовки ноги, смяв задники.       - Ромочка, только ты не потеряй чего, – от голоса за спиной я чуть не подпрыгнул, и стоящая сзади меня женщина поправила кусочек бумаги, торчащий из заднего кармана джинсов. На пожелтевшем уголке фотокарточки виднелось дуло танка, на котором дядя Вася с триумфом въехал в Берлин в сорок пятом, и которую я забрал с чердака её дома. И почему в первую нашу встречу я не заметил, что один глаз у неё зелёный?       Сюрпризы на сегодня не закончились, но на этот раз он был приятный. Трёхцветный окрас своего кота я мог различить даже в полутьме: котяра встретил меня на пороге, держа в зубах кусок ткани. Тимоха ластился и тёрся об ноги рваным ухом, будто принёс знатную добычу и просит признательности. При ближайшем рассмотрении это оказался пустой пластиковый пакет для мусора синего цвета.       - Где тебя носило, дружище? – Кот громко мурлыкал и тулил голову с заскорузлыми болячками в подставленную ладонь. – Я беспокоился о тебе, морда. – И Тимоха с неохотой разжал челюсти, отпуская пакет и позволяя осмотреть сломанный хвост. Некогда пушистая кисточка облезла, и крючковатый кончик уже сросся, так что смысла править его, больше не было.       - Ты зачем его припёр? – Он, конечно, не смог бы мне ответить, хоть и было что. И опять порыв ветра, только более щадящий, не слепящий пылью и мусором в глаза, подтвердил догадку.

***

      Уехать и оставить родных без защиты я не мог, и хоть как-то обосновать свои страхи - тоже, поэтому просто пошёл спать, нырнув в свежевыстиранные простыни, не прогоняя кота, который мирно обвил мою голову наподобие шапки-ушанки, прижимаясь тёплым пузом к темечку, оберегая сон. Утро было принято мной без особого энтузиазма, поскольку мозг со вчерашнего вечера помнил, что необходимо что-то делать, иначе… Иначе всё изменится и всему привычному и родному больше не будет места в деревне. Откуда я это узнал? Понятия не имею: может, кот чего намурлыкал за ночь.       Планшет лежал на краю кровати, хотя в доме он бывал только с моей подачи, когда я забирал брошенную вещь домой. Взяв в руки чудо японской технологии, которое сегодня меня ничем не удивило, я покрутил его в руках, детально осматривая. В целом, планшет был абсолютно исправен, не представляя из себя ничего, что имело бы связь с потусторонним, пока я не догадался на него дыхнуть: запотевшее стекло совершенно ясно обозначило слово, которое в последний раз оставалось недописанным. В мягко очерченных буквах я прочёл «ЧАСЫ» и уже думал, куда меня заведёт это открытие.