Деревенские страшилки, или Сказки у костра

Я силюсь оторваться от земли, но тяжёлое тело крепко держит свободный разум. Летать во сне я перестал ещё в раннем детстве, но сейчас тонкая нить оборвалась, отпуская душу. Крыши домов, по которым я легко ступаю, больше мне не опора, и я взмываю вверх, ощущая себя куском сахарной ваты розового цвета. Лоскутное одеяло из полей и пролесков становится всё дальше и дальше, а вселенский холод заставляет продрогнуть заблудившуюся искорку и сжаться от оглушающего одиночества. Рядом рождается новая звезда, ослепляя яркой вспышкой, но здесь жизни нет, и я вспоминаю, что меня где-то ждут. Сейчас я серый стриж, только сам по себе, лечу, расправив крылья, поддавшись ветру. С высоты моего полёта видно всё, и я, поймав тёплый поток, плавно спускаюсь. Прижав к пустой груди скрюченные лапки, стриж падает камнем на землю: теперь мы оба свободны друг от друга. Мы свободны от всего. Земля отдаёт дневное тепло исходящими от неё волнами с запахом скошенной травы и луговых цветов. Жужжание диких пчёл вдалеке, что сбились в один гудящий рой - словно последний аккорд уходящего дня. Они перенесут на крошечных тельцах частицы пыльцы и капли нектара, и великое множество этих насекомых создадут из такой малости мёд с запахом разнотравья. Время смены дня и ночи, когда замершая где-то посередине природа томно нежится в последних лучах заходящего солнца, готовясь принять вечернюю прохладу. В высокой траве свил гнездо соловей, и сейчас пятеро дрожащих желторотиков тянутся к матери. Я слышу их требовательный писк. Я вижу, как большой зелёный кузнечик трёт задними лапками, издавая стрекот, повиснув на прогнувшемся стебле. Тяжелая капля лениво переползла зазубренный край травинки и, отделившись от неё, сорвалась на лист лопуха, рассыпаясь по ворсистой поверхности множеством искрящихся бриллиантов. Я здесь только наблюдатель и не могу потревожить тишину этого места. Звуки и ароматы опьяняют и укутывают, словно в тончайшую шаль из ощущений покоя и умиротворения. Веточка мать-и-мачехи у неё за ушком и крохотные сиреневые лепестки в волосах. Она улыбается, глядя мне в глаза, и я замечаю несколько веснушек на самом кончике носа, и то, что краешки её ресниц выгорели, от чего кажутся рыжеватыми. В её глазах пляшет чертовщинка, смешанная с задором, когда я чувствую тепло её дыхания. Она лежит напротив меня, подперев острый подбородок руками и болтая босыми ножками. Розовые пятки, маленькие ступни, переходящие в тонкие щиколотки с кожей цвета топленого молока: она будто и не по земле ходит. В корзине куски замшелой коры, охапки трав и короткий нож со следами пахучего сока. Точно такой же и под короткой кромкой ноготков, и ни вода, ни мыло не смоют его. Она достаёт с самого дна берестяной корзины кусок древесного гриба фиолетового на срезе и, отломив пористый кусочек, протягивает мне, улыбаясь. Вкус похож на сушеное яблоко, только с более терпкими нотками, и я удивлённо морщу нос. Она запрокидывает голову, и от заливистого смеха её глаза наполняются слезами. Тыльной стороной ладони я чувствую атласную нежность её груди, когда она чуть коснулась меня, приблизившись. Колосок в её зубах щекочет мне щёку и приятно колется, и я прикрыл глаза, вдыхая аромат её тела. С шуршанием колос падает, выронив зерно, но я успеваю его поймать и, подняв голову, встречаю мягкие губы. Она дарит мне их нежную припухлость и маленький бугорок на верхней губе. Длинные волосы на ощупь прохладные и, словно водопад, струящийся по изгибам спины и бёдер, ласкают моё запястье. Сквозь тонкую ткань её платья я чувствую манящее тепло, и руки сами находят тяжёлую грудь. Затвердевшие соски скользят у меня между пальцев, когда округлость послушно ложится в ладонь. Маленькие бисеринки выступили на коже, и синяя жилка на её шее запульсировала всё быстрее и быстрее, пока мои руки скользили по крутым бёдрам. Прильнувшее тело греет душу и исцеляет раны с каждым её стоном. Пальцы находят влажное лоно, и она подаётся мне навстречу, задыхаясь. Эта женщина создана для любви и материнства, и я скользнул в неё, чувствуя, как она желает, чтобы её наполнили, одарили страстью. Будоражащий запах двух тел и зыбкая гармония начинают таять, и женщина, которой я минуту назад овладел, отдаляется от меня, протягивая руки и беззвучно вопрошая. Её забирают от меня извивающиеся щупальца призрачного нечто, и теперь нас разделяет стеклянная стена. Преграду не разбить, и ни один звук не достигает моего слуха. Она осталась на поляне, где её будут клеймить позором: множество живых, но безликих людей смотрят на то, как платье разорвано по пояс, и чья-то рука срывает нательный крестик, оставляя алую борозду на нежной шее. Она кричит, не чувствуя боли, и стремится туда, где уже полыхает пожар, и где сейчас умирает её сын. Цепкие руки безликих держат её, и в их холодных глазах только бесконечная бездна. Её отпустят после того, как пламя насытится останками её дома, и женщина кинется на пепелище, забирая холодное тело ребёнка, и унесёт его в глухую чащу. Нож вонзается в мягкую, плодородную почву, изредка лязгая о края мелких камушков. Острое лезвие рассекает спутанные корни и растирает ладони в кровь. Могила должна быть глубокой, чтобы лесной зверь не потревожил покой сына. Она на какое-то время останавливается, чтобы задушить подступающие рыдания, и продолжает копать, копать… Уже достаточно, и крохотное тело погружается в колыбель, устланную мягкой листвой, и в последний момент она думает лечь рядом, но ей там мало места. И не время пока. Чернота подступает со всех сторон, въедаясь в истерзанную душу: ей уже не отмыться от неё и не справиться в одиночку. Женщина резко оборачивается ко мне, и побелевшая прядь взметнулась, опустившись на обнажённое плечо. Она меня о чём-то просит, но я не могу разобрать. «Что ты хочешь? Я не слышу, я не понимаю тебя!» - я стараюсь прочесть по губам слова, но ничего не выходит. Она в отчаяньи закрыла глаза и опустила лицо в грязные ладони. «Прошу тебя! Прошу-у-у тебя!» - я захожусь в крике, прижимаясь к холодному стеклу лбом. Мрак укрыл её с головой, и я больше ничего не вижу. В моей прозрачной камере - напротив - зажглись как будто сотни прожекторов, оставляя меня в центре пустой комнаты. Нечто ждёт и наблюдает за мной.

***

Не слушайте тех, кто говорит, что во сне умирать легко: это страшно, уж поверьте мне. Ленка не докричалась до бабы Мани и растолкала меня сама, когда мои губы уже начали синеть. Я и не знал, что она такая сильная: щека вспыхнула от резких пощёчин. Заплаканная девчонка сидела рядом и смотрела на меня как на привидение. - Ром, ты честно-пречестно, не дышал… - и она кинулась мне на шею, заливаясь слезами. Я хотел её приобнять, но рука по обыкновению повисла. - Мы ведь не скажем бабушке? – охрипший голос проскрежетал, и я не узнал себя. Горло саднило, и жутко хотелось пить. Я склонился над тарелкой с застывшей кашей и сосредоточил взгляд на одном тёмном зёрнышке. Заварник с чаем уже опустел, и я попросил сестру налить мне воды. Еда имела привкус горечи, а вода, казалось, отдавала тиной, но я зажмурился и выпил всё до дна, чтобы хоть как-то унять назойливое першение. И зачем я вернулся? Ведь на поляне мне было так хорошо. Всё же что-то от меня требовалось и, судя по всему, времени почти не оставалось. Я приду к ней на поклон, и пусть она изольёт на меня всю свою горечь без остатка. И если понадобится, то пусть мучает меня, пусть видит во мне всех тех, кто не ведал, что творит: я не буду цепляться за свою жизнь и уйду без сожаления. Ленка немного успокоилась и пошла к Константину Сергеевичу, чтобы попросить фельдшера приехать к нам. Я бессовестно воспользовался её отсутствием и, засунув ноги в старые тапочки, поплёлся туда, где был нужен. Она навещала сына, и могилку я нашёл почти сразу. Холмик разместился под тихой кроной старого дуба, коих в нашем лесу почти не осталось. Солнечный день, щебечущие птахи, а в голове бьётся одна мысль: «Что ты хочешь? Я тебя не понимаю!». Никто мне не ответил, и, тяжело опустившись рядом с увядшим букетом, я закрыл глаза, прислушиваясь к шуму ветра. Один тапочек потерялся где-то в пути, а второй я закинул в кусты и побрёл по протоптанной дорожке. Вход я не заметил, и если бы не характерные для лап с острыми когтями следы, то прошёл бы мимо. Её жилище. Её дом. Логово заросло мхом, и часть лаза закрывал белый камень с зализанным краем: она часто присаживалась на него, и поверхность местами блестела как полированная. Я присел на удобный выступ и посмотрел вокруг ЕЁ глазами. Злобные птицы не хотели мне выклевать глаза, пауки не плели свои сети, и вокруг был просто лес, где она нашла приют. Страшно ли мне было заходить внутрь? Вовсе нет, потому что я догадывался, что найду там. Чем дальше я продвигался, тем созвучней с моими ощущениями становилась её жизнь, проведённая тут. Она не сразу стала Щекочихой, она превратилась в чудовище постепенно. Вначале, когда землянка была совсем крохотной, она даже старалась создать подобие уюта. В небольшом углублении стояли в рядок глиняные горшочки, горлышко которых было перемотано берестой, связки трав для запаха, к которому она привыкла. Очаг, что согревал её в холод, был полон углей и выглядел заброшено. Как давно тепло ей стало не нужно? Следующая «комната» появилась здесь спонтанно, когда она в бессильной ярости царапала земляную стену своего жилища, и со временем ход увеличился и превратился в ещё одну пещеру. Именно здесь я их и нашёл. «Дитя» лежало навзничь в единственном углу землянки. Без кормилицы ему оставалось совсем недолго, и грудная клетка с сухим рельефом тонких костей вздымалась лишь изредка, когда лёгкие расправлялись, а воздух с тихим свистом втягивался сквозь стиснутые клыки. Серая кожа на раздувшемся животе была натянута как на барабане: явные признаки голода. Я видел его совсем близко, так близко, что собственное отражение в грязно-зелёных глазах казалось зеркальным. Вертикальная щель кожистого века приоткрыла сузившийся зрачок, и конечности существа дёрнулись, а пасть приоткрылась. Даже если бы он смог подняться, то моих сил хватило бы для того, чтобы раздавить тварь. Она умерла не сразу, и на сгибе локтя были видны отметины от укусов: чадо ещё какое-то время тянуло из неё остатки угасающей жизни, пока сердце Василины не остановилось. Самая большая рана была на шее, и рваные края она пыталась перевязать платком: тряпка с бурыми пятнами валялась рядом и до сих пор хранила очертания тонкой шеи. Я уверен, что она могла себя защитить, но просто не захотела. Я перевернул окоченевшее тело и заметил на плече след от глубокого поцелуя. Если я вам расскажу, что плакал, то вы ведь не станете меня жалеть? Да, я плакал; долго, надрывно, пока уже в моём теле не осталось ни капли влаги и душа не оказалась вывернутой наизнанку. Я не знаю, кого я оплакивал больше: её, себя или тех, кого нашёл в трёх пакетах. В простых пакетах для мусора. Синего цвета. Возможно, мне надо было принести их сюда не сразу, но я бы уже не смог проделать этот путь дважды. Она легла мне в руки так, что я даже не сразу понял, что несу бездыханный труп. Истерзанное запястье с тёмными пятами легло мне на шею словно лаская, и я споткнулся присев на одно колено, когда холодная кожа коснулась меня. Один пакет выпал и, мягко ударившись о землю, лёг мне под ноги. Я извинился вслух и взял его в зубы, стараясь не замечать запаха. Я понял, что их там было несколько, когда тонкий целлофан обрисовал контуры головок и сжатых кулачков, крохотных размеров. Я давился и терпел из последних сил, пока не показался холмик с увядшими цветами. Теперь могилок было три: я не смог упокоить маленькие тельца с ней вместе, но и по отдельности тоже было нельзя. Если вы захотите навестить тех, кого кроме меня и вспомнить некому, то найти их можно между старым дубом и клёном, ровно вдоль границы молодой поросли ельника. Тихо тут теперь, и уже не страшно.

***

Ваньку я сдал Ниночке лично в руки, и с тех пор его необычные способности никак себя не проявляли. Только изредка, когда особенно сильно мать наругает сына за шалость, взметнётся пыль к потолку, да и осядет. Подруга детства позже расскажет мне, что когда он был совсем крохой, то полез в ведро с кипятильником, и тряхануло малыша так, что он потом ещё долго заикался. Всё прошло само собой, и коробки с микстурами, и листочки-пачечки с таблетками надолго забудутся. Зимой, когда они переедут в Боголюбовку, на маленьких окошках их дома будут самые причудливые узоры, большей частью похожие на белых кроликов. Мишка перетащит к ним во двор всё своё пушистое хозяйство и даже заведёт голубей на чердаке, пока Ниночка будет налаживать свою личную жизнь. Сойдутся они с Колькой, но быстро расстанутся. Знать не судьба, бывает так у людей, главное, что не в обиде они друг на друга остались. Как-то всё пошло привычным руслом размеренной деревенской жизни, без всяких странностей. Признаюсь честно: я заскучал, почувствовав, что больше мне здесь делать нечего. Вещей оказалось больше, чем я привозил, и баба Маня одолжила мне большую сумку, куда заботливо уложила разные банки с вареньями-соленьями и ещё связку сушеных опят сверху. Отъезд я откладывал долго, но после того, как я встретил возле Сельпо Шурика, то пришлось малость поторопиться. Его Беха распугала всех коров в окрестности, но зато явно привлекала к себе внимание дребезжащими колонками и новой наклейкой на заднем стекле. Повестка пришла совсем неожиданно, и я явился к Вениамину Алексеевичу в строго назначенное время. Вероника сидела в душном кабинете опорного пункта и перебирала пальчиками край батистового платочка. Животик аккуратно округлился, и она не от кого уже не могла спрятать будущее дитя. - Роман Александрович, - начал Венька, изучив скудный материал, - Вероника Анатольевна опровергает ваши слова и утверждает, что ни в какой связи с Брагиным Александром не состояла, а к Щёкотовой Василине Петровне приходила с целью побеседовать. – Как долго, интересно, он заучивал свою речь? Висяки не любит ни один мент, даже если он простой участковый. Но Вениамин был свой и Вероничку знал точно так же, как и я - с самого детства. Выслушивая длинную нотацию о возможных последствиях ложного доноса, я поглядывал на зардевшуюся девушку и нисколько не переживал за то, чем меня пугал пузатый. На том мы и разошлись: Вероника домой, а я, ответив Веньке взглядом, после которого он даже не смог со мной вежливо попрощаться, покинул казённые стены, пропахшие жареной колбасой. «Я - не я, и хата не моя», - обнимал бледную Веронику, стиснув хрупкое плечико. А девчонка всё же не оплошала: отвесила ехидной морде залётного такую затрещину, что у того аж скула хрустнула. Я покатился, присвистнув, а Шурик уже направился в мою сторону, явно рассчитывая на поддержку двух друганов, что вылезли с заднего сидения развалюхи. - Ты чё? – попёр он на меня, как петух. Красное пятно на его щеке мне послужило мишенью, и я врезал ему хорошенько, сместив удар немного в сторону. У него сломанная переносица, а у меня две фаланги на левой руке. Зато сколько удовольствия, и всё это под окном Вениамина Александровича. - Сука, ты, – сплюнул я наземь после того, как Шурик закрыл лицо руками и протяжно завыл, а его дружаня расквасил мне губу. Женька с Колькой подъехали на тарахтящей моторошке, и гопота ломанулась врассыпную. Никого я не звал, естественно, просто так карта легла, что им тоже в Сельпо понадобилось. Ни тебе слов прощания и признательности, и я запрыгнул в УАЗ под парами и отбыл в тесную квартирку на окраине города. Я буду ещё долго вспоминать, одолеваемый щемящей тоской, домик с белёной печкой, пироги бабы Мани и сестру Леночку. Всё так же буду слоняться по пустой квартире в одном тапочке и собирать голой пяткой колючие крошки. Дихлофос опять отравит всё пространство, но только не тараканов, которые за прошедшее без меня время одичают и научатся подъедать обойный клей из начатой пачки. «Василина, мож, есть у тебя средство против этой гадости, а? Молчишь, милая. Видать хорошо тебе, промеж старым дубом и клёном».