Puppeteer

Еще один камень ударился о переливающуюся на солнце гладь воды, нарушая ее структуру и оставляя за собой круги различных диаметров. Я сидел на берегу озера и бездумно всматривался в пустоту, периодически поглядывая на мозолящий глаза огромный мост, растянувшийся на несколько тысяч миль. Пение птиц наполняло момент одиночества хоть каким-то смыслом. Зажимая сигарету меж зубами, я продолжал бросать гальку в воду — это напоминало мне о детстве, когда отец впервые привел меня на пристань и показал высший класс по рыболовству; а я неуклюже хватался за удочку и терял всю наживку. Так я и забросил это занятие, ни разу больше не взявшись за ловлю рыбы. Быть может, это и послужило началом глобальных размолвок с отцом, перечеркнувших наши доверительные с ним отношения окончательно. Перед ногами были разбросаны клочки бумаги — ими шелестел ветер, подбрасывая на пару дюймов от земли, а затем вновь предавая их объятьям тины и ила. «Сынок, тебя приняли, тебя приняли, ты представляешь? Я не удержалась и открыла письмо!» — кричала мама, размахивая руками в тот день, который, по сути, должен был изменить мою жизнь. Помню, глаза ее блестели от слез счастья, когда она дрожащими руками передала распечатанный конверт мне. Мичиганский университет, факультет журналистики — и мои губы расплылись в улыбке. Крепко сжимая в руках чемодан, я затушил окурок, втоптав его в песок мыском, и помахал маме, стоявшей на крыльце и лихорадочно прячущей в кулаке шелковый носовой платок. И я уехал. Новые границы мира открылись передо мной в два счета, как только трап самолета опустился в штате Мичиган. «Не забывай, я горжусь тобой, сын» — звучали тогда напутствующие фразы матери в голове, пока я получал свой багаж и вновь дымил в заправочном кафе, перебиваясь гамбургером и колой. Окурок полетел наземь, я вздохнул и закрыл лицо ладонями, перебирая в голове мысли о предстоящей поездке. Серьезный настрой, и назад я не отступлю. Через день мне сулит удача (надеюсь), и Коннектикут встретит меня с прежним теплом и родным дыханием. Ветер путался в волосах, птицы не смолкали, рассаживаясь на деревьях и исполняя только им понятный гимн. Они свободны. Крылья способны унести их хрупкие тела куда угодно, их приютит любой город, будь он застелен снежным покрывалом, или же одурманен знойным солнцем пустыни. Неуверенными шажками кто-то подкрался ко мне сзади и плюхнулся рядом, приобняв за плечи и ободряюще потрепав по волосам. Запах травки выдал его с потрохами. «Я тебя обыскался, Фрэнки, надо было сразу идти сюда» — звонкий голос Дэмиена нарушил все таинство утренней озерной тишины. Он всегда знал, что я торчу на этом берегу большую часть свободного времени; так что когда в очередной раз я не пошел на лекцию по истории литературы, друг не растерялся и легко меня отыскал. Буду скучать исключительно по этому человеку, который мог явиться ко мне в комнату в три часа ночи и попросить сыграть песню битлов про головокружительную мисс Лиззи[1], а потом вылезти в окно и помчаться наперегонки с ветром невесть куда и, к слову, в адекватном состоянии прийти с утра на семинар по культуре речи. — Знаешь, я все думаю, правильно ли поступаю, — почесав затылок, говорю я другу; тот уставился на разорванное письмо и перекатил самокрутку в уголок губ, — и вообще, нормально ли вот так послать к чертям два года студенческой жизни и смотаться обратно домой, — поразмыслив, я повернулся к Дэмиену и стащил его травяную смесь; затянулся и медленно выдохнул, откидывая голову назад. — Если задумываться о том, что правильно, а что неправильно, так и состаришься, не познав истину жизни, — грубоватый голос друга имел свойство успокаивающе действовать на меня. Дэмиен был большим поклонником американской прозы и в частности Генри Миллера[2], любил пофилософствовать, слыл мастером цитирования целых отрывков из любимых произведений. «Дэмиен Адамсон, позволь представиться. Со мной никогда не соскучишься. Не хочешь вина?» — навсегда запомнил первую секунду нашего знакомства, как он вальяжно расселся на широком подоконнике в коридоре общежития и протянул мне бутылку хереса. — Я считаю, ты должен сделать то, что задумал. Езжай в свой город, отдохни, лето же как-никак, а там видно будет, может, вернешься в университет, а может, еще куда-нибудь поступишь. Дело житейское же, друг, — Адамсон выхватил из моих губ принадлежащую ему чудодейственную траву и лег на спину, подложив руки под голову. Последовав его примеру, я откинулся назад и примостился рядом. Мы соприкасались друг с другом оголенной кожей, проглядывающей сквозь закатанные рукава рубашек, и это был такой родной жест — всегда считал его своим братом. Никогда не знаешь, когда встретишь своего брата, в раннем детстве, или же в престарелом возрасте, когда еле-еле будешь пережевывать кашу вставной челюстью, но я нашел его пару лет назад, приехав в чужой город, не имея ничего за плечами, кроме злосчастного чемодана и пачки Мальборо в кармане потертых джинсов. — Ты прав, Дэм, — согласился я и закрыл глаза. — Мама обрадуется моему возвращению, только вот ее не осчастливит тот факт, что я бросил учебу. — И? Главное, что этот факт осчастливит тебя, — друг вытащил самокрутку изо рта, выпуская кольцо дыма, и откинул ее в сторону. — Не забывай мне хоть письма высылать, глупый Фрэнки, — он засмеялся, и смех его был таким добрым и чистым, что и я мгновенно подключился к его настроению. Он сжал мою руку в своей и поднял крепкий замок из пальцев над нами, прогорланив при этом: «Good God, we gonna rock down to Electric Avenue, and then we'll take it higher, Electric Avenue!»[3]. Я захохотал сильнее прежнего — помнится, эту песню он нарочито громко пел под моим окном, чтобы вызволить посреди раннего утра на очередную попойку в лесу. Мой сосед, Хью Нил, эдакий аристократ с томом Теккерея[4] под подушкой и в круглых очках, сломанных на переносице, готов был повеситься, каждый раз, когда Дэмиен нагло врывался к нам в комнату, хлопая дверью и устраивая погром. Хью качал головой и бесконечно цокал, собирая за Адамсоном мусор и нервно кусая губы от злости, которую он тщательно сдерживал в себе, не имея смелости накричать на моего безумного друга. «Айеро, катись отсюда и переселись уже к своему больному дружку!» — только и мог выпалить в мою сторону Нил, судорожно натягивая на нос очки, дабы разглядеть мою сонную, но жутко довольную физиономию. Все это являлось таким задорным и крутым, вот так вот слоняться по городу с Дэмиеном и, забираясь на крыши с бумажными самолетиками, запускать их высоко в небо, чтобы унесли с собой наши мечты для дальнейшего их исполнения. Наши смешки разносились по улицам, а прохожие одаривали нас косыми взглядами, хотя девушки звонко хихикали, прикрывая ладошками рты, и провожали нас смущенными взорами. Это и была правда — мне хотелось сходить с ума, играть на гитаре и воображать себя рок-звездой, куролесить направо и налево, захлебываться очередным шедевром английской литературы восемнадцатого века или придумывать забавные хокку на пару с Дэмиеном, соревнуясь, кто лучше всех возомнит себя гением японской поэзии. Но когда дело касалось учебы, я словно увядал. Журналистика явно не была моей стезей, и я намеревался покончить с этой фальшью, чтобы не губить еще несколько лет на пустые и скучные занятия. Писать я безгранично любил, но это глупо, когда тебя учат делать то, что априори заложено внутри, этакий дар свыше, чутье — называйте как угодно, но поучать писателя “как правильно писать” это все равно, что обучать матерей кормить ребенка грудью. — Мне стоит все обдумать, Дэм, заняться чем-то отвлеченным от учебы. Знаешь же, как меня все это угнетает, — уставившись на пышное облако в форме неведанного зверька, я печально улыбнулся, осознавая, как буду скучать по обществу Дэмиена. Вместо ответа друг резко вскочил на ноги и заговорщически запел, пританцовывая собственному ритму; ему было плевать на то, что он не попадал в ноты, да и угловатые движения не смущали его, в этом был весь Адамсон — раскрепощенный и свободный:

Get into the car We'll be the passenger We'll ride through the city tonight.[5]

Протянув руку, он поднял меня с земли — и теперь мы оба дурачились, изображая хрипловатый голос Игги, прямо как в тот день, когда я сидел в парке недалеко от главного корпуса и писал нелепую зарисовку в блокноте с шероховатым переплетом, навеянную хмурыми мыслями. Дэмиен прибежал ко мне и, запыхавшийся, потащил за собой, ничего не объясняя. Вот так просто взял и увел меня посреди белого дня, ни слова не сказав о том, куда мы так спешим. Остановившись возле заброшенного сарая, совсем недалеко от леса, он провел меня по траве — там росло так много триллиумов, что невольно хотелось упасть и вдыхать цветочный аромат — и указал на одинокую сосну с раскинувшимися донельзя листьями, у подножия которой валялись пять яблок. Тогда-то мой безумный друг и достал из-за пояса задрипанный револьвер и с хитрющей улыбкой выстрелил по первому зеленому фрукту. Где ему удалось достать оружие, я так и не понял, потому как его сумбурные объяснения походили на один из его провокационных рассказов, коими были заполнены все его ящики и книжные полки. — Давай, сделай напоследок то, по чему еще долго придется скучать, — этот причудливый тон выдал еще одну сумасшедшую задумку, таившуюся в голове Дэмиена: он схватил меня за руку и толкнул в озеро. Прохладная водица моментально окатила меня волной; чертыхаясь, я выплюнул воду и прыснул брызгами на ноги друга. «Адамсон, ты поплатишься за это, несносный ты безумец!» — мои причитания смешивались с непрестанным смехом, и Дэмиен, заразившись весельем, прыгнул в воду, потеснив меня. — Самолет завтра вечером, — оповестил я друга, перестав смеяться, и лег на спину, предаваясь умиротворенной атмосфере, исходящей от озера, из самых его глубин. В уши забивалась вода, но мне импонировало эхо, ощутимое в ушных раковинах, как в морских ракушках. — Мы с Лил тебя проводим, — не успел Дэм ответить, как сразу же нырнул под воду. Лил, Лил Моррис, она же девушка Адамсона. Не разлей вода с ним вот уже второй год кряду. Дэмиен с небывалым восхищением мог говорить о ней часами, писать ей тайные послания и подбрасывать небольшие конвертики с письмами под дверь; он водил ее по усеянным цветами полям, перебирал ее каштановые кудряшки и утверждал, что она пахнет апельсинами. Эта парочка умиляла всю округу в университете, и ничто не могло их разлучить. Мы втроем бороздили просторы Мичигана и устраивали вылазки за город на выходных, седлая ламбретты[6] и надевая цветные шлемы — сворачивая с одного шоссе на другое, мы играли в придуманную Дэмиеном игру «кто громче споет любимую строку из песни». Песен было запредельно много, а горло начинало хрипеть под конец дня, когда мы, уставшие, лежали под мостом и наблюдали за закатом. Я крепко обнял друга, после того как мы вылезли из воды и, мокрые, но радостные, поплелись в сторону общежития. Окидывая взглядом ставшие родными места, я печально вздыхал, но грусть, однако, не была такой болезнетворной, какой могла бы стать. Я чувствовал, что надо уехать, раз и навсегда определиться, что и как делать дальше, потому что учиться я попросту больше не горел желанием. «Возвращайся, но не торопись, я еще хочу помучить твоего соседа, если никого не подселят к нему вместо тебя» — Дэм хлопал меня по плечу и посмеивался, изобретая будущие шуточки для Хью. А я, чем ближе шел к цели, тем сильнее тоска по дому сдавливала грудную клетку. Спустя два года я увижу маму и город, родной Бриджпорт, в котором и зародился мой талант.