Puppeteer

Отец всегда утверждал, что толку из меня никакого не будет, мол, на кой черт он купил мне гитару на Рождество, когда надо делом заниматься, а не прятаться в комнате и терзать струны. Под “делом” он подразумевал настоящие занятия для настоящих мужчин, он всегда хотел видеть меня в будущем в роли какого-нибудь юриста, или того хуже — банкира; а все мои увлечения отец попросту списывал на нет, пророча мне беспросветные пьянки и перманентные депрессии, если свяжу жизнь с писательством или музыкой. А особенно, говорил он: «Если совместишь и музыку, и писанину свою, то не видать тебе средств для существования вообще!». На этих словах он бросал свою шляпу с большими полями на пол и, проклиная никчемного сына, удалялся на кухню за очередной бутылкой рома. Нельзя сказать, чтобы я был бесконечно рад, когда отец ушел от нас, променяв на другую семью и расфуфыренную мадам с губами цвета раздавленной сливы, но что-то внутри все же встрепыхнулось после его “мужской” выходки. Мамина реакция, безусловно, была совершенно иной — героически пряча от меня слезы и сбегая на крыльцо каждый раз, как только взгляд ее падал на нашу общую фотографию, где мы втроем стояли в зоопарке, — папа обнимал маму, они улыбались во все тридцать два зуба, а я располагался между ними с огромной сахарной ватой в руках и довольной ухмылкой на губах — она стойко выдерживала каждодневные испытания и пыталась бороться с нахлынувшей апатией. «Ой, что-то мне нехорошо, пойду воздухом подышу» — это приходилось мне слышать несколько раз на дню; по кухне были разбросаны бумажные платки и расставлены грязные чашки с кофейным содержимым на дне. «Мам, — говорил я, — тебе стоит прилечь и отдохнуть. Я все сделаю» — и обнимал ее так крепко, чтобы показать всю силу моей любви к ней. Она же плакала еще больше, не в состоянии даже адекватно выражаться, заикаясь и всхлипывая. И вот сейчас я стою перед входом в аэропорт Энн-Арбора с чехлом для излюбленного мною гибсона[1] за спиной и разглядываю потертую ручку чемодана, зажимая в зубах потухшую сигарету. Палящее солнце нещадно бьет по векам, и я щурюсь, зарабатывая себе будущую несмываемую морщину на переносице. Дэмиен усмехается, глядя на меня, и ободряюще обнимает за плечи. В коричневых рэй-бэнах и с зализанными на затылок волосами он походит на одного из тех модников, почитателей брит-попа, которых в университете обычно обходят стороной и презренно тычут пальцем за любовь ко всему британскому; а его джинсы до щиколотки с подтяжками, рубашка с коротким рукавом и кожаные ботинки на шнуровке выдают его безграничную признательность Вивьен Вествуд[2]. «Парень, я тебя чертовски люблю, знаешь?» — он хлопает меня по спине и снимает очки, надевая их на голову. Моя кривая улыбка соглашается с его словами, и я киваю. Лил трясет своей пышной шевелюрой и жмется к Дэму, придерживая подол своего платья в горошек. — Долго лететь тебе, Фрэнк? — тонкий голосок Лил вырвал меня из мыслей, и я покосился в ее сторону, наблюдая за кудряшками, которые закрывали половину ее лица под напористым дуновением ветра. — Чуть меньше двух часов. Собственно, да, совсем скоро с распростертыми объятиями меня встретит прохладная ночка Бриджпорта, а потом и комната, в которой я провел восемнадцать лет своей жизни. Не буду даже спорить о том, что мама не осмелилась притронуться к фирменному интерьеру, созданному мною в подростковые годы. Я ведь ей даже не сообщал о том, что собираюсь домой — вот сюрприз-то получится. Мама будет плакать от счастья полночи и усадит меня за стол пить чай, а может даже пирог, оставшийся с ужина, достанет и будет с упоением наблюдать, как ее исхудавший за время учебы сын будет уплетать кусок вишневого лакомства. Пока я проделывал взглядом дыру в собственных конверсах, Дэмиен стал щелкать у меня перед носом огромными пузырями из жвачки и демонстрировать свое умение девушке, а она в свою очередь хихикала и пряталась за мою спину, чтобы Адамсон ее не поймал. Как я буду без этих двоих безумцев, остается загадкой. — Возьми с собой «Дональда»[3], — Дэмиен протянул мне полную пачку жвачки и подмигнул, — будет чем заняться в самолете, а то стюардессы раздают противные кислые леденцы, от которых наоборот тошнить будет, — почесав затылок, он сунул руки в карманы и выдул еще один пузырь, подтверждая свою теорию. На самом деле он был прав, конфеты в самолете отдавали мерзопакостной кислотой, так что я брал горстку лишь для того, чтобы покидаться ими в переднее сиденье. От скуки хоть в иллюминатор лезь. — Не волнуйся, я взял плеер, — я выплюнул окурок и провел ладонями по бритым вискам. Еще одна история всплыла в голове, даря мне море положительных эмоций. Тогда была зима, и я жутко мерз, кутаясь во всевозможные махровые свитера и вязаные шарфы с варежками. Адамсон подшучивал надо мной и прятал мои утепленные вещицы по разным комнатам в общежитии. Никто и слова нам не говорил, привыкнув к безумствам со стороны сладкой парочки лучших друзей, коими нас все нарекали. Так вот в один из таких морозных дней засранец оставил меня без шапки и носков. Обозленный, я рыскал по всем этажам, в поисках Дэмиена, но в итоге плюнул на это дело и отправился в свою комнату, забравшись под одеяло и пролежав так полдня, не желая появляться на семинарах. Хитрый друг не заставил себя ждать, и уже под вечер явился ко мне, пряча за пазухой бутылку портвейна. Мой нервный сосед Хью ошарашенно уставился тогда на Дэмиена и прикусил губу, дабы не ляпнуть чего лишнего. «На, согрейся», — сказал Дэм, в наглую забираясь ко мне на кровать и стаскивая одеяло на пол. Уже при появлении на небе полной луны мы пели втроем песни (Нил в итоге составил нам компанию, и это похоже было первым его запоем, судя по звукам, доносящимся с утра из туалета) и играли в карты на желания. Одно из желаний Адамсона до сих пор красуется у меня на голове, хотя сначала идея “насильственной стрижки” не особо мне импонировала. Это он сбрил мне виски и выкрасил их в слегка красноватый оттенок, оставляя посередке на макушке хохолок как у попугая. После той ночи мы прослыли тедди-боем[4] и пародией на панка. — Надеюсь, мою кассету с «Окончательным монтажом»[5] ты не забрал? Дэмиен с ума сходил по этому альбому, заслушивая его до дыр. Он каждый вторник прибегал к лекционной аудитории, в которой у меня проходила риторика, и каждый раз под все более изощренными предлогами вызволял меня оттуда и тащил за руку на последний этаж здания. На самом верху была лестница, ведущая на крышу, но загвоздка была лишь в том, что на двери в святую святых висел габаритный замок противного темно-зеленого цвета, покрытый ржавчиной и слоями пыли. И эта помеха вовсе не доставляла неудобств Дэмиену — он умудрялся проскальзывать к вечно спящему охраннику и стаскивал из панели с ключами нужный брелок. Так, мало того, он успел сдружиться с тем самым охранником; периодически закармливал его пончиками с вареной сгущенкой, а потом уже под шумок доставал все тот же многострадальный ключ и, довольный собою, вел меня на крышу — там мы садились на небольшой выступ рядом с громоотводом, и он начинал исполнять весь репертуар Pink Floyd из “Окончательного монтажа”. Черт его знает, почему именно по вторникам невтерпеж было украсть меня с лекции, но что-то особое он находил в этом дне. Я засмеялся и покачал головой; вынув из пачки ароматную резинку, надул пузырь и нарочито поднял голову, чтобы похвастаться перед Адамсоном. Еще одна безымянная соперническая игра, о которой знали только мы. Лил кружилась недалеко от нас, крепко сжимая края платья. «Приезжай скорее, Фрэнки!» — ее заливистый смех раздавался по всему периметру, а Дэмиен достал из кармана рубашки сверток с несколькими самокрутками и притворно потряс ими перед моим лицом, намекая на то, что этого в самолет пронести не удастся. — Ну, и когда ждать обратно нашего путешественника? Адамсон тряхнул головой, и очки упали обратно на переносицу, Лил подбежала к нему и взяла за руку. Теперь шесть пар глаз (если считать квадратные “глаза” Дэма) устремили на меня взоры. Я стянул с плеча чехол и вытянул руки вперед. Бессмысленное оттягивание минут до регистрации затянулось — друзья приблизились ко мне вплотную, и мы заключили друг друга в тройные объятия. Теперь я пропитался смесью из запахов травки и апельсинов, по которым буду жутко скучать, каюсь. — Как только я пойму, чего хочу от жизни, тогда и ждите меня, — бодро произнес я и пожал Дэмиену руку. — К слову о путешествиях, можешь уже паковать вещички — когда вернусь, отправимся с вами по просторам нашей необъятной страны. — Хочешь стать последователем Керуака[6], малыш Фрэнки? — Дэмиен приподнял очки и прищурился, левой рукой он оттянул подтяжку и задорно рассмеялся, а девушка вторила ему. — А кто не хочет, — риторически произнес я и поднял чехол с гитарой. — Ну, пора мне, что ли. Ваш покорный слуга оставил вам на сохранение кое-какие книги, можете поискать у меня на полках, только сильно Хью не тревожь, Дэм, а то он взбесится, и тебя уже не спасут разносортные остроты. — Иди сюда, дурья твоя башка. Дэмиен, с лица которого не стиралась счастливейшая улыбка, повторно обнял меня, да так крепко, что ребра мои, казалось, вот-вот сломаются. И вот, мы с гибсоном и с обклеенным непонятными наклейками чемоданом стояли в дверях аэропорта — Лил махала мне, а Дэмиен, прижимая ее к себе за талию, выдувал пузырь из жвачки и одаривал меня своей фирменной ужимкой. «Не падай духом, Фрэнки», — вот что прокричал мне вслед Адамсон, как только я зашел внутрь просторного здания, очутившись в огромном холле, кишащем людьми.

***

«Добро пожаловать в Бриджпорт» — кричали вывески возле знакомого аэропорта. Уличные фонари слепили глаза, а ветер забивался за шиворот рубашки. Ничего не изменилось, кажется. И воздух по-особому согревает душу. Пошарив по карманам джинсов, я обнаружил, что у меня имеется одна лишь мелочь, центы и четвертаки. Так что, пожав плечами, я достал сигарету и прикурил. Оставалось только тащить чемодан до парковки, а там свернуть на улицу, ведущую прямиком к моему дому. Каких-то шесть-семь кварталов, и я окажусь на месте. Было бы неплохо поймать попутку, но мне приспичило прогуляться по ночному городку и вспомнить окрестности. Два года ведь немалый срок. Плохое освещение являлось эдакой визитной карточкой Бриджпорта, сулящей “отличной” дороги туристам — хотя, что до них, так никто особо и не норовил посетить наш город, ибо никакими величайшими достопримечательностями он не пестрил. Дворняги прятались по промозглым переулкам, изредка поскуливая, как только я проходил мимо, таща за собой громыхающий на колесиках груз, а редкие прохожие были либо слишком пьяны, либо слишком озадачены при виде парня с сигаретой в зубах, огромным чехлом за спиной, да еще и с престранной прической. Тихий Бриджпорт не знавал такого рода ночных посетителей. И на данный момент я выбивался из строя, можно и так сказать. Оставалось всего пара кварталов до заветной цели. Ноги слегка подкашивались от усталости и от дикого желания плюхнуться на матрас и заснуть глубоким сном, так что идти я стал гораздо медленнее. Мимо бара пришлось засеменить чуть быстрее, потому как три девицы непристойного вида собирались было запрыгнуть на меня, желая заполучить пару лишних долларов за оказание особых услуг. «Спасибо, как-нибудь в другой раз, дамы», — проговорил я и поплелся дальше. За спиной послышались нездоровые смешки и мерзкие голоса недовольных девочек по вызову. Помнится, в старшей школе с одноклассниками мы всю ночь шлялись по улицам и заглядывали в ночные заведения, наблюдая за несвежими барышнями в чулках в сеточку и с немыслимыми декольте. Мы проказничали налево и направо, подзывая к себе какую-нибудь полуголую цыпочку, и начинали безудержно хохотать, как только она предлагала нам себя во всех позах, а мы качали головами, мол, «у нас только пять долларов, мэм, не обессудьте». Злобные гримасы вмиг скрашивали их лица, когда они выделывали пальцами странный жест в воздухе, и откуда ни возьмись брались охранники, такие упитанные мужички с усами и кривыми пуговицами на форме, и прогоняли нас, грозясь вытолкнуть из бара дубинкой. Хохма, да и только. Как раз я проходил мимо дома старого-доброго Финна Кэмпбелла, с которым мы вместе прогуливали школу и зависали в порту с лимонадными коктейлями, наблюдая за портовыми служащими. «Гляди, вон там порт Лонг-Айленда. Если бы я умел плавать, хоть сейчас бы нырнул и доплыл дотуда» — мечтал Финн, опираясь руками о деревянные доски и рассказывая мне о жизни по ту сторону залива. Этот рыжий шотландец с кучей веснушек на носу и щеках был таким добряком, помнится. Интересно, он все еще на этой улице проживает? По той же стороне, что и дом Кэмпбелла, я приметил кое-какую вывеску, которая бросалась в глаза даже в темноте — благо, именно здесь проблеск неисправного фонаря кое-как все же мелькал. Подойдя ближе, я удивился, меня окатила волна такого детского любопытства; отставив чемодан в сторону и пристроив рядом гибсона, я налегке подошел к заинтересовавшему меня объекту и расплылся в улыбке. Витрина, полная кукол, да таких разных, что разбегались глаза. Подумать только, какое чудо здесь творилось. Насколько я помню, до моего отъезда в Мичиган этого здесь не было. Я прислонился к витрине лбом и прикрыл ладонями в форме козырьков лицо, чтобы получше разглядеть то, что таилось внутри. Куклы, марионетки, стеллажи, что-то блестящее — невероятное ощущение сказки. Я решил, что надо бы завтра зайти сюда и приобрести какую-нибудь куклу, дабы порадовать маму — она всегда была у меня истинным фанатом фарфоровых созданий. Оторвавшись от витрины, я поднял взгляд вверх — надпись гласила: «Кокон: Мир кукол». И это впечатлило меня. Наверняка хозяин магазина слыл в здешних кругах загадочной персоной, а может и вовсе сказочником каким-нибудь являлся. Через несколько минут после знакомства с «Коконом» я очутился на крыльце собственного дома. Оглядевшись, я улыбнулся, заметив гараж, которым мама, готов поспорить, даже и не пользовалась. Звонок в дверь в тишине прозвучал так громко, словно кто-то ударил в колокола. Если говорить о материнских инстинктах, то, сдается мне, моя мама каким-то образом догадывалась о моем приезде, потому что дверь передо мной распахнулась практически сразу. В темноте я разглядел маленькую женщину со спутавшимися ото сна черными волосами в длинной серой ночной рубашке. Жаль, у меня под рукой не оказалось фотоаппарата — ее, полную вселенского счастья, улыбку надо было запечатлеть и увековечить в рамке на стене. — Мам, я дома, — после того, как мама выпустила меня из объятий, я посчитал нужным и символичным произнести фразу, с которой обычно возвращался поздно ночью домой, скрипя половицами и тихонько хлопая дверью, чтобы не разбудить тогда еще вечно недовольного отца. Я действительно дома, мам.