Puppeteer

Распластавшись по кровати, я озадаченно уставился в потолок, пестрящий черными пятнами — оказались они там в конце восьмидесятых, когда я, четырнадцатилетний непоседа, решил разукрасить чернилами побелку, забравшись на стремянку и, за неимением таланта к рисованию, вывел толстой кисточкой какие-то замысловатые узоры, представляющиеся мне черными дырами-порталами в другие галактики. Шесть лет прошло, а я лежу и улыбаюсь, воображая себе путешествие в потусторонние миры. Комната моя, к слову, вовсе не изменилась, как я и полагал — четыре стены обильно покрыты плакатами темных тонов с рок-группами и их символиками, а в углу у окна стоит высокий книжный шкаф, на самой верхней полке которого пылится заветная самодельная коробочка, хранящая в себе всякое барахло вроде мятых концертных билетов, потертых медиаторов, коллекции наклеек из пачек жвачки с серией редких автомобилей и наверняка чего-то еще (надо бы проверить). На письменном столе разбросаны ручки, тетради и кипа учебников по истории литературы и английского (я корпел над ними ночами для подготовки к экзаменам), а одинокая настольная лампа, наверное, уже давно сломалась; даже “творческий беспорядок” в комоде с вещами мама не тронула — все выглядело так, словно я отсюда и не уезжал. На прикроватной тумбочке возвышался магнитофон, рядом с которым валялись кассеты и какие-то скомканные бумажки, по всей видимости, аккорды к мелодиям, которые я когда-то надеялся придумать, но провальные попытки выводили меня из себя, и повсюду летали разные предметы, подгоняемые моими гневными выкриками. Потянувшись, я перелез на край кровати, вытащил из этого бардака кассету Manic Street Preachers и вскоре невпопад начал петь про мотоциклетную пустоту[1], вспоминая, как по утрам имел привычку включать на всю громкость музыку и вприпрыжку собираться в школу, не обращая внимания на мамины яростные стуки в дверь. Она вскакивала с кровати благодаря моему шумному пробуждению — учесть то, что спальни наши друг напротив друга — и носилась по дому как заведенная из-за голосов Оззи или Брайана[2], доносившихся из моей рок-обители. За завтраком мама непременно отвешивала мне подзатыльники и грозилась сломать мою “машину, издающую страшные звуки”. Было забавно наблюдать за ней, за тем, как она стояла посреди кухни, размахивая руками (это при том, что она сжимала пальцами ложку, вилку или даже нож), и испепеляла меня убийственным взглядом, читая нравоучения о том, как не положено вести себя в утренние часы. Я принимал серьезнейший вид, но это было довольно трудно — тщательно прожевывая омлет, прикрывать рукой рот, дабы не захохотать. Я спрыгнул с кровати, продолжая напевать небезызвестный мотив, и достал ту самую коробку воспоминаний. Среди наклеек, вкладышей и билетов откопал полароидные снимки, на которых я себя вовсе не узнал — черные волосы спадали до шеи и постоянно лезли в рот; единственное, что было общее между прошлым и настоящим, так это тоннели небольшого диаметра в ушах и кольцо на нижней губе, которые мы вместе с моей бывшей девушкой сознательно сделали ничем не примечательным днем. Гримаса колоссального шока в тот день исказила мамино лицо. После развода родителей я долгое время переживал, впадая в состояние вялого овоща, но скрывал это глубоко в себе, так что посредством таких развлечений я забывался и уносился прочь из реальности. «Боже правый, — причитала мама, хватаясь за голову, — зачем тебе эти дырки, Фрэнк?». Первое время, упирая руки в боки, мама только тем и занималась, что порицала меня за детские, по ее мнению, выходки, но постепенно смирилась с моим образом, даже когда я однажды явился домой с пленкой на руке, скрывающей под собой первый нательный рисунок. Она долго рассматривала мудреную картинку-символику Black Flag, всячески тыкая в нее пальцами, и кивала в знак одобрения. «Может, и мне придумаешь?», — смеялась мама, представляя, как на ее тонких руках будут смотреться татуировки. На следующих снимках мелькали смеющиеся лица моих друзей, у одного из которых в руках красовалась бутылка бурбона, что выдавало место нашего нахождения — вечеринка у Патрика Сворма, уже в шестнадцать лет заядлого бабника и отменного футболиста. Тогда была осень, и он собрал практически всех ребят из класса на мальчишник, когда родители его уехали в Айову к родственникам. Ночка была веселенькой, ничего не скажешь. Мы разбрасывали поп-корн по всему дому, обсуждали девчонок, а потом завалились в гостиной на огромнейший диван и смотрели «Челюсти». Патрик как раз и притащил под шумок из родительской спальни полароид, дабы запечатлеть такое беспричинное торжество. Так я и сидел на полу в позе лотоса и радовался приятным воспоминаниям из коробки, пока снизу не послышался грохот и шуршание. Несмотря на плотно закрытую дверь, в этом доме была слышна каждая деталь в связи со слабой звукоизоляцией. Именно благодаря этому мне и приходилось становиться вынужденным свидетелем частых родительских скандалов. Вернув все содержимое обратно в коробку, я натянул на себя футболку болотного цвета, подаренную Дэмиеном, и джинсы, болтавшиеся на пятой точке, и спустился вниз, по пути приглаживая общипанную шевелюру. Выглянув из-за угла лестницы, я рассмеялся — мама танцевала у плиты в кухонных перчатках и помешивала что-то в большой кастрюле, при этом рядом на сковородке жарилась яичница, а на заднем плане в глаза бросался стол, полностью перемазанный в муке и тесте. Скалки, звон ударов половника об алюминий, фруктовый аромат и счастливая женщина в смешном фартуке с рюшами — чертовски не хватало мне такого утра, поистине идеального и родного. В последний раз мама так возилась на кухне, когда я пришел рано утром после выпускного вечера в помятом костюме и с галстуком за ухом. «Доброе утро, сынок, иди поешь», — звала меня мама, а я тогда захохотал, облокотившись спиной о стену, и со словами «Мам, я не маленький, прекрати меня так называть» плюхнулся на стул и принялся уплетать овощной салат. На самом деле она стала уделять мне столько внимания после ухода отца, переключив тем самым всю свою любовь и заботу на единственного оставшегося в доме мужчину. — Доброе утро, мам, тебе помочь? — скрестив руки на груди и довольно улыбаясь, я прошел в кухню и принялся бегло изучать творившийся здесь беспорядок. Мама затеяла приготовление еще одного пирога, потому как ночью, выхватив у меня из рук чемодан, она первым делом усадила меня за стол и достала из холодильника вишневый пирог, заставив проглотить все до последней крошки. Она обернулась на мой голос и буквально засияла от счастья. Казалось, мама помолодела и посвежела за ночь. Ее нисколько не смутил тот факт, что я решил бросить учебу. Пока я уплетал выпечку ночью, мы разговорились с ней обо всем, что произошло, и она снисходительно отнеслась к новости такого рода. Я рассказал ей про Дэмиена и Лил, про некоторые из наших приключений, про свои писательские попытки — а она внимала каждому слову и расплывалась в умиротворенной улыбке, спокойная и радостная. В отличие от отца, мама всегда одобряла мои действия и решения, верила в меня и приободряла. — О, Фрэнки, ты как раз вовремя! У меня здесь суп, яичница с беконом, а на десерт я сделаю чернично-сливочный штрудель и апельсиновый сок, — продолжив пританцовывать неслышной мелодии, она отвернулась от меня обратно к кастрюле. — Решила откормить меня? — я сел за стол и начал выводить пальцем узоры на муке. Мама рассмеялась и махнула на меня рукой, мол, ничего страшного, зато упитанным будешь. Наевшись маминых лакомств, я чмокнул ее в щеку и, стащив из ящика пачку сигарет с зажигалкой, нацепил кеды и вышел из дома. «Пойду прогуляюсь, мам», — крикнул на выходе я, а она кинула мне в руки ключи от машины. Гараж меня встретил слоем пыли и свалившейся с металлического стеллажа банкой краски прямо на ногу; благо, крышка плотно прилегала к банке, иначе прощай белый мысок конверсов. Под серым тентом — понятия не имею, с какой целью мама накрыла машину, но смотрелось весьма странно — покоился старенький минивэн вояджер[3] выцветшего бордового цвета, который достался нам от отца, все-таки оставившего нам автомобиль, за что единственное ему спасибо. Помнится, на старике этом я гонял в школу, когда в шестнадцать лет отец всучил мне свои ключи, злостно хлопнув по плечу: «Надеюсь, ты не забыл, как я учил тебя водить, смотри, не опозорься. Хоть одну царапину увижу — будешь сам чинить и вылизывать до блеска». Неплохая перспектива, чего уж; пару царапин я умудрился все-таки заработать, проехавшись слишком близко от шлагбаума на школьной парковке. «Чувак, ты попал», — смеялся Финн, помогая мне смешивать красную, синюю и желтую краски, пока мы на заднем дворе его дома пытались закрасить эти самые царапины. Задатки художника все же явно во мне сидели где-то на самом дне, потому что “оригинальная” покраска увенчалась бы провалом, если бы не Финн, залепивший красочные царапины куском клейкой ленты под цвет авто. Отец ничего не заметил, к моему счастью, в связи с чем три дня подряд я кормил Кэмпбелла, рыжего хитреца, куриными крылышками в местной пиццерии. Ощущать гладкую поверхность руля ладонями было чертовски непривычно, ведь кроме мотороллера последние два года я ничего не водил. Проезжая по улицам мимо рекламных щитов, я рассматривал дома, аптеки, кафешки и супермаркеты, пестрящие своими незамысловатыми надписями. Добравшись до порта, по пути заскочив в магазин за сидром, я присел на пристань, свесив ноги к воде, и устремил взгляд на небосвод. Солнце вовсю плескалось в заливе, а воздух был влажным, несмотря на периодическое дуновение мягкого ветра. Я все думал, что дальше. Вот побездельничаю, а потом можно будет и работу найти. А пока — промочить горло сидром и впустить в легкие никотиновые пары, вот что надо. Болтая ногами, я попивал яблочный напиток и затягивался уже четвертой сигаретой; нащупал в кармане джинсов жвачку, усмехнувшись — щедрость Дэмиена не знает границ — и почесав макушку. Чайки пролетали над головой и опускались на гладь воды, издавая писклявые звуки. Скучал по Бриджпорту, чертовски скучал. От сигарет уже воротило, от жвачки тошнило, но я продолжал жевать вязкую субстанцию до полной атрофии функции зубов, чтобы челюсть свело, и исчез горький привкус с языка. Мне жутко захотелось есть, так что отправиться в ближайший супермаркет повторно было отличной идеей. Здешние места ни капли не изменились, в памяти всплывала каждая трещинка в асфальте, каждый укромный уголок и терпкий запах сажи. Представляю со стороны свое удивленное лицо, когда в мясном отделе я встретил старого-доброго друга. Том Мидлтоу, с которым мы носились по кукурузному полю в детстве и до конца школы слыли закадычными друзьями; только теперь передо мной стоял не щуплый паренек с жидкими волосами, а в меру накаченный взрослый парень, отрастивший бородку и обретший густые волнистые каштановые волосы. В старшей школе он серьезно приударял за Эмили Бейтс, первоклассной теннисисткой с пепельными волосами до поясницы. И сейчас он держал за руку Эмили, похорошевшую раза в два, которая отстригла свои прекрасные космы до плеч и смущенно улыбалась, глядя на меня. «Фрэнки, дружище, какими судьбами?», — Том сковал меня крепким мужским объятием, и мне пришлось уткнуться носом в его плечо, — он вырос еще на голову? — вдыхая ядреный аромат одеколона, коим пропиталась его фланелевая рубашка. Эмили дала мне пять и отметила, как идет мне петушиный хохолок и цветные виски. Мидлтоу, яро жестикулируя, за короткий отрезок времени успел поведать мне практически все, что случилось во время моего отсутствия. Оказывается, они с Эмили уже пять месяцев, как поженились и подумывают о ребенке. А Томас, как я обычно называл его в шутку, забился еще больше, не оставляя пустого места на теле. Друг специально расстегнул рубашку и закатал рукава, демонстрируя тату в кельтском стиле на груди и олдскул-рисунки на обеих руках от локтей до плеч; мои достижения он разглядел еще до того, как разговор зашел об этом — и мы предались воспоминаниям о тех временах, когда в четырнадцать лет стали копить деньги на татуировки, подрабатывая в автомойках и в забегаловках посудомойщиками, в итоге вдвоем набив маленький рисунок в виде перекрещенных костей за ухом. — А у тебя как с личной жизнью, Айеро? — он положил руку мне на плечи и послал воздушный поцелуй Эмили. А я чесал за ухом и переминался с ноги на ноги, бормоча что-то вроде, что я пока один, но все нормально, да. Когда-то у меня была Саманта, Саманта Норман, мелированная блондинка с тоннелями в ушах (как раз о ней я вспоминал с утра), фанатка Misfits, Motley Crue и AC/DC; она таскала меня по неприглядным паркам и умоляла залезть на дерево, чтобы мы там пели рок-баллады и мечтали о будущем на сцене. Вчетвером (я, Саманта, Том и Эмили) мы шатались по концертам местных групп и частенько скидывались по несколько долларов, чтобы на такси добраться до Лонг-Айленда и там искупаться ночью в порту или сходить на концерт The Cure и заразиться декадентским настроением. Но, увы, “четверка” наша просуществовала недолго: с Самантой я расстался, когда застал ее с Дереком Дербовски в мужском туалете, прижимающим голосистую девицу к стене. «Шлюха», — прохрипел я после удара, попавшего смазливому Дереку прямо в нос, и удалился прочь с гордо поднятой головой. — Слушай, Фрэнк, как смотришь на то, чтобы сегодня зависнуть с нами в баре? — голос Тома был испещрен игривыми искрами. Он послал Эмили к кассе, а сам вскинул бровью и оголил передние зубы в хитрющей ухмылке. — Ну, отчего нет? Я только за, — откашлявшись, я перекатил уже безвкусную во рту резинку и подмигнул Мидлтоу. — Отлично, позвоню Коллину и остальным, вспомним былое, что ли, ха? Надеюсь, ты никого не забыл? — он хмыкнул и похлопал меня по спине. — Коллин, Рон, Хлоя, Дейзи — собственно, той же компанией и соберемся. Только вот без рыжего, он переехал с семьей в Новый Орлеан, — имея в виду Финна, с ноткой печали проговорил Том, теребя пуговицу на воротнике рубашки. Я пожал плечами и покачал головой, сожалея о том, что не увижу чудака Кэмпбелла. — По рукам, Мидлтоу, где встречаемся? — язык почти заплетался от жевательной конфеты. — Хм, — друг почесал бородку и задумался, доставая телефон из джинсовых шорт. В итоге решение всплыло моментально, и мы сообразили собрать всех друзей прямо через час в одном из баров в округе. Я подбросил Тома и Эмили к бару, а уже на месте мы встретили старых знакомых, обнявшись поочередно с каждым и вдоволь наговорившись. Я много чего узнал, убедившись еще раз в том, как быстро летит время, оставляя размашистые следы на человеческих судьбах. Больше всего друзья радовались моему приезду, расспрашивая о Мичигане, об учебе и обо всем, что их интересовало. Коллин Фриман, любитель всяких конструкторов, он еще с малых лет заразился от папы хобби, ставшим для него больше чем просто увлечением — создание моделей парусников и самолетов из дерева. Но поступил он в Ратгерский университет в Нью-Джерси на факультет геологии, потому как увлекался этой наукой и взахлеб делился с нами подробностями о строении Земли и прочем, а в Бриджпорт вернулся на время каникул. Рон Коул, кудрявый блондин с острыми чертами лица и необычной по форме родинкой у правого глаза, всегда поражал своими способностями в геометрии: сбылась его мечта — и отныне он учился на архитектора-реставратора в Нью-Йорке; домой, опять же, приехал на лето, чтобы повидать родителей и любимую десятилетнюю сестренку Бетси. Хлоя Марбл, как оказалось, успела родить прекрасных близнецов — она показала мне фотографию, которую всегда теперь носит в кошельке — и выйти замуж. Они с мужем остались в Коннектикуте, сменив лишь Бриджпорт на Стэмфорд, чтобы жить недалеко от пожилых родителей. Хлоя работает в швейном магазине и весьма довольна своей жизнью; помню, она всегда обожала шить, вышивать и придумывать наряды кому ни попадя. Эта утонченная девушка с короткими медными волосами изменилась на лицо, став более женственной — а появившиеся щечки после беременности наоборот скрасили ее внешность, прибавляя шарма и блеска зеленым глазам. И, наконец, Дейзи Хёрт, сводная сестра Хлои, миловидная высокая девушка с иссиня-черным каре и прямой челкой, бледным как у покойника лицом и отличным вкусом в одежде, отличающимся пастельными тонами и свободными тканями. На то она и творческая душа — художница, успешно продающая свои картины в Милфорде и ценящая каждую секунду жизни. После обилия разношерстной информации и насыщенного вечера, наполненного ностальгической атмосферой, мы все изрядно подустали и отправились по домам, договорившись еще как-нибудь пересечься. У меня голова была кругом, но усталость оказалась такой приятной, когда хочется, чтобы день не заканчивался.

***

Запрыгнув в минивэн, я не спеша поехал в сторону дома, взирая на красочные переливы солнца на стекле. Вечер еще не был поздним, поэтому темнота не торопилась сгущаться над городом. Практически подъезжая к дому, я кинул взгляд на магазин, который приметил вчера ночью по пути из аэропорта; и меня осенило. Припарковался я прямо перед «Коконом» и, выйдя из машины, прикурил и пару мгновений впускал в легкие дым, созерцая очаровательных кукол по ту сторону стекла. Их лица завораживали, и впечатление создавалось такое, что они живые — стоит только обернуться, как их уже и след простынет. Но все это, конечно же, мое богатое воображение. Мои фантазии рассеялись, как только из “кукольного мира” вышла маленькая рыжая девчушка, которая тащила за руку свою маму и хлопала большими глазками, сочиняя на ходу какой-то стишок на свой лад; женщина держала в руках коробку с куклой внутри — вот чему так радовалась малышка. Затушив окурок, я зашел внутрь — и сразу же по ушам дал переливистый звук колокольчиков, болтающихся над дверью, а в нос забился приятный аромат старины вперемешку с лавандой. Стеллажи с куклами и марионетками с небывалыми расцветками платьев, шляп, зонтиков и даже с отличными друг от друга выражениями лиц — печаль, гнев, радость, грусть, смирение, воодушевление — сразу же привлекали внимание. Поразительно, как все это можно сотворить своими руками. — Добро пожаловать в «Мир Кукол», — я дернулся от резкого голоса, раздавшегося где-то позади меня за стеллажом. Я обернулся и разглядел среди многочисленных кукольных лиц один человеческий лик. — Вам помочь с выбором? — теперь уже обладатель необычайно яркого оттенка голоса появился передо мной во всей красе. Я сглотнул. Этот человек действительно походил на сказочника, с его черным пончо, скрывающим фигуру, и красными взъерошенными волосами, коих я прежде не имел чести видеть. — Эм, — я машинально провел пальцами по вискам и скривил губы в подобии улыбки. — Да, думаю, да. Хозяин магазина — по всей видимости, он им и являлся — внимательно оглядел меня с ног до головы и несмело шагнул в мою сторону, словно чего-то боялся или выжидал. Он опустил глаза и прошел мимо меня, становясь за кассовый аппарат и доставая из ящика какой-то буклет. «Держите, здесь можно просмотреть примеры моих работ, и, если что устроит, я покажу Вам данный экземпляр», — тихо оповестил меня загадочный мужчина и потряс небольшой книжкой в руках. С особым интересом я просматривал буклет, облокотившись о деревянный стол, где находилась касса, и, как я успел приметить, всякие ручки, антикварная лампа с малахитовым абажуром, карточки и коробка с визитками. Краем глаза я умудрялся следить за странным поведением хозяина магазина — он непрестанно трогал волосы, убирая их за ухо и снова скидывая прядки на глаза; кутался в пончо и прятал руки в карманы, после чего вынимал их и теребил края своего одеяния, лихорадочно переминаясь с ноги на ногу. «Ну что?», — несколько раз переспросил он, откашливаясь и нервно улыбаясь. К слову, хорошо, что я додумался снять деньги с карточки сегодня днем — выбор мой пал на фарфоровую куклу в желто-зеленом платье с пришитыми в форме цветочков карманами, из-под песочной шапки которой выбивались объемные золотистые кудряшки, а глаза ее блестели от улыбки. «Вот», — ткнув пальцем на понравившуюся куклу, я поднял глаза на продавца и по-доброму улыбнулся, стараясь ничем не испугать зашуганного парня; его поведение меня насторожило, лучше в таких случаях быть сдержанным, мало ли что его пугает. Но глаза красноволосого человека загорелись ярким пламенем, когда увидел он выбранное мною создание. Вскинув руками, он убежал куда-то за стеллаж, принялся шуршать какими-то пакетами, после чего принес мне коробку, из которой выглядывали два светящихся глаза той самой куколки. Рассчитавшись, я собрался было уходить, но мужчина остановил меня и всучил мне визитку магазина, сверкнув при этом на меня неоднозначным взглядом. Пожав плечами и поблагодарив престранного парня, довольный, я вышел из сказочного мира и вновь прикурил, залезая в старика-вояджера. Кинув взор на витрину еще раз, я увидел среди обилия игрушечных созданий, что хозяин магазина выглядывает из-за шторы, провожая меня взглядом; хмыкнув, я завел мотор и отправился домой. Маме понравится кукла, я уверен.