Puppeteer

Мне потребовалось n-ное количество времени, чтобы понять, где я нахожусь, и почему так ломит все тело. Потерев глаза и кое-как повернув голову, я отметил про себя, что явно пребываю не в своей комнате, более того — в компании спящих людей, двое из которых распластались по полу, а один со спокойной душой закинул на мои ноги свои и смирно посапывал, уткнувшись носом в колючий ковер. Закрыв лицо ладонями, я принялся вспоминать причину, по которой сейчас теснился в небольшом помещении, а чья-то рука упиралась мне в бок. Память моментально вернулась в трещащую по швам голову, как только откуда-то сзади донесся назойливый звук настенных часов, пробивших двенадцать раз, что говорило о наступившем полдне. Вчера, запрыгнув в пикап, Мидлтоу повез нас в близлежащий магазин, дабы накупить нехилые запасы алкоголя, после чего, припарковавшись у неприметной забегаловки, сходил за сэндвичами и куриными крылышками — насытившись нездоровыми химикатами и оставив машину на стоянке, мы рванули на кукурузное поле, раскинувшееся на все сорок акров. Дальше я помню только безумные визги, обжигающую горло волну цветных жидкостей и россыпь звезд на спящем небе, когда кто-то тащил меня к пустующей трассе; едва уловимые проблески лунного света сталкивались со зрачками, и я плоховато различал местность. — О, Фрэнки, доброе утро, — бодрый голос ловко пробрался в закрома моего сознания, и я окончательно проснулся, пробубнив нечто несуразное себе под нос. Высвободившись из оков в виде чужих рук и ног, я поднялся с ковра и, чуть пошатнувшись и схватившись за голову, обернулся в сторону обладателя звонкого тембра. У зашторенного окна на краю стола сидел Том; на вид он был таким же бодрым, как и его голос, словно ночное веселье обошло его стороной. Самодовольная ухмылка не сползала с его губ, а приведенные в порядок лицо, волосы и бородка толкали на мысль, что Мидлтоу уже не первый час на ногах, и успел как следует взбодриться. В руке он зажимал бутылку пива — сколько помню, ему всегда удавалось на ура справляться с похмельем, чего не скажешь обо мне. Пока Том с напускной взыскательностью оглядывал мое лицо, я успел приметить резное зеркало чуть левее окна и целенаправленно зашагал к нему. Понурый взгляд был малой толикой всей красоты, открывавшейся мне по ту сторону стекла: синяки под глазами, казалось, вмещали в себя всю палитру темных цветов; торчащие набекрень сальные волосы походили на мокрую солому; бесхитростный бледнеющий узор как следствие неудачного соприкосновения с жесткой подушкой украшал правую щеку; а футболка выглядела так, будто по ней прошлось стадо слонов. Развернувшись и вновь взглянув на ухмыляющегося друга, я наконец-таки вспомнил, что ночью мы решили остаться у Тома с Эмили. До меня начали доходить обрывочные воспоминания о том, как первым делом Мидлтоу подбросил Рона домой, чтобы тот в целости и сохранности доставил сестренку родителям, после чего мы заехали за Коллином, и уже потом отправились свершать незатейливые дела. — Ох, доброе, — хриплый голос со страдальческим стоном вырвался из моего горла. Подойдя ближе к другу, я присел рядом; он — как почувствовал немой крик моего обезвоженного организма о помощи — протянул бутылку с оставшимся в ней содержимым и поместил руку мне на плечи, ободряюще поглаживая. По моей настоятельной просьбе Том поведал историю о том, как мы, изрядно наглотавшись ядреной смеси труднопроизносимых горячительных напитков, ввалились в дом и устроили погром на кухне, пытаясь отыскать пиццу. Все это сопровождалось безудержным смехом и попытками оттолкнуть друг друга в разные стороны; а когда здравомыслящий Коллин додумался позвонить в службу доставки и на пороге дома появился паренек в красной кепке, я был, оказывается, первым, кто выхватил у испуганного доставщика коробку с горячей пиццей и выронил половину на пол. «Благо, остальные две коробки остались целы и невредимы», — утешил Том, тихо посмеиваясь и вновь хлопая меня по плечу. Мидлтоу сказал, что сунул парню недурные чаевые, а тот, быстро смекнув, скрылся в темноте улицы, судорожно заводя мотор мопеда. После поедания вредной пищи, как выразился Том, мы болтали о какой-то ерунде, а я, по его словам, постоянно выпытывал у них всякую чушь о смысле жизни, на что, будучи в неадекватном состоянии, никто не мог дать нормальный ответ. Покачав головой, я отставил пустую бутылку в сторону и снова спрятал лицо в ладонях; хотелось извиниться, но меня пробрало на смех, как и Тома, который, задвинув подальше свою притворную строгость, начал содрогаться в истерике, припоминая мне еще и о том, как я уселся на пол и играл в «Super Mario», а когда проигрывал — швырял пульт управления в стену, ссылаясь на несправедливость глупой игры и ошибки разработчиков. Чуть позже наш громкий разговор разбудил всех остальных. По комнате в мгновение ока распространились унисонные кряхтящие стоны, свидетельствующие о нелегком пробуждении. Пока мы носились туда-сюда в поисках одежды и наскоро умывались, толкаясь перед зеркалом в ванной, Том заварил чай, который немного погодя согрел каждого из нас своим теплым жасминовым ароматом. Выпроводив нас за дверь, но прежде обняв и поблагодарив за отлично проведенное время, Том и Эмили остались дома, чтобы отоспаться и заняться своими делами; Дейзи отправилась домой, подарив нам с Коллином и Роном воздушные поцелуи; а я, не желая весь выходной день торчать в четырех стенах во власти мигрени и объятьях аспирина, предложил ребятам сходить в кино. Но сначала мы втроем все же разбрелись по домам, чтобы привести себя в более-менее приличный вид. Стоило мне только появиться на крыльце, как мама тут же распахнула дверь и буквально затащила меня внутрь, при этом в руках она держала кухонную лопатку и говорила: «Проходи, милый, как раз я ростбиф приготовила». Мой внешний вид — слегка несвежий — волновал маму меньше всего; она не имела привычки вмешиваться в мою личную жизнь, уже начиная с моих четырнадцати лет, и своей главной целью считала лишь нормально накормить меня. И это непреодолимое желание усугубилось, опять же, после ухода отца. Пока она суетилась, перебегая от плиты к столу, от стола к подвесным ящикам со скрипучими дверцами и обратно, я решил заглянуть в свой блокнот, покоившийся в чехле гитары. И, действительно, Том был прав, что я выпытывал вчера у них всякого рода философские размышления, но, увы, ничего вразумительного записать не удалось, да и кривой почерк на страницах сбивал с мыслей вместе с застывшими пятнами кетчупа на некоторых буквах. В попытках разобрать хоть что-то из написанного, я все же уловил некие умные мыслишки, принадлежавшие моим друзьям, и кое-что даже подправил, чтобы использовать потом в книге. В голове сразу всплыла фраза: «Пиши пьяным; редактируй трезвым».[1] И я усмехнулся. По окончании сытного обеда, приняв душ и переодевшись, я выскочил на улицу с рюкзаком на плече; и через несколько мгновений уже шагал в компании Коула — который никак не мог умолкнуть, болтая о своих новых задумках архитектурного проекта на осенний семестр — и Фримана — который без конца поправлял очки и тряс влажными темными космами. Погода оказалась достаточно жаркой, хоть и ветер с определенной периодичностью обдавал кожу приятными волнами. В то время как Коллин стоял в небольшой очереди в кассу, нервно переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы мятой худи с эмблемой университета в виде красной буквы “R”, мы с Роном курили на углу кинотеатра возле знака, запрещающего парковку в том месте, не обмолвившись и словом. Я впускал в легкие дым и рассматривал огромную афишу над головой, черные буквы на которой гласили: «Indie Week. Pulp Fiction. 2:00 p.m.»[2] Удачный я выбрал день для похода в кино — Тарантино числился в ряду с моими любимыми режиссерами, и меня прельщало повторно посмотреть его шедевр.[3] Мечтательно вздохнув, я мысленно перенесся в те дни, когда, прогуливая очередную пару, мы с Дэмиеном наскребали денег, оставляя в затертых временем карманах джинсов еле заметные дырки, и покупали билеты сразу на несколько сеансов в кино. Нас ненавидели все сидящие в зале: занимая всегда первый-второй ряды, мы с пребольшим удовольствием хрустели поп-корном и обсуждали поведение того или иного героя, сполна проникаясь идеей фильма, — что-что, а поразмыслить насчет скрытого подтекста и второстепенных сюжетных линиях мы любили. Дэмиен, тот вообще, выходя из кинотеатра, продолжал с таким рвением делиться впечатлениями о фильме, что не замечал оставшуюся в руках коробку кукурузы, остатки которой летели на его фирменный кардиган. После сеанса Коллин уговорил нас с Роном заглянуть в кафе неподалеку от кинотеатра, в одно из тех, название которого сразу же говорит об имени его владельца, — «Jeff’s»[4] — и пестрыми вывесками уверяет, что «стоит только зайти — и получишь лучший ванильный чизкейк в городе!», а если в воскресенье посетишь кафе в промежутке между полуднем и тремя часами дня, то «при заказе одного горячего напитка второй достанется бесплатно!». Только вот на эти зазывающие устаревшие акции велись лишь подростки и женщины средних лет, которые выбирались из своих каморок, чтобы обсудить с подругами накаченное тело нового любовника одной из них, самой важной, с тонкой сигаретой меж пальцев, пышным оранжевым париком и обвисшей грудью, спрятанной под ярко-розовым платьем, все еще считающей себя молоденькой красоткой. «Будь добра, дорогая, принеси нам чай на свой вкус, и не забудь про бесплатные порции», — подзывая официантку, с притворной любезностью делала заказ дама, при этом с плохо скрываемой завистью смотря на стройную фигуру девушки, записывающей в крохотном блокноте пожелания клиентки. — Что желаете? — улыбчивая девушка с волнистыми рыжими волосами подъехала к нам на четырехколесных роликах и, приготовив блокнот с ручкой, взглянула на каждого из нас. Реакция Коллина меня поначалу удивила, но потом, увидев румянец на его щеках, я прекрасно понял, что неспроста он притащил нас именно в это кафе. На переднике официантки болтался бейджик с именем и наклейка с изображением большого стакана с мороженым, приправленным сливками и кусочком вишни, — нелепый логотип кафе. Фриман резко распрямил плечи, заправил за уши темные прядки и, не обращая абсолютно никакого внимания ни на кого вокруг, кроме рыжеволосой девушки, ответил: «Мне, пожалуйста, шоколадный пудинг, Анжелика». Я не мог не улыбнуться этой картине, а Рон, перехватив мой осчастливленный взгляд, понял, в чем дело, и покосился на раскрасневшегося Коллина. — Ну, ничего не хочешь рассказать? — поинтересовался я у брюнета, как только Анжелика удалилась в сторону кухни. Откинувшись на спинку сиденья и скрепив руки в замок на затылке, я выжидающе уставился на Фримана, пока тот, заметно нервничая, теребил край салфетки, лежащий возле солонки и перечницы. Таким мне приходилось видеть его всего раз, в школе, когда он по уши влюбился в черлидершу, за которой наблюдал в столовой и подбрасывал в шкафчик стихи собственного сочинения после дополнительных уроков по истории литературы, но с которой, увы, так ничего и не вышло; ее так называемая “популярность” не позволяла встречаться с «неряшливым и к тому же полным очкариком». — Эм, я после осеннего семестра приезжал домой, и случилось так, что зашел в это кафе, ну и… Анжелика добрая, — замешкавшись, пробубнил друг, — она после вечерней смены как-то раз мороженое со мной ела, — поправив очки, Коллин откашлялся, заметив приближающуюся к нашему столику девушку. Рон ткнул меня локтем в бок и тоже театрально закашлял. «Приятного аппетита» — одарив нас лучезарной улыбкой, Анжелика поместила поднос с эклерами, пончиками и сырными сэндвичами на стол, при этом персонально вручив пудинг Коллину, и укатила на роликах к другим посетителям. Поглощая сладости, я и Рон подбадривали друга, доказывая, что он точно нравится Анжелике. Фриман был чертовски умным парнем, но скованность его порой очень мешала при знакомстве с хорошенькими девушками. Посвящая практически все время изучению геологии, он забывал о личной жизни, и многие попросту даже представления не имели, каким подвижным и веселым он может быть; только в нашей компании он являлся самим собой. «Пойду с Анжеликой попрощаюсь», — оповестил Коллин, последовав нашему совету, а мы, расплатившись, вышли на улицу и закурили. — Знаешь, — неожиданно начал Рон, — я, кажется, придумал еще один ответ на твой вопрос, — и, почесав шею, взглянул на меня. Сначала я не уловил суть его слов, но до меня дошло, что друг собирается сказать нечто очень важное. Я внимательно слушал Коула, не перебивая и не встревая в столь ёмкий монолог. Из его слов следовал вывод о том, что «свобода — это любовь во всех ее проявлениях, когда можешь любить и быть любимым, и именно это чувство делает тебя свободным». От столь пламенной речи у меня словно сил прибавилось, и я, облокотившись о кирпичную стену, тут же выудил из рюкзака блокнот и принялся записывать мнение Рона о свободе, поблагодарив его за такой развернутый ответ. До этого самого момента мне и в голову не приходило относить понятие свободы к такому всепоглощающему чувству любви. Были моменты, когда я и вовсе утрачивал веру в это: стоило только вспомнить громкие скандалы родителей — предвестники развода; или измену Саманты, и все — ощущения притуплялись, надежда рушилась, а руки опускались от безысходности. Лишь смотря на Дэмиена с Лил, а теперь и на Тома с Эмили, я начинал вновь обретать веру в нечто светлое, что способно окутать разум и затмить пелену боли и отчаяния. И слова Рона как нельзя кстати подвернулись под руку; мне не терпелось расположиться за удобным столом с чашечкой горячего чая и приступить к воплощению всего круговорота идей на бумаге. Хоть у меня и имелся компьютер в наличии, но все же письмена свои я доверял сугубо печатной машинке, доставшейся мне от бабушки, и хранившейся на чердаке в недрах липкой паутины. Доставать ее приходилось единожды, когда в выпускном классе требовалось придумать торжественную речь, а мне, вместо того, чтобы корпеть над каллиграфическим почерком, захотелось выделиться и напечатать речь на машинке — как итог, у меня вышел чуть ли не целый трактат (утрирую, конечно, но все же дай писателю тему, — и он напишет тебе роман), и на церемонии вручения аттестатов меня окатила волна бурных аплодисментов, после чего все дружно подбросили ввысь темно-синие “магистерские” шапки. А пока руки мои чесались от нестерпимого желания прикоснуться к потрескавшимся и пыльным клавишам, я затерялся где-то в потайных коридорах подсознания, — и вытащить меня из собственного мира удалось лишь Коллину, который чуть ли не вприпрыжку выскочил из кафе, держась за щеку, что явно выдавало скромный невидимый след женских губ на поверхность. Рон тем временем пристально изучал мое лицо, по новой закуривая и обнимая меня за плечи, подталкивая к дальнейшему движению; причем, куда мы шли, я не имел и малейшего понятия, покорно следуя за друзьями. На полпути, остановившись около автобусной остановки, Рон достал из кармана рубашки телефон и принялся воодушевленно повторять «угу», наматывая кудряшку на указательный палец. Я заодно успел отметить про себя такой факт, как свобода от техники и средств связи, ухмыльнувшись собственным мыслям и проведя языком по кольцу в губе; мой телефон валялся непонятно где в постоянно отключенном состоянии, потому как я не имел надобности пользоваться этой никчемной штукой, придерживаясь политики незаменимого живого общения. «Да, отлично, скоро будем!» — радостно воскликнув, Коул захлопнул крышку мобильника и, заметив движущийся к остановке автобус, оповестил нас о том, что Мидлтоу просил быстрее двигаться в сторону порта, — там он заберет нас и повезет в Лонг-Айленд, а вот куда именно, хитрец с белокурой шевелюрой так и не сказал, нарекая только что состоявшийся разговор с Томом секретным. Переглянувшись с Фриманом (который находился в точно таком же неведении), я повел бровью и согласно кивнул… …но когда перед глазами возникло небольшое одноэтажное здание, скрытое от несведущих людей, в одном из темных переулков Лонг-Айленда, сомнения о том, куда привез нас Том, моментально отпали. Внимание было заострено на болтающейся на ветру вывеске, где черным по белому распростиралось одно-единственное слово: «Portishead»[5]; а чуть ниже крошечными буквами было приписано: «Тур в поддержку альбома “Dummy”»[6]. «Ну, и как вам сюрприз?» — после недолгой толкучки за билетами, зайдя внутрь, поинтересовался Мидлтоу, придерживая за талию Эмили, тело которой украшало весьма дерзкое кожаное платье в облипку, гармонирующее с пепельными локонами, — благодаря неоновому освещению ее волосы переливались нежно-голубыми искрами. Я, Рон и Коллин в голос положительно оценили задумку друга и проследовали вглубь помещения. Народ бесконечно сновал туда-сюда, предельно близко находясь друг к другу, делясь напитками и слизывая с ладоней соль; люди разных возрастов с игривым макияжем и в оригинальных одеяниях толпились по противоположным углам клуба, то и дело поглядывая на некрупный выступ у стены посреди зала, параллельно которому располагались два бара. В глотку нещадно забивался горький привкус, а слезы застилали глаза от никотинового тумана; мы с ребятами, заказав по пиву, расселись за пределами всей толчеи, удобно утроившись на высоких стульях за стойками, прибитыми к прочным подобиям колонн, явно еще больше уменьшающих размеры и без того тесного пространства. Вскоре раздавшаяся из колонок музыка заглушила весь гул, стоящий в зале; на сцене появились музыканты, — неторопливо заняв свои позиции, они начали играть, впуская нотки экстаза в каждого слушателя. Бет[7] склонялась над микрофоном, отчаянно воспроизводя проникающие в глубину сознания ноты, заслоняя исхудалое лицо соломенными волосами; трип-хоп заставлял меня погружаться в забытье, пребывая в собственном мире, сотканном из невидимых нейлоновых струн и бесконечных измятых пачек сигарет. Чиркая зажигалкой, я неспешно пил стакан за стаканом солоновато-горьковатой жидкости, не додумываясь при этом поесть, и постепенно прострация одурманивала разум. Друзья о чем-то оживленно беседовали, обсуждали каждый свое, а я, потупив взгляд, задумчиво оперся щекой на руку и еле заметно шевелил губами, подпевая группе одну из любимых песен[8]. Казалось, что нахожусь я вовсе не здесь, а вокруг нет людей, — лишь темные сгустки, сливающиеся в закадровые узоры, реплики и движения. Беспрестанно вертящаяся в голове мысль не отступала: «Я что-то упускаю… что-то упускаю» — кричала она, словно обматываясь клейкой лентой вокруг языка. Как декорация, чертова декорация, не помещающаяся в кадр; определенно главная роль в этом спектакле принадлежала не мне, пока что. Возле меня ошивались какие-то девушки, щеголяющие в джинсовых шортах, слегка оголяющих ягодицы, и бросали на меня заинтересованные взгляды. Вспомнив сегодняшние слова Рона о любви, я вздохнул, с такой долей печали, оседающей в легких вперемешку с сигаретным дымом; запустил пальцы в волосы, — а незнакомок и след простыл. Не удалось мне пока найти определение этим самым понятиям, о которых с недавних пор начал спрашивать у всех. Сначала надо себя отыскать в этой жизни, столь притягательной и обещающей бездонные моря счастья. А пока — я что-то упускаю. Единственной радужной мыслью за этот вечер в меланхоличных прослойках сознания являлась та самая, возвращающая меня на полгода назад, когда мы с Дэмиеном ради развлечения пробовали создать свою группу. Он писал совсем не серьезные тексты, я изображал из себя лучшего гитариста всех времен и народов, а Лил мы усадили за барабанную установку, буквально за пару дней научив самым элементарным дробям; все это происходило в крохотной студии, в которую с превеликим удовольствием приглашал нас однокурсник Дэмиена. Насытившись неутешительными размышлениями и наглотавшись ставшего под конец противным пивом, я и заметить не успел, как концерт завершился; услышав лишь последние аккорды «Mysterons», я широко распахнул глаза, — и взгляд мой тут же был перехвачен карими глазами Коллина, заглядывающего через стол в мои уставшие померкшие зрачки; а Рон хлопал меня по плечу, практически крича на ухо: «Эй, приятель, пора собираться!». Безучастно взглянув на ребят и все-таки выдавив улыбку, скрывая внезапно нахлынувшую грусть, я зашагал к выходу, таща за собой рюкзак. По дороге, устроившись втроем с Фриманом и Коулом в кузове, я гипнотизировал пространство перед собой, иногда поглядывая на притомившихся, прикорнувших на головы друг друга друзей и на собственные мыски кед. Достав из кармашка блокнот, приступил к прочтению хранящихся в нем фраз, но глаза уже явно не давали мне этого сделать — реакция алкоголя брала верх над здравым смыслом и препятствовала прочтению хоть какого-либо внятного слова. И я смирился, запрятав писанину подальше в кармашек рюкзака, после чего обхватил колени и поместил плохо соображающую голову на руки. «Черт!» — выругался Том, со всей силы хлопая дверцей автомобиля, когда мы уже проезжали недалеко от причала Бриджпорта; ребята, встрепенувшись, резко повыпрыгивали из кузова, а я вылез следом, слегка покачиваясь и облокачиваясь на пикап. «Заглох, черт бы его побрал!», — и неслабый удар полетел по и без того поцарапанному и помятому капоту. Отчего-то я рассмеялся, наблюдая за разъяренным Мидлтоу: он колотил ногой ни в чем не повинное колесо, а Эмили, как добросовестная жена, прыгала вокруг него, пытаясь успокоить. Но, тщетно. Том с долей горечи окинул взором неисправный транспорт, но вскоре махнул на это дело рукой, предложив всем пешком прогуляться до своих домов, с чем мы, за неимением другого выхода, сразу согласились.

***

Приближаясь к родной улице, — заплетающимися шагами перебирал ногами по дороге, пиная мелкие камни — я внезапно остановился, шаря по карманам в поисках сигарет; получилось так, что из-за нехватки сил пришлось прислониться к стене, — только так я смог поднести сигарету к губам и прикурить, заслоняя ладонями лицо от слабого ветерка. Облаков в небе совершенно не осталось — темень загородила всю поднебесную красоту. После выкуренной сигареты я продолжил путь, но бросившаяся в глаза знакомая вывеска диаметрально перевернула мои планы. «Я что-то упускаю» — фраза томительно крутилась на языке и в мыслях, и меня осенило: захотелось наконец лично познакомиться с кукловодом, тем самым Джерардом Уэем, и собрать в буквенную копилку мнений его идеи насчет свободы. Видимо, я был изрядно пьян, раз отважился на такой бескультурный (в какой-то степени) поступок — вот так вот посреди ночи заявиться в дом к незнакомцу и выудить из него философские задумки. — Эм? — из-за двери со звенящим колокольчиком, после моего тройного стука, показалось сонное лицо; владелец «Кокона» кутался в однотонный халат струящегося покрова и щурился, убирая спутавшиеся красные прядки с глаз. Чуть оклемавшись, он уже более серьезно уставился на меня, подпиравшего ногой дверь, и, ни капли не нахмурившись, спросил: — С ума сошел? Ты время видел? Его двойной вопрос вызвал во мне восторг, переросший в хриплое хихиканье; будто ему не в первой так встречать незваных гостей глухой ночью. «Джерард, верно?», — продолжая без зазрения совести напирать на удивленного мужчину, я попытался пройти внутрь, но сразу же был отогнан назад; вскинув бровью, я хмыкнул и скрестил руки на груди. «Ты пьян, чертовски пьян!», — последовал ответ, а за ним — едва уловимый смех, сокрытый в ладони. «Я Фрэнк, — не унимался я. — Войду?». После затянувшейся перипетии на пороге кукловод все-таки отпрянул назад, пожимая плечами и тем самым приглашая меня зайти. Довольный своим упорством, я проскользнул в магазин. Еще несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга, но путаница в голове подвела меня, и я с любопытством стал изучать стеллаж с куклами. В сознании затерялся момент, когда Джерард, умыкая за собой за плетеную ширму, провел меня на второй этаж своего жилища, — и вот мы уже сидели на черепичной крыше, всматриваясь в городские просторы. Мой вопрос «Что для тебя свобода?» и глухой звук выпавшего из рук блокнота разразили кромешную тишину. — Хм, будучи в неподходящей форме на данный момент для таких серьезных тем, я процитирую своего любимого философа, ладно? Чуть наклонив голову и прищурившись, чтобы различать мимику и манеру разговора собеседника, я выслушал изумительную фразу, и мне знакомую: «Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния»[9]. Выдохнув, он потер глаза и зевнул, устало поглядывая на меня. — Сартр? — даже легкая туманность разума не дала мне забыть имя гениального философа. Джерард молча кивнул и повторно зевнул, от чего и мои глаза невольно заслезились от последующего зевка. Сделав в блокноте пометку дрожащей рукой, я сдался объятию сна и медленно погрузился в расплывчатый мир иллюзий, улавливая лишь размноженные отрывки эха: «Ты пьян, чертовски пьян…».