Puppeteer

Я чувствовал, как пальцы натыкаются на что-то шероховатое и твердое; приподняв руку, нащупал на себе нечто мягкое и гладкое, — и только разомкнув слипшиеся веки, понял, что нахожусь… на крыше. Шероховатым и твердым оказалась черепица, мягким и гладким — одеяло, которое спасало меня от легкого прохладца. Рядом лежал рюкзак; мне стоило приложить немного усилий, чтобы встряхнуть головой и осознать, почему я не свалился во время сна вниз: благо, крыша была горизонтальной, да и небольшое ограждение окаймляло выступающие края, иначе бы я давно уже покоился на асфальте перед входом в здание. Чуть привстав и оглядевшись по сторонам, — окончательно убедившись в своем местонахождении — я издал мученический стон и укутался с головой в одеяло, прячась под ним, как маленький мальчик во время грозы и шумных раскатов грома, разражающихся в небесах. С самого начала моего пробуждения день не сулил быть особо удачным, и способствовало тому заведомо отвратительное настроение и предстоящая встреча лицом к лицу с человеком, перед которым после ночной спонтанности мне было более чем стыдно появляться. Картинки в дымовой завесе начали атаковать пока еще не особо соображающий мозг, и я отчетливо видел в мыслях, как явился вчера к Джерарду Уэю, явно разбудив его, и заставил говорить со мной, дабы собрать материал для книги. Высунувшись из-под одеяла и дотянувшись до рюкзака, я вытащил блокнот и принялся листать страницы, почерк на которых с каждой новой строчкой принимал довольно сюрреалистичный вид, что говорило о нарастающей степени моего алкогольного опьянения. Чуть прищурившись, разобрав на бумаге кособокую цитату Сартра, коей поделился со мной Джерард, я задрал вверх голову и уныло вздохнул, обдумывая, как сейчас предстоит вести себя с едва знакомым мужчиной. Вариант спрыгнуть со второго этажа мог подойти, если бы мне было плевать на свои ноги или, если бы я был неблагодарным идиотом; но, намереваясь действовать иначе, я собрался с мыслями, закинул блокнот обратно в карман рюкзака и, пригладив рукой волосы, поднялся с места и поплелся в сторону балкона, ведущего в комнату (к груди при этом прижал рюкзак, а одеяло накинул на плечи). Внутри меня встретил до боли в легких приятный запах, все тот же, что витал в просторах жилища Джерарда, как я успел заметить еще при первом появлении здесь; и сейчас моя обонятельная система четко уловила нотки аромата, притягательного и обладающего каким-то особым видом магии — амбра и мускус. На долю секунды мне пришлось задержаться посреди комнаты и буквально врасти в землю как корень растения, чтобы только вдохнуть поглубже горечь с примесью сладости, — вспомнилось, как мама зачастую пользовалась духами, испещренными мускусными крупинками и серой амброй, и, обнимая меня, врезалась своим платком в мой нос, а я ловил будоражащий сознание запах. Улыбнувшись, я проследовал дальше, обходя кровать, заправленную необычайно красивым коричневым покрывалом с золотистым отливом; расфокусированный взгляд мой останавливался на стенах, бегло изучая картины, украшающие спальню. Висевшее меж рисунков овальное зеркало отражало в себе ослепляющие лучи солнца, пробирающиеся сквозь оконные стекла. Что приятно меня удивило, так это то, насколько тонкий изысканный вкус, судя по дизайну интерьера, у кукловода; ночью в темноте разглядеть мне этого не выпало чести, зато теперь я созерцал, пожалуй, самую оригинальную комнату, которую только видел в жизни. Посчитав нужным избавиться от ноши в виде одеяла, я аккуратно сложил его на краю кровати и, закинув теперь рюкзак на плечо, осторожными шажками спустился вниз. — Наконец-то проснулся? — как только я отодвинул ширму, стоя на последней ступени лестницы, передо мной появился хозяин магазина, уперев руки в бока и исподлобья глядя на меня. Я сглотнул подступивший к горлу ком, потому как по недовольной гримасе на лице мужчины можно было с уверенностью сказать, что он зол; но, стоило мне только виновато опустить глаза, как вдруг Джерард разразился смехом и продолжил: «Извини, я не донес бы тебя до спальни, поэтому накрыл одеялом и оставил на крыше. В любом случае, ты так крепко спал, что разницы никакой бы и не заметил». И, усмехнувшись, он опустил руки и подошел к подоконнику, приступив к поливанию цветов. Мне стало совсем неловко, ведь кукловод, оказывается, еще и не утрудился поделиться со мной одеялом. После долгой паузы я все же подошел к Джерарду, пока тот продолжал крутиться около цветочных горшков, и выпалил меткое: «Спасибо». «Тосты будешь?», — словно обитая где-то в своем мире и не замечая сонного меня, Уэй убрал бутылку с водой и, чуть сдвинув меня в сторону, засеменил к стеллажу с книгами и куклами. На нем болталась очередная бесформенная вещь, больше походившая на скрещение футболки и удлиненного балахона; он носился туда-сюда, переставляя кукол с одной полки на другую, напоминая мне своими повадками маму, с разницей в том, что она так перемещалась исключительно по кухне. «Эм…», — не успел я и рта раскрыть, как Джерард вновь предстал передо мной и кивнул в сторону лестницы, приглашая позавтракать и ссылаясь при этом на то, что я голоден. У него, как выяснилось, напротив спальни находилась маленькая комната, такой закуток, где располагались: мини-холодильник, пара электрических конфорок, кофеварка, чайник, тостер, микроволновка и столик — все то элементарное, в чем нуждаются обычно для утоления простых человеческих потребностей. После некоторых сомнений я все же решил остаться на завтрак, чтобы не обидеть гостеприимного хозяина. Мы выпили с ним по чашечке бергамотового чая, перекусили хрустящими тостами с расплавленным сыром и выкурили по сигарете (новая подробность всплыла о жизни Джерарда: он, хоть и не слыл заядлым курильщиком, иногда не прочь был перебиться парой затяжек никотина). Разговор наш никак не клеился, — практически за все время пребывания на кухне мы молчали, а если и складывались какие-то слова, то сводились они к банальным темам из разряда «Облака заволокли небо» или «Ты предпочитаешь Мальборо?». Я не находил себе места от таких долгих минут неуютного молчания, привыкнув к извечному шуму и бесконечным разговорам друзей, даже если они и не были наполнены особым смыслом; а здесь я сидел, отпивая потихоньку содержимое фарфоровой чашки и бездумно рассматривал узоры на круглом оконце, краской на котором четко проступали немудреные загогулины. Нет, я вовсе не боялся выставить себя посмешищем, сказать что-либо не то или сбиться с мысли, — с речью у меня все было в порядке — но отчего-то именно Джерард являлся таким типом людей, диалог с которым не можешь построить в связи с незнанием того, что же творится у него на уме. Пресловутое «странный» с ним не вязалось, простое «своеобразный» куда лучше могло частично описать мужчину, который в данный момент задрал ногу на ногу и внимательно высматривал что-то в окно, перебирая края балахона пальцами. Размышления привели меня к тому моменту, когда я впервые увидел Уэя, приобретая в магазине куклу для мамы; тогда он казался немного нервным или даже напуганным, а сейчас абсолютно спокойно восседал на стуле, высунув нос в расщелину окна, и наблюдал за проснувшимся городом, хотя движения его, признаться честно, отдавали максимальной резкостью. Допив вторую порцию чая, я подпер рукой подбородок и, прикрыв рот ладонью, зевнул, бросая пустые взгляды на кухонные приборы; Джерард тем временем вышел из самозабвения и взглянул на меня, мгновенно задав вопрос (будто вынашивал в себе его все эти минуты молчания): — Ты писатель? Горлу моему пришлось нелегко, и я издал непроизвольный глухой звук, похожий на сухой кашель. Мужчина изучающе взирал на меня, ожидая внятного ответа; он опустил ногу на пол и, наклонившись, оперся локтями на колени. — Своего рода, — произнес я и прилег на стол, подложив руки под голову. — А что, так заметно? — пробубнил я, чуть поворачиваясь к кукловоду и утыкаясь носом в запястье. — Ты таскаешь с собой блокнот и, судя по всему, коллекционируешь определенные выражения, — Уэй выпрямился и сложил руки в замок. — Все мы в какой-то степени писатели — выдумщики, сказочники, мечтатели, — он говорил медленно, размеренно, обдумывая каждое слово, и его было чертовски приятно слушать, и вправду — как сказочника. Заинтересованно поглядывая на мужчину, я внимал каждой его реплике. Короткие высказывания постепенно сформировывались в полноценный разговор, а я, подняв голову, наблюдал за живой мимикой Джерарда — даже его активная жестикуляция зачастую могла вызвать смех потому, как оживленно он рассекал руками воздух и на середине мысли вскакивал и усаживался на подоконник, болтая ногами и нервно дергая нитки на одежде. Мы разговорились о книгах (и что-то из литературных вкусов у нас совпало), плавным переходом возвращаясь к ночному диалогу о свободе. «Я обязательно скажу тебе, что для меня свобода, как только взвешу все за и против», — поправляя волосы, обещал кукловод. Даже исходя из столь недлинной беседы складывалось впечатление о нем, как о человеке умном и начитанном. Что касается театра и кукол, об этом мы не завели тему, если только не считать его комплимента, произнесенного вскользь в мой адрес по поводу отличной игры на гитаре. Смутившись, я лишь кивнул. Джерард показался мне рассудительным, но и некая скованность все же присутствовала в его поведении. И определенно не зря я выбрал именно его образ в качестве своего книжного героя; но ему, понятное дело, знать об этом пока не обязательно. — Пожалуй, мне пора, спасибо за завтрак, — поблагодарил я кукловода, как только он закончил пламенную речь, и заметил на часах на холодильнике, что часовая стрелка перевалила уже за жирную двойку; а мне следовало еще на репетиции появиться. Пожав ему руку и получив ответную улыбку со словами «Увидимся в театре», я отправился в путь, желая проветриться и привести себя в порядок до того, как явиться в театр. Придя домой, я обнаружил очередную записку от мамы, которая черными чернилами призывала меня найти еду на верхней полке в холодильнике и не забыть попробовать свежевыжатый апельсиновый сок, пока она занимается с детьми на работе. Бросив рюкзак на диван, первым делом я снял с себя всю одежду, закинув грязные вещи в корзину для белья, и принял душ, подставляя кожу под массирующие струйки воды. В доме царила тишина, но я намеревался это исправить, как только вылез из душевой кабины и, переодевшись в легкую толстовку с рисунком черепа, концертные шорты (так я их прозвал по причине того, что всегда надевал их, когда с ребятами ходили на рок-фестивали и отрывались в слэме) и кеды; включил на всю громкость один из любимых альбомов Duran Duran[1] и спустился в кухню. Музыка разносилась по всему дому, так что я, наслаждаясь прохладительным апельсиновым напитком, уселся на диван и уплетал оладьи с кленовым сиропом. Более-менее придя в себя после ночных похождений, я вытащил из коробки с пыльным хламом на чердаке печатную машинку и, примостившись у кровати на полу в своей комнате, приступил к написанию книги, выводя на бумагу имеющиеся мысли и идеи из «буквенной» копилки. В голове четко рисовались образы и настроения, пейзажи и краски. Мне стоило только коснуться нужной буквы, как слова сами начинали с бешеной скоростью выскальзывать из-под пальцев, превращая весь сумбур в пригодный для чтения текст. Иногда, замешкавшись, я хватался за голову и, грубо отпихивая от себя печатный прибор, подходил к окну и выкуривал несколько сигарет. Под конец шестой страницы на подоконнике уже валялись две пачки Мальборо и полная окурков пепельница, а на полу вокруг меня образовался целый склад из скомканных кусков бумаги — той самой, что содержала в себе никчемные слова, полнейший вздор и бессмыслицу, с которой я не боялся сразу же расставаться, нещадно и злостно. Завершив работу, изрядно попыхтев над клавишами и воодушевленно, но с толикой усталости вздохнув, я поставил машинку на стол и отшвырнул ногой клочки листов под кровать. Такое обычно случалось, когда хотелось написать гораздо больше, но в связи с утомленностью и ненавистной самокритикой бросал начатое на логической нотке и, дабы больше не беситься, откладывал процесс в сторону. Так я и сидел на полу, откинув голову на кровать и рассматривая потолок; кассета с музыкой давно перестала проигрываться, поэтому звенящая тишина оглушала барабанные перепонки. Решив, что пора бы выдвигаться на работу, я стал избавляться от приступов собственного гнева, встав на четвереньки, чтобы собрать весь мусор; выгребая из-под кровати бумажки и собирая рукавом пыль, я наткнулся на нечто, что в мгновение ока подарило мне незабываемое ощущение ностальгии и озарило лицо широченной улыбкой. Под кроватью лежал мой скейтборд, с которым, помнится, когда-то я не расставался, гоняя на нем в школу и сбивая вечно ноги-руки в кровь, изучая новые трюки на заброшенной площадке. Словно ребенок, нашедший кладку яиц динозавров или карту сокровищ, я принял позу лотоса, поместив на ноги доску, трепетно крутя ее колесики и поглаживая деку, на которой изображался Капитан Марвел во весь рост, а вокруг него все было исписано «облачными» междометиями из комиксов: «TING!», «CRACK!», «BZZ!», «ARRGGH!» и «GULP». Протерев скейтборд, я на всех парах ринулся на кухню, схватил рюкзак и яблоко со стола и мгновение спустя уже сидел на лестнице на заднем дворе дома, грыз зеленый фрукт и одной ногой катал туда-сюда доску. Смотрел на шершавую поверхность скейта и вспоминал беззаботные деньки из детства. Впервые доску подарили мне в двенадцать лет, самую обычную и простую; отцу не особо было интересно, зачем мне это, поэтому после долгих упрашиваний он попросту сунул мне в руки деньги и отправил с мамой в специализированный магазин. Как заводная игрушка, я гонял по городу, чувствуя себя капельку старше и круче, как мне думалось. Прослужила мне первая доска довольно много времени, пока в пятнадцать я не сломал ее, грохнувшись с самодельного трамплина, — раскололась она пополам, а мне достался вывих голеностопа, очередные порванные джинсы, а из приятного — ахающие возгласы девчонок, столпившихся вокруг «лучшего скейтбордиста в школе». Не было сегодня желания тащиться в театр с гитарой, — чтобы после репетиции сразу погнать кататься с друзьями; именно поэтому я, дожевав яблоко, ступил на старого-доброго Марвела, как я прозвал скейт, и поехал на репетицию. Пока ветер подгонял меня, а проступающие сквозь густые облака лучи солнца били по глазам, я на ходу выудил из рюкзака очки и, нацепив их на нос, почувствовал себя точно так же, как в подростковом возрасте, когда представлял себя супергероем, играя наперегонки с ветром. Быстро добравшись до кукольного театра, я спрыгнул с доски, подхватив ее на руки и, сдвинув очки на макушку, зашел внутрь здания. На входе в главный зал стоял мистер Бенвэй, беседующий с одним из звукорежиссеров; пройдя мимо них и поздоровавшись, я уже хотел было проскочить в проход, как внезапно на плечо обрушилась тяжелая рука директора. Он распрощался с собеседником, и теперь все внимание переключил на меня. «Где гитара, мистер?», — с притворной строгостью поинтересовался мужчина, все еще придерживая меня за плечо, а второй рукой ослабляя давку бордового галстука. После моего «чистосердечного признания» он поднял брови, усмехнулся, мол, «Ну что с тобой поделать!» и удалился в противоположную залу дверь, вернувшись уже с той самой гитарой, на которой я сыграл ему в первый день неофициального собеседования. Отделавшись лишь поощряющим хлопком по спине, поблагодарив Бенвэя, я проследовал в зал, где напротив сцены уже туда-сюда перемещались мои коллеги. — Смотрите-ка, кто пришел! — не успел я остаться незамеченным; привлекая внимание всех находящихся в зале, ко мне подошел Стив Доусон, тот самый хиппи, и пожал руку, приобняв за плечи. Я опустил скейтборд и рюкзак на пол, после чего с гитарой поплелся за Стивом к остальным. Он тряс своей единственной среди сальных косм косичкой и подкалывал меня по поводу сонного вида, отшучиваясь, что мне можно исполнить роль волка вместо его марионетки. Поздоровавшись со всеми, я плюхнулся на край сцены и принялся бессистемно касаться струн, вызволяя из-под них неразборчивые нотки. Пока длинноволосая Лайла разбиралась со своей Красной Шапочкой, Молли вертела в руках марионетку пожилой женщины, поправляя ей чепчик, а Стив демонстрировал виртуозность своего умения рычать по-волчьи, ко мне подсела Камилла, пряча тонкие запястья в карманы легкой бежевой кофты, — и мы вместе с ней стали обговаривать, как лучше обыграть появление той или иной куклы на сцене, что переделать, а что и вовсе перекроить на новый лад, чтобы детям ни один из звуков не казался скучным. С мисс Левит общаться было одно удовольствие, благодаря ее манерам, правильной постановке речи и складности ума; да и я кое-чему учился у нее, запоминая новые хитрые приемы в подборке аккордов и построении интонации (эта хрупкая женщина еще и владела навыками игры на гитаре). Ее патетичности в отдаче делу можно было лишь позавидовать — так страстно она любила музыку, как, собственно, и я. Ближе к концу репетиции, — к слову, я даже заметить не успел, как катастрофически молниеносно пролетело время, потому что находиться здесь крайне импонировало мне — когда все уже начали потихоньку собираться, я вдруг задержался подушечками пальцев на одном из ладовых порожков, свободной рукой при этом начав стучать по корпусу гитары, как вдруг услышал знакомый голос где-то позади меня. Обернувшись, за кулисами я увидел приоткрытую дверь, из-за которой проглядывали две тени, одна из которых точно принадлежала Джерарду (голос тому подтверждение), а вторая — скорее всего мистеру Бенвэю, судя по монотонному грубоватому тембру. Любопытство взяло верх надо мной; попрощавшись с коллегами и поцеловав руку мисс Левит, я остался наедине с гитарой в кромешной темноте на сцене, продолжая слушать стихающие за дверью голоса. Дождавшись, пока они вконец умолкнут, я отложил инструмент и пробрался за кулисы, выходя в тот самый коридор, в котором уже бывал перед спектаклем. Высунув голову из-за дверного проема, в правой стороне я увидел удаляющуюся фигуру директора театра, как и предполагал, а в левой — Джерарда, неспешно шагающего к одной из комнат для артистов. Я не собирался возвращаться обратно, так как в голову стукнула мысль позвать кукловода прогуляться со мной и друзьями, следовательно, и познакомиться поближе, ведь меня серьезно заинтересовал столь увлеченный человек. Прокравшись до гримерки, — увидел, как Уэй захлопнул за собой дверь — я постучал и сразу же зашел внутрь. Комнатка была совсем маленькой, как и прочие гримерки, она представляла собой подобие склада, напичканного марионетками, кое-где сломанными или пока недоделанными (без рук, голов и платьев). У стены стоял огромный стол с высоким зеркалом, содержащий на своей поверхности всякие безделушки, косметику, — рассыпчатой пудрой был запачкан край стола, а золотистые блестки заляпали низ зеркала — и игрушечного размера фигурки кукол. Джерард оперся ладонями на стол, опустив голову; услышав мои шаги, он поднял глаза — и взгляды наши встретились в зеркале. Когда он одобрительно улыбнулся, я смело шагнул вперед, сгреб в угол стола мешающиеся вещицы и запрыгнул на край, откинувшись головой к зеркалу и уставившись на мужчину. Доли секунды проносились молчанием, мы просто выжидающе смотрели друг на друга, но никто не смел говорить. Вскоре Джерард попятился назад и отошел от зеркала, усевшись в рядом стоящее заплаточное кресло; вынув из кармана балахона небольшую куклу с короткими коричневыми волосами в лимонном платье, явно очень старую, он принялся крутить ее в руках и поправлять складки на одеянии. — Что это за кукла? — продолжая опираться на зеркало, спросил я, рассматривая игрушечное создание. Кукловод загадочно улыбнулся, покачав головой, и моментально оживился, словно ожидал этого вопроса. Он поведал о том, что эта малышка очень значима для него, — самая первая созданная им кукла, которую он сделал, будучи семнадцатилетним парнишкой, ищущим свое место в жизни. По лицу Джерарда отчетливо было видно, как он любит то, чем занимается, как трепетно относится не только к этой кукле, но и к каждому игрушечному творению, жизнь которым подарили его руки. Мне нравилось наблюдать за его жестами и живыми эмоциями на лице, но вскоре, замолчав, он пронзил меня неоднозначным взглядом, а я в свою очередь решил не медлить с приглашением: «Не хочешь прогуляться? Буду рад представить тебя своим друзьям». Его губы разомкнулись, как если бы он сразу же готов был дать ответ, но моментально сомкнулись, и улыбка сменилась серой задумчивостью. Помотав головой, он спрятал куклу и встал с кресла, одарив меня вежливой фразой: «Спасибо, но, к сожалению, сегодня я не смогу». И, протянув руку, чтобы я слез со стола, скрестил прощание рукопожатием и вышел из гримерки; за ним проследовал и я. Джерард пошел в сторону кабинета Бенвэя, чтобы снова что-то обсудить с ним по работе, а я, пожав плечами и почесав затылок, вернулся через сцену в зал, забрал рюкзак с доской и отправился к дому Мидлтоу.

***

«Берегись!», — размахивая руками, кричал Том, съезжая с крутой горки недалеко от заброшенной спортивной площадки. Я вытащил его, Коллина и Рона на вечернее катание, напомнив о существовании забытых временем досок. Мы соревновались меж собой, исполняя «olly» и вспоминая более сложные трюки, такие как: «kickflip», «frontside noseslide» и другие. Фриман чаще всех падал и, валяясь на земле, смеялся как сумасшедший, причитая и хватаясь за больную коленку; лучше всех катались всегда я и Коул — за нами вечно толпился народ понаблюдать, когда устраивали дружеские поединки. А Том хвастался, что умело по щелчку переворачивает доску на триста шестьдесят градусов; только сейчас, после двух удачных попыток, перевернув скейт в третий раз, шмякнулся локтями об асфальт и, чертыхаясь, пригрозил нам кулаком за то, что стоим над душой и хихикаем. Коллин снова притащил с собой магнитофон и поставил кассету с японскими шумными ребятами Melt-Banana[2], под которых символично было кататься, подчиняясь звуковому хаосу. Пока мы так кружили на темной площадке, освещенной едва видными фонарями, я отъехал чуть поодаль и приземлился у ржавого мини-трамплина, когда-то пригодного для прыжков. Вздохнув, достал из рюкзака сигареты, прикурил и, выдыхая плотные пары дыма, прикрывал глаза и резко открывал, чтобы звезды в небе расплывались от неустойчивости расфокусированного зрения. Доска покоилась под ногами, а я так и сидел, размышляя о прожитом дне, вновь чувствуя, как ощущение пустоты и нехватки чего-то закрадывается мурашками под рукава толстовки и просачивается в грудину. Запахи затхлости, сырости вперемешку с духотой и никотином каждой частичкой напоминали о Мичигане. Тосковал я только по Дэмиену и Лил, разговоров по душам с которыми недоставало; но, вспомнив о своем новом знакомом, я лег на трамплин, раскинув руки, и начал перебирать всевозможные идеи, как бы больше узнать о нем, чтобы наполнить книгу настоящими эмоциями. Звезды продолжали сгущаться на небе, образуя созвездия, что отрадным отпечатком оседало в сердце.