Puppeteer

Жесткие ворсинки травы щекотали кожу щек и шею, — ладонями я перебирал травяной настил под собой и сквозь темные стекла очков рассматривал бесформенные узоры облаков, плывущих высоко в небе. С небольшого пригорка открывался фантастический вид на примыкающую к причалу гавань: практически обездвиженные лодки и катера — в связи с отсутствием ветра — занимали часть пространства на поверхности воды, а портовые рабочие разгружали недавно пришвартованное судно, копошась возле него с деревянными ящиками и коробками, рукой на ходу вытирая со лба пот и щурясь от ослепительных лучей солнца. Припекало так, что даже самая легкая хлопчатобумажная ткань прилипала к телу, пропитываясь мыльными каплями и создавая различимые даже с дальнего расстояния темные пятна на футболке. Вокруг меня были разбросаны клочки бумаги и потухшие окурки, образуя подобие специфичного ритуального круга, очерчивающего мое тело, — на этот раз этими бумажками являлись вырванные в порыве самокритичного гнева страницы из блокнота, в котором уже битый час я пытался вывести нечто вразумительное, похожее на адекватный текст. Но выходили лишь ошметки бездарности и безынтересного самокопания. Бросив минивэн недалеко от прибрежного парка, я решил побывать в шкуре отрекшегося от цивилизации человека, чтобы как можно больше времени уделить работе над книгой. Увы, ни к чему хорошему это не привело, — по шкале злости, могу предположить, мой мозг начинал плавиться при той же температуре, что и бумага, воспламеняющаяся у Брэдбери[1]. Распластавшись по траве и придерживая губами очередной бумажный фильтр, я размышлял о словах и событиях, произошедших за последние дни. Все мое нутро буквально кричало и ныло от безысходности и ощущения едкой пустоты, разъедающей внутренности и заполоняющей душу. Друзья, приключения, развлечения и занятия любимыми делами: казалось бы, чего еще недостает для полного счастья и гармонии? Мне необходимо было понять, по какой причине я не чувствую себя полностью живым, — лишь наполовину; навязчивые мысли не спешили покидать голову, а дым все плотнее оседал в легких, ставя меня в кромешную неизвестность. Ссылаться на пресловутый «творческий кризис», «моральный застой» или «нехватку вдохновения» было бы попросту смешным и глупым; я всегда считал, что вдохновение, оно внутри, — безусловно, может как появляться, так и исчезать, но обвинять лишь «уход музы» в своей “криворукости” не стоит, потому как порой за всеми этими пафосными заявлениями сокрыта элементарная лень, или же неумение претерпевать секундные неудачи. Где-то надо мной, стремясь к переливистой на солнце воде, парили чайки, перекрикиваясь меж собой и размахивая серебристыми крыльями. Приподнявшись, я затушил еще один окурок и задумчиво почесал затылок, оглядывая устроенный мною бардак. Потянувшись, я поглубже вдохнул, наполняя легкие свежим чистым воздухом, после чего сел в неудачную позу лотоса и, схватив рядом валяющийся блокнот, перелистнул на страницу, которая черным по белому демонстрировала мне фразу Джерарда. Я из раза в раз прожигал взглядом именно этот лист, пытаясь найти в его процитированном ответе нечто, что сможет подтолкнуть меня на новые письмена. Уже пару-тройку дней я не появлялся в театре и, собственно, с Уэем не пересекался; даже мимо «Кокона» не удавалось проходить, так как маршруты я избирал другие на время своих одиночных вылазок на окраину города. Хотелось единения с душой, пребывания в забытье и нахождения в одиночестве, — так что в эти дни я ни с кем не встречался. Мама, заподозрив неладное из-за моей пассивности, пыталась меня всячески растормошить, рассеивая меланхоличный настрой ненавязчивыми словами. Мне начинало казаться, что состоявшиеся, хоть и короткие, разговоры с кукловодом как-то по-особому действовали на меня, в плане как раз того самого «вдохновения». Он являлся более чем удивительным собеседником, и любопытство узнать о его персоне брало надо мной верх. Стать другом такого мудрого человека, готов поспорить, мечтал бы каждый; поправка: каждый, кто смыслит в тонкостях человеческой души. А влекло меня к ярким личностям всегда; взять Дэмиена — с него-то и начались глобальные перемены в моем сознании, не говоря уже о фильмах и книгах, которые мы пересмотрели\перечитали с ним, переосмысливая политику жизненных ценностей. Захлопнув блокнот, я затолкнул его подальше в рюкзак, располагавшийся у ног, и вновь потянулся и задрал голову, хрустя шейными позвонками. Рабочие продолжали таскать груз и заполнять порт своими тяжелыми шагами и прокуренным смехом; хоть и сидел я поодаль от них, четкая слышимость помогала уловить то, что творилось внизу. Недовольный собою, я кусал губы и нервно облизывал пирсинг, а пальцами водил по вискам, пытаясь унять злобу посредством массирующих касаний. После обреченных вдохов и выдохов я собрался с силами и, подняв весь бумажный хлам, накинул рюкзак на плечо и отправился в парк, к ближайшему мусорному контейнеру. Навстречу мне бежали дети, сачком пытающиеся поймать бабочку. Пройдя мимо них, я провел мысленную параллель: бабочка как олицетворение свободы — стоит постараться, и ты поймаешь ее, на вытянутой руке поднимешь в воздух, сожмешь в ладони, и никогда не отпустишь. Потупив взор, я проследовал далее, меряя медленными шагами образовавшуюся на пути тропинку. К машине я решил не возвращаться, избавившись от мусора, а пройтись подальше, достав плеер и включив Joy Division, чьи песни так подходили мне на данный момент. Прогулка моя походила на созерцательный процесс: прячась за табачной дымкой, я рассматривал прохожих, изучая их мимику, жесты и взгляды. Требовалось как можно больше истинных эмоций, способных разбавить мой рассказ живостью и правдивостью. Шаркая по расплавленному в свете солнечных лучей асфальту, я бездумно бродил по Бриджпорту, выстраивая в мыслях те или иные события, прорисовывая образы и выдумывая незаурядные повороты. По пути, заглянув в кафе, я купил большой стакан кофе и, пока сидел за столиком у окна под неисправным шумящим кондиционером, успел стать объектом обсуждения и несдержанных ухмылок трех девочек-подростков, — таких, которые благодаря выдающейся для своих малых лет внешности кадрят парней постарше, чтобы потом похвастаться перед школьными подружками и не забыть обсудить, как их прижимали к стенке в туалете очередной забегаловки и оттягивали за волосы, похабно вымаливая хриплые стоны. Не обращая внимания на нелицеприятные жесты (одна из юных заводил в открытую пялилась на меня, как бы ненароком задирая и без того короткую юбку), я глядел в окно, продолжая наблюдать за людьми, перенимая кое-что из их манер и повадок для образов будущих героев книги. «Эй, красавчик, не угостишь нас коктейлем?», — разбив вдребезги мои рассуждения, пышногрудая девица с вульгарным макияжем все-таки подскочила ко мне, нагло опираясь на край стола. Цокнув, я рассмеялся вполголоса и, сделав последний глоток кофе, положил на стол три доллара и сказал: «Тебе бы не помешало выполнить летнее задание по литературе, малышка» — после чего подмигнул ей, уставившейся на меня и ошарашенно раскрывшей рот, и вышел из заведения, махнув официантке, чтоб сдачу оставила себе. Недостаток хотя бы малейшего дуновения ветра плохо сказывался на моем теле, — вообще жара мне импонировала, но совсем безветренная погода отнюдь не скрашивала пребывание целый день под палящим ультрафиолетом. Проведя по влажным волосам и осознав, что прическа наверняка уже изрядно подпортилась, я перебежал дорогу (и на меня тут же посыпались разъяренные крики водителя, чьему шевроле я опрометчиво преградил путь, сигнальным жестом прося остановиться) и побрел по переулку, виляя по дорожкам между домами и мусорными баками. Слушать музыку расхотелось, поэтому наушники уже давно покоились на шее, с каждым шагом все сильнее ударяясь о ключицы. Когда я проскочил по одному из пешеходных переходов, то сразу заметил очередь детей, голосящих во все горло и щелкающих друг друга по носу; оказалось, они ожидали, пока мороженщик раздаст каждому по эскимо, доставая заветное лакомство из белой тележки. Каждый спасался от жары своими способами; а я бесцельно (если не считать “подглядывание” за интересными кадрами) расхаживал по улицам, обмахиваясь руками и поглощая бутылки негазированной воды. Мимо домов и маленьких площадок я проходил, озираясь по сторонам и наблюдая за детьми и подростками, отлично проводящими время за игрой во что-либо; двум мальчишкам я даже подал мяч, который удачно приземлился прямо у моих ног. Вспоминая о детстве, я мечтательно улыбался и понимал: вот она, свобода для детей — повсюду, их смех и крики, выдумки всевозможных историй и бесконечный полет фантазии. А мне по-прежнему не до конца было постижимо это понятие; оставалось лишь неслышно вздыхать и потирать ладони. Свернув с людной улицы, в конечном итоге я очутился в одном из самых мрачных мест города, которое приобрело дурную репутацию благодаря недостроенным по неизвестным причинам зданиям и одному заброшенному заводу. Но место это всегда пользовалось популярностью среди неугомонных подростков и обкуренных наркоманов, собирающихся на верхних этажах зданий. Что насчет меня, я частенько сюда убегал по вечерам, когда отец устраивал очередной скандал без повода и чуть ли не с кулаками бросался на нас с мамой; но уже, став постарше, я давал отпор и защищал маму. Ну а пока был зашуганным мальчиком, стены этого завода, изрисованные граффити и черными крестами, защищали меня от криков. Не было ни слез, ни тяжких вздохов, — лишь немое существование в кромешной темноте и царапание стены камнями, попадавшимися под руку. Даже сейчас здесь ничего не изменилось: те же самые рисунки и корявые надписи, содранные наклейки с героями из мультиков, разбросанные по полу иголки, окурки, презервативы, стекла и куча алюминиевых банок. Полазив по заброшенному зданию и попинав вездесущий мусор, я выбрался обратно на свет и намерился вернуться к порту, где ждал меня одинокий минивэн. Пока я добирался до желаемого места, солнце соизволило поубавить свой пыл, и легкий ветерок обдавал кожу мириадами теплых частичек. Как только я наконец сел в машину, очки тут же отправились в бардачок, — и я принялся тереть глаза и лицо, издавая утомленные вздохи. Так я откинулся на спинку сиденья и бездумно уставился перед собой, разглядывая пылинки вперемешку с солнечными бликами на кожаной обивке руля. По окончании гипнотизирования пыли взор мой упал на пирс, где вдалеке на деревяшках виднелся знакомый со спины силуэт. За неимением каких-либо дел, я вылез из автомобиля, захлопнув дверцу, и направился в сторону ссутулившейся фигуры. «Мистер Крич», — подойдя близко к цели, я откашлялся и взглянул на мужчину, из-под кепки цвета хаки которого выглядывали седые волосинки. Повернувшись, он улыбнулся, и лицо его озарил свет. — Можно? — кивнув, я уселся с ним рядом, свесив ноги вниз к воде. Мой отец и мистер Крич слыли когда-то закадычными друзьями; именно они вдвоем таскали меня на рыбалку, пытаясь научить, как правильно ловить рыбу, и какую наживку лучше всего выбирать, ухитряясь демонстрировать мне самые ловкие способы. Но уроки отца проходили мимо моих ушей, а вот мистер Крич, военный в отставке, умел найти ко мне подход и все досконально объяснить, хлопая по плечу и приговаривая хриплым голосом, нахмуривая густые брови: «Ух, малец, здесь главное правильно силу рассчитывать. Это как в жизни: если не зацепишь удачу как следует, так она и соскользнет с крючка, а ты останешься ни с чем, сидя у ведра с рыбьей чешуей». Помню, он всегда прихрамывал на левую ногу в связи с пулевым ранением, доставшимся ему на службе. А сейчас в руках он держал удочку, хотя в этом месте не водилось крупной рыбы, только мелкая рыбешка, изворотливо протискивающаяся сквозь плотные водяные потоки. Мужчина едва покачал головой, оглядывая меня и намекая на то, как быстро летит время; его сизые глаза казались еще более опечаленными, чем раньше, а от вечно нахмуренных бровей на переносице образовалась заметная впадинка. Тонкая линия губ смыкалась и размыкалась от тяжелых вздохов, а на морщинистом лбу проступил красноватый след от кепки. «Фрэнки, — вымолвил мистер Крич; голос его охрип сильнее прежнего, — как ты здесь оказался?» — откашлявшись, он отложил удочку в сторону и вытер губы тыльной стороной ладони. До боли грустный взор был устремлен куда-то вдаль, — не на меня. Болтая ногами, я пронзал взглядом слегка покачивающуюся на ветру воду и стал вкратце рассказывать мужчине, какими судьбами я вновь очутился в родном городе. «Рыбачить я так и не научился, знаете, но получить литературную награду когда-нибудь не откажусь», — такие паузы, наполненные добрым смехом, скрашивали нашу беседу. На протяжении моего монолога он внимательно слушал, периодически поворачиваясь ко мне и понимающе кивая. А я в свою очередь, после того как высказался, выслушал историю мистера Крича. Он то и дело скрещивал в замок руки, тер колени ладонями или поводил плечами, удрученно вздыхая и ухмыляясь. От того полного жизни и радости человека не осталось ничего, кроме проницательного ума и улыбки, чрез которую проглядывали золотые коронки зубов. «…так я и остался один», — говорил он, поднимая голову вверх, чтобы взглянуть на птиц, свободных и счастливых. Оказалось, жена его умерла несколько месяцев назад (сердечная недостаточность и повышенный стресс из-за работы на машиностроительном заводе сделали свое), а дети — два здоровяка-сына и дочь-спортсменка — давно уж выросли и покинули стены отцовского дома, обзаведясь семьями. «Знаешь, — продолжал мистер Крич, доставая из кармана рыболовной жилетки пачку Пэлл-Мэлла и протягивая одну сигарету мне, — я часто прихожу сюда и думаю о прошлом, осознавая, что все это не зря, что я прожил все эти годы не просто так, и что я счастлив, хоть уже чертовски стар и обессилен, но счастлив». Усмехнувшись, он затянулся табачным дымом и положил руку мне на плечи. «Так что живи, сынок, ищи свою свободу, чтобы под конец дней своих спокойно сидеть на берегу океана, не боясь умереть от рака легких, и читать правнукам свою историю». Задумавшись, я зачесал назад волосы и молча выпустил дым в воздух.

***

Когда на горизонте уже появлялось розовато-оранжевое пятно заходящего солнца, я сидел за рулем, пальцами отбивая взбредший в голову ритм. После дня, богатого размышлениями, а особенно после искреннего разговора с бывшим другом отца, в голове родилась идея, навязчивая и неотложная — повидать Джерарда и пообщаться с ним: конкретно этого не хватало мне на данный момент, и хотелось узнать что-либо новое от него. Из «Кокона» выходили две пухленькие близняшки с родителями, когда я подъехал к магазину, притормозив прямо напротив входа. На витрине меж цветочными горшками по-прежнему сидели марионетки в пестрых нарядах и провожали посетителей глазами-бусинами. Уже практически на пороге я столкнулся все с тем же изумительным ароматом, выбивающимся из-за двери, — она открывалась-закрывалась, никак не успокаиваясь после хлопка последних покупателей, а звон колокольчиков не стихал — и вскоре шагнул вперед, оказываясь в кукольном царстве. Джерард, сидя на коленях, копался в какой-то коробке возле макета игрушечного театра, при этом смешно кряхтя, словно ему было далеко за семьдесят; меня вновь удивил его наряд: сегодня его облачением являлась нежно-бирюзовая футболка, опять бесформенная, которая спадала с плеча и оголяла его довольно крепкие руки, а на ногах были те же высокие сапоги и более светлые, серые джинсы (и я не уставал поражаться, как только он выдерживает жару в такой обуви). Облокотившись о книжный стеллаж, я немного понаблюдал за ним, прикрывая рукой рот и тихо посмеиваясь тому, с каким усердием он раскладывает кукол (как я уже успел разглядеть) по дну коробки и бурчит что-то себе под нос. «Фрэнки?», — обратив все-таки внимание на мои хихиканья, кукловод обернулся, исподлобья глядя на меня; он назвал меня по имени в уменьшительно-ласкательном варианте так, словно перед ним находился не я, а очередной маленький покупатель. Хмыкнув, я убрал от лица ладонь и, не сдвигаясь с места, сказал: «Надеюсь, твои милые дамы из папье-маше и прочих материалов не будут против, если украду тебя на прогулку?» — и, приняв важный вид, с гордо поднятой головой я скрестил руки на груди и еле сдержал смех от собственных слов. Почему-то именно здесь я чувствовал себя так, будто весь груз отлегал от сердца, и дышать становилось легче, пустота в груди самую малость заполнялась. В магазине царила особая атмосфера, будто некто невидимый обнимает тебя за плечи и окутывает своим теплом: так комфортно и уютно. — Я так понимаю, отказа ты не примешь на этот раз, гм? — мужчина поправил футболку и встряхнул огненно-красной шевелюрой прежде, чем закрыть коробку и подняться с пола. Не дожидаясь ответа, он отнес кукол на второй этаж, а когда спустился обратно, подошел к кассовому аппарату, включил настольную лампу и принялся что-то с безумной скоростью выводить в тетради, склоняясь над бумагой. — Так что, есть смысл мне называть вымышленную причину, чтобы не отправляться с тобой в неизвестность? — оторвавшись от записи, Джерард поднял взгляд на меня, но я не мог распознать эмоцию, что скрывается за таким «вокруг да около» ответом. Ухмыльнувшись, я сдвинулся с места и прислонился уже к следующему стеллажу, взяв с него первую попавшуюся куколку в велюровом бордовом платье. Уэй следил за тем, как я кручу в руках его творение и глажу ее по жестким волосам, рассматривая каждую деталь. И спустя мгновение, поставив принцессу на полку, я с иронией ответил: «Не вижу смысла с твоей стороны что-то выдумывать, потому что я пробуду здесь, не сдвигаясь с места и терроризируя марионеток до тех пор, пока ты не соизволишь составить мне компанию, Джерард Уэй». Губы кукловода скривились в многозначительной улыбке и, распрямившись, он убрал тетрадь в ящик стола и в кои-то веки вышел из-за кассы, направляясь ко мне. На секунду он остановился и достал из-за стеллажа темную кофту, накидывая на плечи, — все это сопровождалось немым молчанием и пожиманием плеч. После недолгих препираний (косвенных, конечно) я уже гнал по засыпающим улицам Бриджпорта, а рядом сидел мой новый знакомый, который зачем-то пристегнулся, вызвав у меня тем самым смех; лично я никогда не имел привычки следить за безопасностью, да к тому же в городе у нас было спокойное движение, и в дорожную передрягу мог попасть лишь самый отъявленный неудачник. Поглядывая на Джерарда, молчаливого и задумчиво смотрящего в окно, который водил пальцем по брови и то и дело откашливался, я решил рассеять неловкую паузу: «Достань из бардачка первую попавшуюся кассету» — обратившись к кукловоду, я замедлил ход. И уже совсем скоро по салону разносились задорные и скандальные мелодии Sex Pistols[2]. Сильнее надавив на педаль газа, я стал рьяно подпевать и трясти головой; поначалу спокойный и сдержанный, Джерард вжимался в сиденье и с ужасом в голосе просил не сводить глаз с дороги. А я так развлекался, нарочно, чтобы мой попутчик прекратил бояться. И мне удалось. Вновь уверенность появилась на лице мужчины, — как заметил я краем глаза — и он захохотал, принявшись петь вместе со мной. Хоть певцами мы оказались никудышными, но нам не мешала эта сбивчивость в ритме наслаждаться панк-роком. «Вылезай», — подъехав к «Макдоналдсу», я в шутку толкнул Джерарда плечом, а сам поспешил достать с заднего сиденья рюкзак. Накупив гамбургеров, картошки и воды, мы уселись на траву под деревом и стали аппетитно причмокивать. Перед нами расстилался усеянный потухшими пятнами солнца горизонт; я откинулся назад и прислонился к древесному стволу, вытирая рукой рот после сытного перекуса. Джерард последовал моему примеру и тоже затылком уперся в дерево, прикрывая глаза и дожевывая картошку. Немного погодя к нам откуда-то с парковки прибежала бездомная кошка, — и кукловод взял ее на руки, закутывая в кофту и поглаживая шерстку. Повернув голову в его сторону, я провел пальцами по кошачьим ушам и произнес: «Расскажи о себе». И после недолгих раздумий Джерард взглянул на меня, продолжая тискать кошку, и пробормотал: «Я удивился бы, если б об этом меня попросил кто-то другой. Но, раз уж ты писатель…» — и приступил к своему рассказу, задрав голову и шумно вздохнув. А я спустился вниз, разлегшись на траве, подпирая руками шею и с глубочайшим интересом слушая Джерарда.