Puppeteer

Рокот цикад, как едва слышный, почти нарисованный собственным воображением раскат грома, раздавался повсюду, близко-близко, — что создавало иллюзию некоего музыкального фона. Темнота заволокла небосклон, стирая окрашенную пурпурным свечением линию горизонта; а на небосводе блестели звезды, — целая вереница крохотных комет. Я и Джерард, мы голова к голове лежали на травяном ковре; в затылок мне упиралась южная сторона света, ему — северная. Покрывало из теплого ветра окутывало наши тела, а пряный запах ночной природы забивался глубоко в легкие, — не хватало лишь вкуса лета на языке из одуванчиков[1]. Рядом с нами тихо мурлыкала кошка, словно тоже пыталась вникнуть в слова, доносящиеся из уст кукловода; веки ее постепенно смыкались, так что вскоре, поджав лапки под себя и широко зевнув, оголяя острые зубки, дивное создание заснуло. А Джерард продолжал свой рассказ, размеренно, последовательно, живописно — так, будто повествовал сказку; но, далеко не о сказочных событиях. Завороженный созвездием Кассиопеи, в свою очередь я с предельным вниманием слушал его, стараясь не перебивать и не задавать неуместных вопросов. Останавливался Джерард лишь затем, чтобы выпросить у меня еще одну штуку Мальборо, а я усмехался, передавая ему свою недокуренную сигарету, и говорил: «Пристрастился-то как!». Как оказалось, Уэй был родом из Колорадо и прожил практически всю свою сознательную жизнь в столице штата — Денвере, в том самом шахтерском городке, в котором, если верить слухам, в тысяча девятьсот тридцать пятом году местный предприниматель придумал чизбургер, всего-то добавив кусок сыра в гамбургер. Услышав о месте проживания собеседника, я мгновенно оживился, вспомнив, что именно Денвер в пятидесятые годы стал местом сбора поэтов и писателей бит-поколения. Выдыхая неумелые дымовые кольца, кукловод откашливался и приступал к дальнейшему описанию событий своей жизни; а я все больше поражался, насколько увлекательно он делает это, несмотря порой на некую дрожь в голосе. Родители никогда не поощряли его увлечений, не понимая, как вообще парень, тогда еще шестнадцати лет от роду, может с таким трепетом относиться к куклам младшей сестры, дни напролет проводя в ее комнате и создавая небольшие представления, используя свое богатое воображение, чтобы только не дать сестренке заскучать. «Люси, — повторял он, — поначалу громко хлопала в ладоши и радостно протягивала мне своих принцесс, писклявым голоском прося, чтобы я придумал для нее новую историю, — чуть замешкавшись, он отбросил окурок подальше от дерева и вобрал губами воздух. — А потом, став постарше, она легко поддалась родительскому влиянию и после тщательной промывки мозгов начала высмеивать меня: начиная от внешности и манер поведения, заканчивая увлечениями и привычками. Так я, можно сказать, потерял сестру». После этих слов я сразу задумался над тем, как мне повезло, что моя мама хотя бы поддерживала меня, не слушая папиных оскорблений в мою сторону и прочий вздор. Но Джерард не унывал: невзирая на родительские порицания, он не останавливался на пути поиска себя и сообразил, что может присматривать в специализированных магазинах различные материалы для изготовления марионеток — уж больно он любил не столько самих кукол, сколько восторгался возможностями собственной фантазии и ухитрялся сочинять сказки для детей с участием игрушечных человечков. Его комната постепенно превращалась в уменьшенную версию мастерской, тесную, но обильно наполненную броскими тканевыми кусками, цветной бумагой и какими только можно нитками: мулине, шерстяными, глянцевыми, матовыми и даже стекловолоконными. В связи с невнимательностью и наплевательским отношением, родители даже не замечали отсутствие сына, когда он, забывая о школе и о занятиях в бассейне, безвылазно торчал в своей комнате, изобретая новый мир, красочный и игрушечный, или химичил в гараже с папиными запчастями, в надежде отыскать нечто, что сошло бы за миниатюрную частичку куклы. «Однажды я включил на всю катушку W.A.S.P. и запрыгал по кровати, во все горло и невпопад выкрикивая слова песен; так родители и глазом не моргнули, — продолжали прожигать отсутствующим взглядом синий экран и параллельно хвалить Люси за успехи в школе», — поднимая руки в воздух и растопыривая пальцы для выражения ярого негодования, Джерард чуть привставал с травы и качал головой, после чего вновь падал рядом со мной и продолжал делиться своей историей. «Черт, паршиво», — хмыкал я, передавая ему сигарету в знак сожаления, и он затягивался, так слабо, и все равно умудряясь поперхнуться. В продолжение монолога парень ухмыльнулся и добавил: «Они даже не шелохнулись, когда я, будучи натуральным блондином, покрасил волосы в кроваво-красный цвет». В конце концов Джерарда попросту отчислили из школы, — и случилось это далеко не в самый радужный момент его жизни: мать умерла, а отец забрал сестру и уехал с ней к родственникам в Юту, оставив сына одного. «Он просто вломился рано утром ко мне в комнату, прошелся прямо в ботинках по моим тканям и бумажным наброскам кукол и кинул на кровать пятьдесят баксов, после чего молча хлопнул дверью. Спросонья я только и услышал, что рев мотора под окном разгромил тишину и скрыл за собой потрепанный мустанг в клубах выхлопного газа», — произнес кукловод, печально вздыхая, и приложил ладонь ко лбу. И все это случилось, когда ему едва исполнилось семнадцать; он, поначалу напуганный и отрешенный от реальности, лежал на полу, окруженный горами тряпок и черновых изображений кукол, но затем, собрав хлам в одну кучу, выкинул все это в окно, не жалея даже редких экземпляров ткани. Блуждая по городу, он изо дня в день пытался уверить себя, что все это лишь страшный сон, и что подорванная из-за родителей вера в себя не помешает ему жить. «Тогда-то я и забрел в один клуб, где проходил литературный вечер», — заметно воодушевившись, не смолкал Джерард; я вытянул руки за голову и схватил пальцами левой руки запястье правой, чтобы удобнее устроиться на траве, на ощупь в темноте напоминающей шелковые ленты. Кошка, которая сладко урчала около дерева, давно уж убежала, погнавшись за чем-то, что человеческому глазу неподвластно было разглядеть в ночи, а Уэй продолжал говорить, смакуя каждую фразу, словно в голове у него был встроенный проектор, на белом полотне показывающий снимки из прошлого. Он поведал мне о том, как встретил на том самом литературном вечере Чарли и Дебби, ставших впоследствии его близкими друзьями. «У них была похожая ситуация, — говорил кукловод. — Чарли рос в семье отца-фермера и матери-хлебопекаря, и для него под запретом было практически все, что касалось любого рода развлечений, потому что целыми днями от него только и требовали послушания и ухаживания за лошадьми, свиньями и курицами, — потирая глаза, Джерард не отрывал взгляда от сияющих на небе звезд. — А Дебби пришлось несладко в семье матери-одиночки, да к тому же и заядлой наркоманки. Но, познакомившись однажды на футбольном матче (на который, к слову, Дебби занесло с подружками из-за любопытства), они стали не разлей вода, опровергая ту самую формулу невозможности дружбы между лицами противоположного пола», — Уэй усмехнулся и запустил пальцы в красные прядки волос. «Внезапно завязавшаяся дружба кое-что изменила во мне, и я твердо намеревался не бросать то, что мне нравится: вернувшись как-то раз домой, я собрал с заднего двора все выброшенные ранее материалы и три ночи подряд осуществлял свою задумку — так и создал первую в своей жизни куклу, без каких-либо изъянов, а не как это случалось при прошлых попытках. К слову, это та самая, которую я показывал тебе в гримерке», — краешком губ Джерард улыбнулся, а я вспомнил, о какой кукле он говорит. Развернувшись, он лег на бок и подпер рукой голову, устремив взор на меня, продолжая рассказывать, непрестанно кусать и облизывать от волнения губы: «…И мы решили сбежать от этой жизни, от вездесущей печали, и автостопом отправились в Канзас, затем в Миссури и Иллинойс, — он закатил глаза, словно вспоминая о чем-то, чего боялся упустить. — Скитались по бесконечным шоссе, от ощущения полной независимости и свободы напивались в придорожных барах и танцевали посреди заправок, довольствуясь перекусами в виде шоколадных батончиков и газировки». Приняв ту же позу, что и кукловод, — на данный момент являясь его зеркальным отражением — я наблюдал за его живой мимикой и с неподдельным интересом кивал в знак понимания того, о чем он, собственно, толкует. «Но так называемый переломный момент случился, когда мы добрались до Кентукки», — на этом моменте Джерард осекся, будто поперхнулся, и глаза его забегали с одной точки на другую; я удивленно вскинул бровью, но не стал прерывать ход его мыслей, терпеливо дожидаясь продолжения сбивчивой речи. Выяснилось, что в Кентукки Джерард, Чарли и Дебби обустроились в городе Луисвилл, сняв квартиру у одной доброй старушки; тесниться, правда, им втроем пришлось в одной комнате, но их не могло это не устраивать, ведь лучшего варианта за неимением больших денег попросту не было. «Продолжая наслаждаться такого рода жизнью, беспечные и предоставленные самим себе, мы подрабатывали в разных местах, чтобы элементарно хватало денег на еду, квартиру и походы по музеям, — Джерард вновь запустил пальцы в волосы и взглянул на меня, словно ждал с моей стороны некоего осуждения. — Наша дружба крепла с каждым днем: мы делились абсолютно всеми эмоциями и впечатлениями друг с другом, бегали за руки по паркам и прям в одежде плескались в Огайо[2]. Но, увы, все полетело к чертям, когда…», — он замолчал, вздохнув и склонив голову набок, как если бы сожалел о том, что вообще затеял весь этот разговор. Я подбодрил кукловода, осторожно потряс его за плечо, прошептав при этом: «Эй, все нормально. Не говори, если тяжело»; и он разомкнул губы в подавленной улыбке, заверив, что все в порядке. «В общем, — продолжил Джерард, закусив губу, — все было отлично, пока… пока мы втроем не оказались в одной постели», — на этих словах он посмотрел мне в глаза и отвел взгляд, после чего принял сидячее положение и притянул колени к груди, обняв их так сильно, как это делает маленький ребенок, плачущий в углу из-за боязни монстра из шкафа. Промямлив нечто вроде «Черт, прости», я приподнялся с травы и придвинулся к Джерарду, протянув ему сигарету; уже увереннее вдохнув дым, он рассказал, что после того случая они в глаза смотреть друг другу не могли, — а дружба треснула по швам, раскрошилась на мелкие кусочки и растворилась в воздухе. «Со временем мы перестали общаться, по отдельности начали существовать, и дух юношеского максимализма испарился, вдребезги разбив наши представления о лучшей жизни. Дебби, как я потом узнал, заделалась стриптизершей, а Чарли устроился на завод по изготовлению металлоизделий, — вот что свобода сотворила с горящими глазами и желанием вырваться из ржавых цепей рутины». Пристроив голову на коленях, я глянул на Джерарда и спросил: «А что стало с тобой?». И кукловод, заключив руки в замок, принялся отвечать на поставленный вопрос. Ему повезло гораздо больше, — и он взялся за любимое дело; возобновленное желание мастерить кукол и уйма свободного времени вернули его к истокам своих мечтаний, спустили с небес на землю. И в ту пору, обосновавшись в скромном доме на колесах (Джерарду удалось договориться с предприимчивым охранником склада подержанных автомобилей, и тот почти задаром отдал ему задрипанный трейлер), он приступил к изготовлению марионеток, не забывая беречь свою первую куклу как зеницу ока. «Постепенно дела шли в гору, и по прошествии нескольких месяцев я уже продавал своих кукол на всяких ярмарках и праздничных фестивалях, — сообщил Джерард, обнимая себя за плечи и кутаясь в кофту, как только волны теплого ветра сменились легкой прохладой. — Я видел блеск в глазах детей, когда их ручки тянулись к шелковым кудряшкам и помятым кармашкам на платьях кукол. И тогда мне вновь стукнула в голову мысль, собственно, почему бы не устраивать на ярмарке, помимо продажи, еще и маленькие спектакли?», — Джерард опять рухнул на землю и задержал руки в воздухе, словно пытался раздвинуть ладонями звезды. А я, улыбнувшись резкой смене настроя собеседника, оперся руками на траву, вытянул ноги и поднял голову вверх, блаженно вдыхая ночной воздух. Мне посчастливилось узнать, как небольшие сценки, устраиваемые Джерардом, приобрели известность среди местных жителей Луисвилла, и в конечном итоге на одной из таких ярмарок его заметил мистер Бенвэй, гостивший тогда у дочери на выходных, который впоследствии и принял его на работу в театр, поразившись таланту молодого кукловода. «Вот, значит, как тебя занесло в Бриджпорт?», — сопоставив все события и сложив полноценную мозаику из рассказа Джерарда, я еще шире улыбнулся, искренне радуясь, какими резкими поворотами наградила его судьба, в итоге поощрив за усердие и старания. Кивнув, кукловод облегченно выдохнул, распластавшись по траве, и устремил мечтательный взгляд в небо. — Так к чему я клоню и вообще рассказываю тебе все это, знаешь? — вновь вернувшись к сидячему положению, Джерард повернулся и в упор посмотрел на меня, а я лишь повел плечами, дожидаясь его умозаключения. — Чтобы показать, какую злую шутку с тобой может сыграть свобода. Полностью предоставленный самому себе, ты можешь наделать роковых ошибок, которые рассеют дух безмятежности и сотрут розовые мечты в порошок. Свободой нужно умело распоряжаться, Фрэнки, чтобы не обжечься ветром несбыточных желаний и не кануть в Лету, на самое ее дно, — внимательно изучив мой заинтересованный взгляд, Джерард продолжил: — Я долго думал над твоим вопросом насчет свободы, да и любовь к философии помогла мне пораскинуть мозгами и всецело посвятить размышления на столь щекотливую тему, так что моя история, думаю, послужила достойным ответом на твое писательское любопытство. Свобода не означает, что можешь позволять себе все; не забывай о тонкой грани между нарушением закона и рукоплесканием во время ночного побега из дома. Свобода также может подшутить над дружбой, превратив ее в подобие “свободной любви” на одну ночь, сотворить из друзей заклятых врагов. Поэтому, Фрэнки, в первую очередь свобода должна быть у тебя в душе, — похлопав меня по плечу, он замолк, а я буквально загорелся после такого рассказа, пальцы так и норовили коснуться клавиш печатной машинки или схватить ручку для скорейшего написания новых строчек. В голове роились совершенно разные мысли, а умом Джерарда я стал восхищаться все больше и больше. Разделив последнюю сигарету на двоих, мы погрузились в невесомое молчание, нарушаемое лишь мелодичным жужжанием насекомых и одиноким пением ветра. Плечом к плечу мы сидели, — Джерард даже позаботился обо мне, поделившись кусочком своей просторной кофты, когда заметил, что руки мои покрылись мурашками, — глядя вдаль на пустынное поле, обрамленное темнотой. И тишина, повисшая между нами, в этот раз не была чем-то обременяющим или неловким, — лишь незримой тенью, подтверждающей сакральное значение состоявшейся беседы. Но такая необходимая в данный момент пауза продолжалась недолго, до того, как я внезапно изрек: «Будем друзьями?» — и резко вскочив на ноги, поднял с земли рюкзак и схватил Джерарда за руку, потащив его за собой к машине. Судя по его недоуменным возгласам, он не успел сообразить, куда я так стремительно его веду. А мне всего лишь хотелось показать ему свое любимое место — порт. И когда мы наконец-то запрыгнули в минивэн, который покорно ждал нас на парковке, я погнал к пристани, наобещав Джерарду, что такая красота ему точно придется по вкусу, потому что только я (не считая моих друзей) знал о потаенном местечке недалеко от порта. Безусловно, я оказался прав, — и восторженный отклик кукловода тому подтверждение. Как только мы причалили к месту назначения, я взял парня за предплечье и повел по косой тропе, едва различимой в темени, вниз под пристань. Там имелся достаточно большой выступ, скрывающийся под деревянной платформой, куда мы и забрели, примостившись у массивной сваи. Сквозь щели и трещины в деревяшках прорезался лунный свет, озаряющий наше укрытие, а перед ногами, совсем близко, плавно покачивалась вода, отражающая в себе лунный лик. Джерард восхищенно смотрел на пространство перед собой, завороженный красотой ночного залива; а я, поглядывая на реакцию кукловода, улыбался, замечая детский отблеск в его глазах, в зрачках которых отражались звездные блики. «Слушай, придешь сюда завтра? Я хочу познакомить тебя со своими друзьями. Уверен, вы найдете общий язык, особенно с Коллином», — прервав созерцание, предложил я и усмехнулся, вспоминая, как Фриман с ума сходит по всему философскому, и не только. После недолгих размышлений Джерард повернулся в мою сторону и улыбнулся, одобрительно кивая, что означало одно — начало новой дружбе положено.