Puppeteer

По улице туда-сюда сновал народ, обмахиваясь всевозможными подобиями веерообразных предметов, чтобы хоть как-то смягчить пыл палящего солнца; мне же было гораздо комфортнее на данный момент, стоящему перед окнами и поливающему цветы. В помещении находиться оказалось куда приятнее, особенно с небывалыми запасами лимонада, — мы с Джерардом сделали целый кувшин воды с засахаренными дольками лимона. Позади меня как раз и расхаживал кукловод, чем-то громко шурша и хлопая; я тихонько хихикал над ним, над его чересчур резкими движениями, прикусывая металлическое колечко в губе, а когда покончил с цветами, обернулся и присел на край подоконника. «Что?», — тряхнув челкой, Джерард насупился и взглянул на меня, прекратив копошиться возле стола. «Сколько общаемся, а я все поражаюсь твоей реактивности», — рассмеявшись, я скрестил руки на груди, а Уэй демонстративно хмыкнул, покачав головой, и вновь принялся копаться в ящике, выгребая какие-то бумаги и буклеты на стол. В связи с тем, что сегодня был выходной, покупателей в магазине практически не наблюдалось, поэтому я преспокойно мог прохлаждаться без дела или отвлекать друга всякими шуточками до вечера, пока не придет время отправиться в театр на очередное представление. Больше месяца прошло с того момента, как мы с Джерардом стали чуть ли не самыми закадычными друзьями; довольно быстро нам удалось проникнуться обществом друг друга, — и я без конца радовался новоиспеченной дружбе. Он оказался еще более удивительным, чем я себе его представлял. Я познакомил Джерарда с ребятами, и те беспроблемно приняли его, приятно удивившись, что он являлся тем самым кукловодом, выступление которого им удалось лицезреть с приоткрытыми от восхищения ртами, когда я в первый раз позвал их в театр. «Дружище, ты просто мастер своего дела!», — практически в голос воскликнули Рон с Коллином, когда впервые я привел кукловода на встречу с ними; а Том засиял и, одобрительно кивнув, похлопал его по плечу, но тут же резко прижал Эмили к себе за талию, чтобы та вдруг не позарилась на весьма обворожительную улыбку Уэя. С тех пор я все чаще стал звать Джерарда на прогулки, а он в свою очередь охотно соглашался, хотя долгое время явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке (это легко читалось по его бегающим глазам и смущенным улыбкам). В какие-то моменты со всеми друзьями сразу встречаться не удавалось: у каждого, ясное дело, появлялись свои занятия, да и до конца знойного времени года оставалось не так много недель, — но, не унывая, я намного чаще стал проводить время в компании нового друга. И, более того, книгу продолжил писать, на удивление быстро схватывая новые идеи, добавляя пикантностей вроде афоризмов, метафор, сравнений, аллегорий и прочих литературных приемов, — все благодаря Джерарду, после разговоров с которым мне хотелось творить в большей степени, нежели до общения с ним. Забираясь по вечерам на крышу через балкон Уэя, где я торчал немыслимо долго, мы предавались истинному наслаждению, обсуждая самые актуальные и не очень темы, разглагольствуя о вечном, наболевшем и попросту интересующих нас вещах. Словно прилипая спинами к черепице, мы выпускали из легких заразительный никотиновый дым (к слову, Джерард почти перестал кашлять, научившись нормально затягиваться, при этом ворча и с напускным недовольством возникая, что я прививаю ему вредную привычку) и цитировали ученых, поэтов и писателей. Как раз разносторонние взгляды и мнения на ту или иную проблему делали наши беседы еще более красочными и насыщенными. Споры о том, кто лучше «владел пером», — к примеру, романисты или писатели-маринисты — могли продолжаться до бесконечности долго, пока каждый из нас не находил весомый аргумент в защиту своей позиции. Я, как любитель приключенческих историй, изобилия описаний природы и морских пейзажей, склонялся к победе Жюля Верна, нарекая его одним из лучших мастеров ярких историй «внеземного» характера.[1] Уэй припирался, говоря, что названный мною писатель не вызывает в нем особых чувств, и что он не согласен с некоторыми поступками жюль-верновских героев. «Да ты только вспомни капитана Немо, как он любил море, считая, что только там человек может жить свободной жизнью! И как он рисковал всем, помогая борцам за свободу на Крите!», — продолжая высказываться о персонажах Верна, в которых он вкладывал всю душу, восклицал я, поднимая руки в воздух и указывая на небо; на что Джерард усмехался и парировал: «Но не забывай, как долго Немо исследовал океан, но так и не нашел в нем душевного покоя!». Хмыкая, в противовес ему я придумывал еще примеры из литературы, доказывающие, почему приключенческие романы куда интереснее классики. Но Уэй же утверждал, что именно классические и исторические романы в большинстве своем демонстрируют всю суть описываемых в них столетий, без выдумок и идеализаций, тогда как в вымышленных писателями мирах существуют отличные от реальности явления, порой до безумия глупые и смехотворные. «Я люблю докапываться до самой глубины, до правды — такой, какая она есть. Без фальши; чтобы как можно сильнее затрагивало душу», — объяснял Джерард, поворачиваясь ко мне и выдыхая сигаретный дым; в такие моменты глаза его блестели огоньками, выражающими эстетическое удовольствие, которое он испытывал во время таких рассуждений. Хоть кукловод и был всего на несколько лет старше, порой он нарочито цеплялся ко мне по поводу возраста, отшучиваясь, что я, мол, младше, и что в крови моей бурлит дух бунтарства, ну а он — уже не гонится за «тем самым», что вызволит его из обыденной жизни и направит по стопам неизвестности; поэтому и вкусы свои литературные пересмотрел. О литературе мы беседовали буквально часами, досконально обсуждая все: и эмоционально напряженные романы американских прозаиков, и реалистичную манеру письма английских классиков; говорили и о мистическом смысле поступков, декадансе и противостоянии темному року персонажей По с присущим им трагизмом[2], о запретной любви и нетерпимости в лучшей работе Готорна[3], об отставшем от времени и пропустившем жизнь человеке[4], и даже об одержимости идеей мести в произведении Мелвилла.[5] Более того, Джерард еще и Уайльда называл остроумцем и влюбленным мечтателем, которого предала любовь; а пессимиста Теккерея любил за честность, — за то, что в своих работах он изображал порочных и эгоистичных героев. Интересно, что, отыскав схожие представления о библиографии Майн Рида, мы взахлеб делились друг с другом оставшимися после прочтения «Всадника без головы» впечатлениями. Особенно Джерард, вскакивая с места и изображая в воздухе какие-то неведомые фигуры, посвящал меня в свои мудреные мысли о том, как же он догадался, кто являлся истинным убийцей в романе Рида. И, конечно, о битниках у нас с Уэем не раз состоялся серьезный разговор; как бы он не выделывался, все так же в шутку упрекая меня в остатках юношеского максимализма в сознании, о писателях бит-поколения все равно высказывался исключительно положительно, раскрывая передо мной свою вторую сущность, сокрытую где-то в глубине души. Как-то раз я даже посмеялся над его чересчур серьезным и важным видом, так что даже без согласия практически затолкал его в машину и повез в молл Лонг-Айленда, где заставил его вылезти из всех этих балахонов и немножечко подправить стиль, чтобы он не страшился подчеркнуть свою уникальность немного в другом свете. И благодаря бессчетному количеству уговоров я одержал победу, — с того самого дня Джерард распрощался со своими грузными сапогами, сменив их на весьма симпатичные кеды; а вместо бесформенных, причудливых кофт отныне он носил футболки с оригинальными вырезами и контрастирующими с однотонными тканями рисунками. А также, по-прежнему благодаря мне, Уэй приобрел отличные фланелевые рубашки и пиджак свободного покроя под джинсы. «Так и быть, — говорил я, одобрительно хлопая друга по плечу, — твои узкие джинсы сгодятся, только купи еще парочку», — и оценивающим взглядом смотрел на его ноги в зеркале, чтобы убедиться в правдивости своих слов. Помимо этого, по вечерам я вызволял Джерарда из магазина и, сидя на причале, мы продолжали темы о жизни, кино и музыке. Он оказался большим любителем драм, психологических триллеров и вестернов, тогда как я непрестанно мог вспоминать об излюбленных фильмах ужасов, приключенческих боевиках, черных комедиях и историях о кровожадных маньяках-убийцах. В чем наши интересы сошлись, так это в любви к признанному гению независимого кинематографа — Дэвиду Линчу. Мы смеялись, уплетали пончики, как агент Купер из «Твин Пикса», обсуждали устрашающие сцены из «Головы-ластика» и пересказывали запомнившиеся моменты из «Синего бархата».[6] Не менее увлекательными выходили наши разговоры и о музыке. В один такой тихий вечер я взял из дома гитару, отправившись с Джерардом в парк. Он перечислял мне своих любимых музыкантов, и я все больше поражался, сколько общего у нас именно в этой сфере. Его кумирами являлись Ник Кейв, Дэвид Боуи, Лу Рид и Том Йорк; он напоминал мне Дэмиена в те моменты, когда, наплевав на отсутствие слуха, начинал петь песни Radiohead[7] и The Velvet Underground, чтобы и меня увлечь за собой в атмосферу арт-рока. Вторя другу, я касался струн, выпуская из-под пальцев нотки, и напевал вместе с ним, немного меняя слова и посмеиваясь: «Ты точно чуда-а-а-ак!»[8], на что Джерард пихал меня в плечо и цокал, дескать, я сбиваю его с ритма. Казалось, за каких-то несколько недель, плавно превратившихся больше чем в месяц, я так много узнал о Джерарде, словно познакомились мы давным-давно. Мне импонировало общение с ним, и та пустота, которая тревожила меня, в его присутствии куда-то исчезала. Мы постоянно проводили время вместе, — и я даже привык к его причудам вроде таких, как: обязательно в день съедать целую плитку молочного шоколада с фундуком, или подниматься по утрам в самую рань, чтобы на крыше выполнить пару-тройку упражнений для поддержания физического здоровья. Мне посчастливилось однажды стать свидетелем этого действа, когда я всю ночь пробыл у семейства Мидлтоу, а наутро решил (опять же, бессовестно!) заглянуть к Джерарду; так он, запыхавшийся, значит, открыл мне дверь, а сам мало того, что весь раскрасневшимся был, так еще и вырядился в какие-то штаны спортивные. Ну, я и захохотал, когда он просветил меня о своих утренних традициях: «Ты что, серьезно? Погоди, хочу взглянуть на это!», — и побежал на второй этаж, чтобы увидеть пластичного Уэя; при этом хватаясь за живот от смеха. Уплетая кремовые батончики «Twinkies»[9], я рассказывал Джерарду о себе, когда понял, что ему стоит узнать все с самого начала; а именно: как все пошло наперекосяк из-за проблем с отцом, как я решил бросить университет и вернуться в Бриджпорт, как я загорелся идеей написать книгу (и даже поделился с ним своими мыслями на этот счет, и он с энтузиазмом пробежался глазами по моим записям), как затеял все это ради поиска себя, чтобы понять, что представляет собой жизнь. Он слушал мои эмоциональные истории про Дэмиена и Лил, про наши с ними приключения и веселые случаи в стенах университета. Выхватывая у меня из рук пирожное, Уэй притворно злился, что я говорю с набитым ртом, после чего доедал мое любимое лакомство и просил продолжать. Ему казалось, что на роль журналиста я бы точно не подошел, уверяя: «Тебе надо писать то, что самому хочется, а не то, что заставляли бы писать». И я соглашался; он словно мысли мои читал и прекрасно понимал, почему я поступил именно так, а не иначе, даже не назвав мой поступок опрометчивым или легкомысленным. «Я вот не учился в университете, но, как видишь, это не мешает мне быть умнее тебя», — язвительно замечал Джерард, подмигивая мне, а я, хоть и знал, что это шутка, показывал ему средний палец и по-деловому вскидывал бровью. Только после расспросов мамы (на лице которой играло заметное удивление) «Кто такой Джерард? Ты только и делаешь, что твердишь мне о нем при любом удобном случае», я понял, что Уэй словно стал для меня кумиром, примером для подражания или кем угодно, вызывающим такой взрывной всплеск эмоций под корой головного мозга. Ситуация практически походила на первые дни знакомства с Дэмиеном, когда я разглядел в друге того, кто повернет мою жизнь с ног на голову. Мне дико хотелось познакомить Джерарда с Адамсоном, чтобы они узнали друг друга, — им явно было бы, о чем поговорить. Это являлось своего рода манией, когда, как сумасшедший, я посреди ночи спрыгивал с кровати и включал настольную лампу, начиная печатать текст, выплескивая на бумагу все скопившиеся за день мысли, на которые меня во многом надоумливал Уэй. А в голове все крутились мамины слова: «Ты только и делаешь, что твердишь о нем…»; и я решил поведать ей историю о кукловоде, почти моментально заинтересовав ее так, что она сидела за столом, подперев руками щеки и внимая каждому моему слову. Тогда-то и родилась мысль, как бы убить сразу двух зайцев: и затащить маму на мой спектакль, поход на который она всячески откладывала в долгий ящик, и познакомить ее с моим новым другом. Вышло все спонтанно, но гладко — мама пребывала в восторге, во-первых, от выступления Джерарда, во-вторых, от моей гитарной партии в «Красной Шапочке», в-третьих — от знакомства с Уэем, который понравился ей с первого взгляда, и всеми фибрами души она начала восхвалять его и радоваться, что, цитирую, «такой замечательный человек теперь мой друг». Что сказать, мама моя всегда слыла весьма своеобразной особой, — слишком впечатлительной, чересчур эмоциональной, поэтому и новые вести так ее будоражили, как будто я познакомил ее не с другом, а с Далай Ламой. «Приятно познакомиться, миссис Айеро», — Джерард как всегда был лаконичен и вежлив, протягивая маме руку. «Мисс Айеро», — исправляла мама, смущенно улыбаясь и кокетливо хлопая ресницами. Эта картина вызывала во мне добрые улыбки, потому что мама даже в этой ситуации пыталась всем своим существом показать, что биологический возраст не важен, духовный настрой — вот что имеет значение. «Знаешь, после Чарли с Дебби у меня не было друзей. Скорее я предпочел замкнуться в себе, нежели начать все заново, познакомившись с кем-то, — признался мне как-то Джерард. — А с тобой оказалось все иначе, Фрэнки. Наверное, я ошибался, когда думал, что не хочу ни с кем общаться. Ты, черт возьми, вновь заражаешь меня своим бунтарством», — и качал головой, глядя на меня и расплываясь в многозначительной ухмылке. А я пожимал плечами и легко обнимал его, делясь при этом мыслями о важности дружбы как таковой. У меня зарождалась идея, которая вот-вот готовилась появиться на свет. Но ни Джерарду, никому вообще я пока сообщать о ней не собирался, чтобы как следует все обдумать и взвесить. Одно я знал точно — то, что я задумал, выльется в грандиозный план побега от серости и рутинной реальности. И сегодня, после того как я расправился с просьбой Джерарда полить цветы, мне захотелось кое-что узнать у него, дабы быть уверенным в своей готовности. Погруженный в себя и вырядившийся в светло-голубые джинсы, кеды и синюю клетчатую рубашку (которую отдал ему я), Уэй копался в захламленном шкафу в спальне, а я валялся на кровати и намеревался доставать его вопросами. — Ты бы бросил все для того, чтобы исколесить всю страну? — перевернувшись на бок, я оперся головой на руку и уставился на друга, который теперь перевешивал на разные вешалки одежду. Он долго не отвечал, но вскоре, обратив на меня внимание, обернулся с вешалками в руках и, сглотнув, выдал: «Спроси ты меня об этом месяц раньше, я бы сказал, что наотрез отказался бы от такой затеи, но сейчас мой ответ скорее будет положительным, нежели отрицательным», — и, вернувшись к своему «увлекательному» делу, продолжил разбираться в шкафу. — Избавь меня от загадок, Джерард, — снова рухнув всем весом на кровать, я закрыл лицо ладонями и рассмеялся. — Ладно, — откликнулся Уэй, побросав вешалки и встав передо мной со скрещенными на груди руками. — Я бы согласился на такое. Что бы я ни говорил, сколько бы ни колебался, а путешествовать я люблю, да и сейчас бы ничего безрассудного не стал бы делать, как в прошлом, — убрав с лица красные локоны, он нахмурился и пронзил меня изучающим взглядом. Присев на край кровати, я посмотрел в его глаза и задумчиво хмыкнул, при этом кивнув, как бы благодаря за такой подробный ответ.

***

Несколько дней я, погруженный в написание книги, не выходил из дома. Маме силком приходилось вытаскивать меня из комнаты, чтобы заставить поесть. Ко мне заходил Том; он раздобыл в отцовском подвале кое-какие расходные материалы для печатной машинки и подумал, что мне это может пригодиться. Коллин, счастливый и похорошевший, забегал, чтобы похвастаться, что они с Анжеликой, той милой официанткой из кафе, наконец-то официально встречаются. И, что не могло не удивлять, ко мне заглядывал Джерард собственной персоной, закрывая «Кокон» по «техническим причинам», чтобы поинтересоваться, как у меня обстоят дела с книгой. Пока я без устали тарабанил по буквам на клавишах, Уэй пробовал бренчать что-то на моем гибсоне, вспоминая, что владеет самыми элементарными аккордами. Прерываясь на чай или кофе, я забирался с ногами на кровать и болтал с другом, искренне радуясь его прибытию. Я наблюдал за его эмоциями, самыми честными и яркими, за его активной жестикуляцией и по-прежнему резкими движениями, которые уже не мозолили глаза, а, наоборот — в которых я находил нечто пленительное и живое, настолько живое, что его сущность буквально выскакивала наружу. Все случилось так неожиданно, когда, облокотившись о стену, я начал дремать, — а в голове эхом проносился убаюкивающий голос Джерарда — и рука под покровом надвигающегося сновидения ослабла и коснулась запястья друга. Помню, когда мы так засыпали с Дэмиеном, я не чувствовал и доли неловкости, все было таким обычным, правильным, дружеским. Я слышал, как Уэй постепенно замолкает, и как, перевернув руку, слегка сжимает мои пальцы. «Ты только и делаешь, что твердишь о нем…», — звучал голос подсознания. «Кто такой Джерард?», — вторила душа. Скатившись на плечо кукловода, я сомкнул глаза сильнее, но руку из его «объятия» не высвобождал. Он был не таким, как Дэмиен, — пора мне было прекратить их сравнивать — а таким, кто значит для меня что-то еще. Пустота заполнялась, до краев, выходя из берегов, но что это могло значить? На следующий день, поглощенный роем мыслей в голове, я позвал Джерарда в порт. Мы по обыкновению устроились под деревянной платформой у воды; он откусывал кусочки шоколада и передавал плитку мне, а я принимался за расспросы, расчесывая волосы на висках: «Что ты думаешь о любви? Ты когда-нибудь любил?». На секунду мне показалось, что кукловод подавился, но, чуть встрепенувшись и отложив шоколад в сторону, с долей иронии ответил: «Угораздило меня познакомиться с писателем. Твои вопросы порой загоняют меня в тупик», — и вздохнул, взглянув на меня с неким испугом в глазах. — Всего лишь любопытство. — Ну… хорошо, — продолжил Уэй, без конца поправляя волосы и закусывая губы. — Мне не приходилось встречаться с этим чувством. Страсть — да, была; любовь — нет, — вновь поражая своей лапидарностью, выпалил он и скрестил руки в замок на коленях. — Чем, по-твоему, страсть отличается от любви? — не желая прекращать столь важную для меня тему, поинтересовался я. И тогда-то предо мной предстал во всей красе Джерард в роли философа. Он рассуждал так, словно все его мысли были разложены по полочкам, в алфавитном порядке. «Страсть скорее граничит с похотью, вожделением, с тем, что молниеносно воспламеняется и так же скоро сгорает, оставляя тебя обожженным, но никак не влюбленным в ожоги», — размышлял Уэй; а я все больше удивлялся и поражался его умению так ясно излагать мысли. «А любовь, она должна охватывать весь твой разум, целиком, поглощая сознание, окутывая тело невидимыми мурашками, заполняя сердце теплом», — не смолкал он, вглядываясь в угасающее на небе свечение солнца, прячущееся за линией соприкосновения с заливом. Разговор длился недолго, но он был таким насыщенным, наполненным настоящим смыслом, правдой и искренностью. «…когда любишь, ты заинтересован лишь в одном человеке, сам того не замечаешь, как все свободное время стремишься проводить рядом с ним. Это не значит, что все часы наедине надо посвящать постели, — если любовь настоящая, то тебе порой достаточно будет одного лишь прикосновения, чтобы раствориться в сокровенном чувстве к определенному человеку», — Джерард замолчал, прикрыв глаза и глубоко вздохнув. Создалось впечатление, что внутри меня произошел вулканический взрыв — стало так неспокойно, как будто вот-вот должно было случиться нечто волнующее. Кончики пальцев похолодели, а дыхание сбилось после услышанных слов друга. И то прикосновение… — А дружба, — внезапно хрипло выдавил из себя я, — тоже любовь? — закончив, я готов был поклясться, что вопрос самостоятельно вырвался наружу. Застопорившись, Джерард повернулся в мою сторону — и наши взгляды встретились, задержавшись друг на друге в течение продолжительного времени. Мы молчали, продолжая смотреть друг на друга, как будто каждый знал, что сказать — но этого не делал. Резко отведя взгляд, первым сдался я, уставившись на плескающийся в воде волан (видимо, кто-то выронил из детей днем), а Джерард, придвинувшись ближе, приобнял меня за плечи, не проронив ни слова. И тогда я решил поведать ему о той самой идее, бороздившей просторы моего сознания вот уже долгое время. «Ты бы согласился поехать со мной в Мичиган? А куда дальше — тайна», — после повисшего в воздухе вопроса кукловод вздохнул, опустив голову; я попытался понять эмоции, скопившиеся в уголках его глаз — это была счастливая улыбка, в зрачках, а не грусть. «Что ты задумал, Фрэнки? Нашел то, что укажет путь к свободе?», — спросил Уэй, приобняв меня чуть крепче. «Узнаешь, если согласишься забыть о Бриджпорте и отправиться дальше» — «Тогда дай мне пару дней на обдумывание приглашения, интриган». Толкнув меня плечом, кукловод ухмыльнулся. И луна, сменившая собой солнце, осветила наши лица. Совсем скоро моя задумка воплотится в жизнь.