Puppeteer

Безоблачный день, распрощавшись с утренней пасмурностью, в знак победы делился солнечными лучами с каждым прохожим, одаривая угрюмые лица капельками витаминного коктейля. Коротко стриженый газон, — на который я с легкостью приземлился вместе с гитарой, будучи погруженным в собственные мысли — охотно отражал блики, будто только-только каждую травинку полили кристально-чистой водой. Зрачки били тревогу каждый раз, когда юркий лучик света подбирался близко к радужке, минуя даже защиту в виде плотных стекол очков. Предо мной располагались цветные гномы с разными штуковинами в маленьких ручонках, — сидел я прямо напротив входа в кукольный театр. Выхватывая из пачки Мальборо сигарету и судорожно поднося ее к губам, я глубоко затягивался, так, чтобы дым обжигал легкие, оставляя зудящий след на стенках горла, и приспускал очки ниже на переносицу, чтобы вдоволь налюбоваться красотой небесного купола. От волнения руки немного дрожали, а на лбу вдобавок ко всему прочему выступила испарина — то ли от жары, то ли все от того же гложущего чувства, такого терпкого и отнюдь не приятного. Рубашка, несмотря на материал в виде легкого ситца и короткие рукава, никак не сопротивлялась ударам солнца, наоборот, — притягивала лучи магнитом из-за преобладающего черного цвета; я то и дело ослаблял хватку галстука, болтавшегося на шее, который по неясной причине мне приспичило нацепить именно сегодня. Поводом для волнения являлась лишь одна деталь, на первый взгляд кажущаяся крохотной, но если вглядеться внимательнее — масштаб ее превзошел бы любую другую для меня новость на данный момент. Наступил день, когда я намеревался услышать точный ответ от Джерарда на предложение уехать со мной в Мичиган; учитывая при этом то, что остальных замыслов по поводу дальнейшей поездки я ему не выкладывал. Мы договорились с ним встретиться после того, как я отыграю с кукловодами в театре последнюю для себя репетицию. К слову, они все учтиво отнеслись к моему желанию отправиться обратно; даже сам Стив, тот хиппи с заразительным смехом, ободряюще похлопал меня по спине и пожелал удачи, добавив при этом: «Главное, чтобы на жизненном пути никогда не встречались серые волки, грозящие съесть тебя с потрохами», — и засмеялся, покрутив в руках своего волка-марионетку, отделавшись прощанием в виде метафоры. Лайла, Молли и Камилла обняли меня, похвалив за проделанную в течение пребывания здесь работу, и одарили напутствующими фразами и улыбками сквозь слезы (все же дамы моментально привыкают к общению с определенными людьми). Только вот мистера Бенвэя мне не удалось застать на месте, так как он отсутствовал в театре в связи с важной встречей, но я собирался связаться с ним вечером, пускай посредством телефонного провода, — но лучше уж так, чем вовсе не отблагодарить его за доброту. Когда я наконец-то вышел из раздумий и поднялся с земли под пристальными взорами гномов, то ноги буквально сами понесли меня к дому Джерарда. Сворачивая с одной улицы на другую, я без конца поправлял положение чехла для гибсона на спине и теребил галстук, в конце концов стянув его и смяв в руках. На горизонте уже виднелись приметные буквы, когда я замедлил шаг, словно оттягивая момент встречи. Предчувствие подсказывало мне что-то, но я лишь терялся в догадках и шел дальше, пронзая взглядом витрину с куклами. Либо да, либо нет — в любом случае я отправлюсь в Мичиган, где меня ждет Дэмиен, пока что не догадывающийся о моем возвращении. Как только я переступил порог «Кокона», по вискам сразу же дал звонкий звук колокольчика, а в легкие забился очередной дурманящий аромат, — на этот раз корицы и гвоздики. Поставив гитару к стене, я взъерошил волосы и натянул очки на голову, ободряющими мыслями выводя себя из удрученного состояния; в руках по-прежнему покоился мятый галстук, который я, взволнованный, беспрестанно скручивал во всевозможных вариациях, отыгрываясь на многострадальном куске ткани. «О, Фрэнки, как хорошо, что ты уже здесь!», — послышался звучный голос Джерарда, и взглядом я проследил за тем, как он спускался по лестнице, держа в руках какую-то бумагу и рамку. Его улыбка казалась весьма одухотворенной, заразительной, приветливой, — поэтому и я не мог не размокнуть в ответ губы. «Смотри, что подарила мне Элис», — пролепетал он, подходя ближе; и мне удалось разглядеть, что он нес в руках детский рисунок. Чуть замешкавшись и вскинув от удивления бровью, я вспомнил ту маленькую девочку-альбиноску из театра, дочь Молли, и внимательно рассмотрел рисунок, — на нем изображалась красноволосая куколка с апельсином в руках, а кривоватые буковки снизу гласили: «Дяде Джи от Элис». И я улыбнулся шире, заметив, с каким очарованием и трепетом Уэй рассматривал подарок малышки. В то время как Джерард с любовью помещал рисунок в рамку, чтобы повесить на стену среди коллекции остального детского творчества, я окидывал взглядом помещение: на меня смотрели многочисленные пары игрушечных глаз, по-своему выражающих немые эмоции. На меня будто лихорадка напала, и я возобновил нервные движения руками, начав обматывать галстук вокруг кистей. Постепенно взгляд мой переместился на кукольный домик, который по-прежнему украшал дальний угол комнаты, недалеко от стола с кассовым аппаратом, а затем — на бесконечные картинки и снимки детишек с марионетками. В этот момент смутные сомнения стали терзать душу, закрадываясь глубоко внутрь, оседая на самом дне, как морской песок в раковинном мешке моллюска. «Что, если я отниму все это у Джерарда?» — подумалось мне, и дышать стало еще тяжелее от окутавших разум мыслей. Казалось, что кукловод создан для этого места, для особого мира, полного таинств и спектаклей, и ничто больше ему не требуется для жизни, кроме как очаровательных кукольных сердец и детских улыбок. Одолевшие меня сомнения и спутавшиеся в клубок нитей потоки размышлений, словно по щелчку, растворились в воздухе, когда я вздрогнул от небольшой встряски, которую устроил мне Джерард, оказавшись в считанные секунды рядом и поместив руки мне на плечи. «Фрэнки?», — он потряс меня, схватившись за предплечья, после чего, оклемавшись, я пробормотал: «Ой, я задумался». Нахмурившись, Уэй отпустил меня и спросил, все ли в порядке, на что я, без особой изобретательности, ответил: «Да. Эм, я пришел узнать, что ты надумал», — и, потерев шею, в ожидании уставился на друга. Он в свою очередь, будто специально тянул с ответом, промолчал, а, опустив взор на галстук, все еще страдающий от моих цепких объятий, ухмыльнулся и спросил: «Чай будешь?», — и кивнул в сторону лестницы, игнорируя мои слова. На кухне кукловод налил себе и мне чай с имбирем и мелиссой, но, едва сделав глоток, он отставил кружку в сторону и загадочно произнес: «Иди в комнату, там найдешь ответ на свой вопрос». Я даже не сообразил чай на столе оставить — так и пошел за другом, в одной руке держа фарфоровую ручку чашки, а другую — обмотав треклятым галстуком. «Шутишь!?», — поперхнувшись, радостно воскликнул я, стоило только заглянуть в спальню Джерарда; по кровати были разбросаны вещи, а на полу валялся среднего размера рюкзак, напичканный всяким хламом. Улыбка не спадала с моего лица, я сиял, ошарашенно уставившись на друга; он, усмехнувшись, взглянул на меня и проговорил: «Чай пей, а то остынет», — после чего вышел на балкон, отодвинув в стороны струящиеся шторы. Уже после избавления от чая, наскоро осушив чашку и поставив ее на прикроватную тумбочку, я стоял рядом с Джерардом, разглядывая окрестности, такие родные, но одновременно и такие далекие, которые вот-вот исчезнут из слоев сетчатки глаза, оставшись при этом всего лишь картинками в воспоминаниях. Волнение прекратило будоражить мозг, а ни о какой грусти не было и речи, — глубоко вдохнув, я откинул голову назад и устремил взгляд ввысь, спросив друга: «А как же магазин?». Он, без тени замешательства, ответил, что предоставит «Кокон» во владение мистера Бенвэя, так как тот, по сути, многое вложил в это здание, и в то, чтобы Джерард мог нормально обустроиться в городе. Уэй говорил о том, что у него словно второе дыхание открылось, а благодаря мне он понял, в чем соль риска, не боясь больше совершить нелепых ошибок: «Что бы ни было на пути, — лишь бы не провести жизнь в смятении и бесконечных думах», — заявил он и раскинул руки, как крылья, изображая свободную птицу. «Пускай все марионетки останутся здесь, радуя маленьких покупателей, а я заберу свою любимую куклу, — и начну все с новой страницы», — размышлял кукловод; мы стояли плечом к плечу, а по коже разносилось небывалое тепло, преображающее краски нарисованных на небе перьевых облаков в более яркие и насыщенные оттенки. Вскоре Джерард повернулся ко мне и, потупив взор, грустно произнес: «Только вот… кто будет ухаживать за моими цветами?». Во мне это вызвало добрый, искренний смех, и, легко объяв друга за предплечья, я попытался поймать его взор и предложил: «Давай я заберу те горшочки с цветами? Моя мама позаботится о них, она обрадуется прибавлению в семействе». В тот момент глаза кукловода засияли солнечным блеском, а задумчивое выражение лица сменилось воодушевленным. Через несколько мгновений я уже находился в дверях «Кокона» — с гитарой за спиной и пока что одним горшком коралловой бегонии в руках, прижимая его к груди. Джерард, приложив согнутые пальцы к подбородку и вскинув бровью, оценивающе глядел то на меня, то на цветок, то и дело приглаживая лепестки и приговаривая: «Только осторожнее, не урони, иначе заставлю тебя вырастить точно такой же». Я лишь кивал, тихо посмеиваясь, и повторял: «Угу. За оставшимися горшками зайду вечером, а пока мне надо собрать кое-какие вещи. Мы ведь завтра отправляемся в путь, чего медлить?». Подмигнув, я двинулся в сторону дома, пытаясь не выронить из скользких от пота рук горшок с излюбленной бегонией Джерарда. «Ты что, оранжерею мистера Сиболда ограбил?», — таким вопросом, шуточно выглядывая из-за двери и косясь на дом соседа, встретила меня мама, как только я добрался до нашего крыльца. В мгновение ока она выхватила у меня из рук цветок и засеменила на кухню, приглашая и меня пойти за ней, дабы отведать сытный обед в виде жареного цыпленка под сливочно-сырным соусом. От запаха, что разносился по всему дому, грех было не пустить слюнки, поэтому, занеся гитару в комнату, я спустился вниз и принялся поглощать сочное блюдо, с набитым ртом пытаясь рассказывать маме о своих планах и о том, зачем я притащил в дом слепящий глаза своей яркостью цветок. Она внимала каждому моему слову, носясь при этом сломя голову по кухне, занимаясь приготовлением шоколадного мусса. После упоминания Джерарда лицо ее озаряла улыбка, а после заявления об отъезде в Мичиган и дальнейших путешествиях из разряда «куда-глаза-глядят» она встала посреди кухни, вытерла об края фартука руки и, облокотившись на стол, заглянула прямо мне в глаза, чуть было не расплакавшись: не от печали, — от счастья. «Ох, Фрэнк! Черт, я, — вытирая скопившиеся в уголках глаз слезы, мама останавливалась на полуслове, — я так счастлива, что ты понял, что делать, куда идти, как поступать. Знай, что я не осужу тебя никогда, что всегда буду на твоей стороне. Ты найдешь то, что ищешь, я в тебя верю, сынок», — она обняла меня и поцеловала в лоб, — как в детстве, когда после их ссор с отцом я успокаивал ее и поил какао — а я вновь ощутил аромат, самый родной и навсегда запоминающийся, маминого ежевичного крема для лица. Единственное, что волновало маму, так это денежные средства, на которые я собираюсь удрать из дома невесть куда, и то, как вообще я планирую питаться и покупать элементарное для удовлетворения нужд. На это я лишь усмехнулся и покачал головой, уверив ее, что оставшейся стипендии хватит, да к тому же в мои планы входило нечто такое, что не предусматривает глобальных затрат. По окончании задушевной беседы с мамой (вприкуску с шоколадным муссом), я отправился наверх. Первым делом я осмотрелся. Плакаты на стенах с подростковых времен, старый платяной шкаф, письменный стол с лампой и книгами, удобнейшая в мире кровать, и куча музыкальных штуковин — все это мне уже приходилось рассматривать точно при таком же раскладе, когда я впервые покидал дом, идя навстречу новому университетскому миру, без доли сожаления и грусти, — только с приятной улыбкой от таившихся в этих четырех стенах воспоминаний. Открыв нараспашку окно, я включил на всю громкость один из альбомов Goo Goo Dolls[1] и принялся копаться в шкафу, скидывая на пол вещи. Решив взять с собой только необходимое, я по минимуму собрал футболок и прочего, чтобы уместить еще и принадлежности для письма (блокнот, листы для записей и уже имеющиеся страницы книги) — и уже совсем скоро рюкзак был набит до отказа. А я, счастливый, передвигался по комнате в такт музыке и громко хохотал, не веря тому, что уже завтра начнется совершенно иная жизнь, — жизнь, в которой я надеюсь отыскать то, чего так давно желал. Проведя оставшееся до вечера время в комнате, я сидел у окна и курил, разглядывая танец солнечных бликов на траве перед домом, а музыка продолжала заполнять пространство звонкими нотами. Периодически бросая взгляды в сторону двери, где стоял готовый рюкзак рядом с гибсоном, я улыбался, выпуская изо рта дым и задирая голову, наслаждаясь собственными мыслями о предстоящей поездке. И только меня осенило, что надо позвонить мистеру Бенвэю, попрощаться. На другом конце провода (после недолгого ожидания в виде гудков) послышался бодрый мужской голос, и я немедля начал все по порядку излагать Бенвэю, осыпая его благодарностями за то, что дал возможность испробовать себя в роли музыканта в кукольных представлениях. Он внимательно слушал меня, вставляя веселые реплики и оповещая о том, что Джерард уже успел поведать об отъезде и передаче ему магазина, а в конце выдал: «Удачи тебе, Фрэнки! Я же говорил, что подружитесь с Уэем!». Готов был поспорить, что Бенвэй мысленно подмигнул мне в тот момент. И, конечно же, не забыл я и о друзьях. Набрав номер Мидлтоу, я облегченно выдохнул, радуясь, что он находился дома, и заявил о своем спонтанном решении умчаться в другие края завтра утром. Том, похоже, вовсе не удивился такой новости, намекая на мои творческие наклонности и вечные поиски себя во вселенной. Оценив такой рисковый и важный шаг, друг в шутку назвал меня «искателем приключений на больную голову» и пообещал собрать всех остальных, чтобы с утра проводить меня в аэропорт и по-человечески попрощаться. «С чего вдруг ты позвал с собой Джерарда?», — с напускной хитростью в голосе поинтересовался Том, и я сразу представил, как он приподнимает бровь и щурится, так подозрительно вглядываясь в мое лицо. На некоторое время замолчав, я задумался, не зная, что ответить, ведь я мог, по сути, кого угодно взять с собой, но выбор пал именно на кукловода. Почему? Растерявшись, я сглотнул и сказал Тому, что нашел родственную душу, отличного друга, которого хочу представить Дэмиену и вытащить его из тени кукольных фигур. «Хм», — услышал я в ответ; и на этом, еще раз уточнив время завтрашней встречи, мы оба повесили трубки. Когда на улице практически стемнело, я переоделся в легкую толстовку, чмокнул маму в щеку, пока она безотрывно следила за очередной серией ситкома «Без ума от тебя»[2] с платком в руках (даже в комедиях она умудрялась находить слезоточивые моменты), и запрыгнул в минивэн, помчавшись к Джерарду за двумя горшками цветов, как и обещал. Добравшись до места, я вошел в полюбившийся мне «Кокон» и встретил Уэя, который стоял посреди комнаты и держал в руках одну из кукол со стеллажа, рассматривая ее и тихо проговаривая: «Буду скучать по этому месту, но, черт, пора вылезать из скорлупы». Убрав куколку обратно на полку, Джерард улыбнулся мне, почти шепотом произнеся: «Спасибо». «За что?» — «За то, что позвал меня с собой. Наверное, сам бы я не смог уехать отсюда. Застрял бы здесь, в кукольном царстве». Он убрал спавшую прядку волос за ухо и с неким смущением взглянул мне в глаза. «Мы найдем свободу, вот увидишь», — воодушевился я, давая Джерарду понять, что бояться нечего, страх стоит отбросить, чтобы покориться силе Свободы, ее ветрам и пряностям. Мы так бы и стояли, молча глядя друг на друга и переминаясь с ноги на ногу, пока я вновь не продолжил говорить, рассказывая другу уже о завтрашнем утре, чтобы он пораньше подходил к моему дому, и чтобы затем, после прощания с ребятами, отправиться в аэропорт. — Я же за цветами пришел, чуть не забыл, — вспомнил я, повернувшись к окошку, чрез стекло которого отражалась огромная луна, озаряя своим светом шелковые локоны марионеток, лепестки фиалки и орхидеи. Но не успел я ничего понять, как мною внезапно овладело какое-то невероятное чувство: пока лунные лучи играли с моими зрачками, я стал хвататься за голову и еще шире улыбаться, понимая, что вот оно — вот то, чего я хотел, и это случится завтра — аэропорт, самолет, побег. Побег от той своей сущности, которая выжигала на душе черные метки, не давая ровно и свободно дышать, а теперь пред нами раскроется весь мир, весь чертов мир, который поможет на пути понимания всех вопросов, что так терзали. Дабы поделиться такой снизошедшей искрой неимоверного счастья, я развернулся в сторону Джерарда и, наспех сократив расстояние между нами, резко обнял его, так крепко и искренне, чтобы передать все те эмоции, благодаря которым сердце билось так часто и нервно. Он не ожидал, но скрепил руки на моей спине в ответ, — и вот тогда я услышал, так четко и разборчиво, так чертовски близко и откровенно, стук чужого сердца, отбивавшегося, казалось, в унисон с моим. Внезапно отстранившись от Джерарда, я медленно поднял глаза, — наши лица оказались практически на одном уровне, а дыхание участилось, обдавая теплом кожу друг друга. Что со мной произошло в тот момент, не имею понятия, но я вдруг ощутил, что так надо — подавшись вперед, я едва коснулся губ кукловода, словно почувствовав мякоть тропического фрукта. От него веяло тем самым ароматом, что постоянно витал в запыленном пространстве «Кокона». И мне вскружило это голову вдвойне. Окончательно. Приторные, но до боли приятные запахи смешались воедино, — а мои губы посмели разомкнуться и ответить на встречный поцелуй Джерарда, чьи губы тоже стали гораздо смелее. Поцелуй длился каких-то несколько секунд, миллисекунд, или вовсе микросекунд… И только когда мы перестали мять губы друг друга, я, словно очнувшись от глубокого сна, мгновенно распахнул глаза и попятился назад, ловя на себе неоднозначные взгляды Джерарда, на лице которого четко рисовалось полное недоумение вперемешку с расслабленностью. Растерявшись, я запустил пальцы в волосы, принявшись усердно массировать затылок, чтобы хоть чем-то занять руки и не выставлять себя полнейшим идиотом. Уэй не сходил с места, тяжело дыша и теребя ремень на джинсах, бегая глазами по всем возможным уголкам комнаты, — только чтобы не встречаться с моим озадаченным взглядом. «Эм… до утра?», — выдавил из себя я, устремив шаг обратно к окну, чтобы забрать цветы. «Стой, — одернул меня Джерард. — Выбери любую куклу для мамы. Для ее коллекции», — и как-то виновато посмотрел на меня, когда я повернул голову, едва заметно улыбаясь после такого неожиданного подарка. Выбрав маленькую красавицу с волнистыми волосами в красном костюмчике, я прижал ее подмышкой, а взяв два горшка, — с голубой орхидеей и белой фиалкой — поблагодарил Джерарда и по-доброму улыбнулся, услышав вслед: «Увидимся». Мама была вне себя от счастья, когда я вернулся домой еще с двумя горшками из «соседской оранжереи», а стоило ей увидеть новую куколку, она чуть ли не запищала от восторга, принявшись расхваливать талант Джерарда. А я тем временем поспешил к себе, чтобы разобраться с творившимся в голове хаосом. Комната пропиталась запахом ночной прохлады, пока я сидел на краю подоконника и вглядывался в темные очертания на луне, выкуривая одну сигарету за одной. В голове, словно кадры кинопленки, мелькали сцены прошедшего дня с характерным для кинопроектора звуком. Но, безусловно, я бесконечно возвращался лишь к одной из них — той, что содержала поцелуй. Поцелуй не с кем-то, а… с другом. Или, тем, кого я считал другом. Мысленно перематывая пленку назад, я натыкался на собственные размышления о том, что Джерард для меня казался не просто особенным, как человек, как друг, а особенным в другом роде, — пояснить, в каком, я пока не мог. Кольца дыма сгущались перед глазами, а я все смотрел на луну, грузно вздыхая и прикрывая глаза. «Мы будем свободны, вот увидишь…».