Puppeteer

Аэропорт Энн-Арбора встретил нас визжащими детьми, которые пытались отобрать друг у друга печенья в форме черепашек-ниндзя, и недовольными лицами носильщиков, которые хватали чемоданы очень важных персон в деловых костюмах и лакированных туфлях и, фырча себе под нос, тащили ношу к стеклянным дверям. Когда мы вышли из аэропорта, я протяжно зевнул и улыбнулся, вдыхая мичиганский теплый воздух. Встав неподалеку от входа, достал пачку Мальборо, протянув одну сигарету Джерарду, пока он, восхищенный, глазел по сторонам, изучая местность совершенно нового для себя города. За столь короткий срок я успел соскучиться по Мичигану, а настоящая ситуация являлась для меня ничем иным, как дежавю: в мыслях всплывали видения, когда мы с Дэмиеном и Лил так же стояли у дверей аэропорта и жевали фруктовую резинку, в ожидании посадки на мой самолет до Бриджпорта. Медленно вбирая в себя никотиновый яд, я вспоминал сегодняшнее утро, когда друзья столпились у моего дома, в надежде поскорее стиснуть в объятиях и пожелать доброго пути. Джерард явно чувствовал себя неловко, когда ребята начали подбадривающе хлопать его по спине, одаривать дружескими рукопожатиями и обмениваться любезностями, дабы упомянуть о том, какой он отличный друг. Со стороны это смотрелось весьма комично, потому как наедине со мной Уэй стал больше раскрепощаться, а при друзьях его щеки то и дело пунцовели, не говоря уже о руках, беспрестанно пытающихся отыскать нечто невидимое в растрепавшихся красных волосах на макушке. Выкурив пару сигарет, я принялся поочередно прощаться с друзьями. Тома и Эмили я не отпускал дольше всех, желая им продолжения счастливой семейной жизни, намекая на то, чтобы поскорее обзаводились детьми, такими маленькими ангелочками, которые разукрасят жизнь в еще более насыщенные цвета. Они оба сразу же зарделись (особенно Эмили, смущенно хлопавшая ресницами), а я взял с них слово, чтоб обязательно вырастили ценителей музыки и искателей приключений: «…а не каких-нибудь гиков, помешанных на компьютерных играх», — нарочито громко сказал я, при этом кашлянув в кулак и демонстративно повернувшись в сторону Коллина, от которого получил за такую шутку смачный подзатыльник. «Джерард, ты смотри, чтоб Айеро по дороге не свернул куда-нибудь, а то как-то в школьном походе он чуть было не забрел в медвежье логово», — театрально подняв указательный палец в воздух и подмигнув мне, обратился к кукловоду Рон, и все расхохотались, включая маму, внезапно появившуюся в разгар легкого сумасшествия перед крыльцом дома с тарелкой имбирных печений в руках. После такой смехотворной паузы все накинулись на угощение, моментально начав благодарить маму, а также осыпать ее комплиментами по поводу золотых рук. После четы Мидлтоу я подошел к задире Коулу, все еще радовавшемуся своей «медвежьей» шутке, и потрепал его по блондинистым кудряшкам, важно заявив при этом: «Не забудь найти себе девушку в Нью-Йорке, какую-нибудь хорошенькую первокурсницу с пухлыми губками, как ты любишь. Девчонки с ума сходят по архитекторам, — дерзай!», — и мы оба еще сильнее залились смехом, самым чистым и искренним, выражающим обоюдную заботу. После дружеских объятий с Роном я приблизился к Коллину и приобнял его за плечи, пожелав при этом успехов в геологии в новом семестре, не забыв упомянуть и о том, чтобы ухаживал за своей красавицей Анжеликой и приезжал к ней из университета по возможности чаще. Хлою я даже на руки поднял и покружил в воздухе, а она все улыбалась, демонстрируя ямочки на щеках и поправляя медные локоны; опустив девушку на землю, я пригладил ей волосы и с неподдельной важностью пожелал счастья с любящим мужем и двумя прекрасными близнецами. А Дейзи сама ко мне подбежала, придерживая подол длинной юбки с плиссировкой, и клюнула в щеку, измазав кожу ядреной красной помадой. Она поведала о том, что в скором времени собирается открыть собственную художественную галерею в Милфорде, а я, чертовски обрадовавшись за подругу, крепко обнял ее и уверил, что из нее выйдет замечательная художница. Пока я оттирал губную помаду, брюнетка тот же самый номер проделала и со щекой Джерарда, заставив того и вовсе раскраснеться под стать волосяному покрову на голове. После обмена эмоциями с друзьями я, наконец, подобрался к маме и отвел ее в сторону. Присев на ступеньки, приобнял ее за талию, а она в свою очередь прислонилась к моему плечу и произнесла: «Обещаю беречь твою печатную машинку, что бы ни случилось», — и захихикала, словно это было самое важное, что требовалось сказать. Но немного погодя она все-таки запрятала куда подальше свои хитрые женские штучки в виде несмываемых масок уверенности и дала волю слезам, захныкав и схватившись за рукав моей рубашки. Она бормотала: «Береги себя, милый, и помни, что я горжусь тобой!», — и наскоро вытирала слезы, как будто избавлялась от вещественных улик. Джерард продолжал находиться в кругу ребят, нервно теребя завязки на рюкзаке, но вскоре, поколебавшись, подошел к нам и протянул маме руку — встав, она заулыбалась сквозь слезы, а он любезно поцеловал ее кисть, как истинный джентльмен, — и этот жест вновь сотворил из мамы кокетку, которая, приподнявшись на мыски, обняла парня и едва разборчиво пробормотала: «Спасибо». Торжественная часть, закончившись, ознаменовала тем самым наше с Джерардом отбытие в аэропорт. Желтая машина с четырьмя знакомыми буквами уже ожидала нас у дома, — и мы, манерно поклонившись и схватив рюкзаки и гибсона, приземлились на задние сиденья. Словно маленький мальчик, я встал на колени и выглянул в окно: Том, обнимая Эмили, махал нам вслед, Рон и Коллин ребячески строили рожицы, Дейзи и Хлоя подключились к сигнальным взмахам рук, а мама хлюпала носом (о чем я мог догадываться исходя из наличия бумажного платка в ее руках) и угрюмо провожала авто взглядом. Купив билеты и пройдя регистрацию, мы около часа сидели в зале ожидания, изредка бросая друг на друга кроткие взгляды и выдавливая подобия улыбок. Стараясь не создавать неловких ситуаций, я умудрялся кое-как шутить, подбадривая Джерарда, а то он, казалось, совсем поник, — и неизвестно, по какой причине. Уже в самолете, устроившись в хвосте и вооружившись ремнями безопасности, Уэй как-то странно начал мотать головой, прикладывая ладони ко лбу, будто о чем-то сожалея, или чего-то боясь. «Все в порядке?», — в панике поинтересовался я, заглядывая ему в глаза, прячущиеся под красными прядями. Тяжело вздохнув и вцепившись в подлокотники кресла, Джерард признался, что побаивается летать, и что ему не приходилось часто прибегать к услугам авиакомпаний. В свою очередь я выдохнул, успокоившись, что друг всего лишь напуган, а не озадачен вчерашним "происшествием" (тогда как сам я не мог выкинуть из головы тропический запах при поцелуе с ним). «Эй, все будет хорошо. Чуть меньше двух часов — и мы в Мичигане!», — задорно проговорил я, пытаясь таким настроем отвлечь кукловода от мыслей о фобии. Уголки его губ растянулись в неровной улыбке, и он кивнул, изо всех сил стараясь унять дрожь, распространяющуюся по телу. После того как самолет стал набирать высоту, Джерард, зажмурившись, значительно сильнее вжался всем телом в сиденье. И тогда я решил утешить его иначе: прошептав повторно, что это не так страшно, опустил ладонь на костяшки его руки. Очевидно было, что после затяжного напряжения Джерард немного расслабился и уже мог шевелиться, периодически поглядывая в иллюминатор. А я слегка поглаживал его кисть, — и безмятежность окутала нас с головой, создавая видимость нахождения вовсе не на семимильной высоте от земли, а где-то в уютном месте, напоминающем дом. И вот теперь мы, затушив сигареты и поймав такси, отправились в общежитие университета, чтобы устроить сюрприз Дэмиену с Лил. Хоть дорога и оказалась недолгой, я все равно успел изрядно поволноваться, без конца барабаня пальцами по коленям и кусая губы. Это походило на эйфорию и обвивший горло страх одновременно, — во мне бушевал ураган абсолютно разных чувств, относящихся и к предстоящей встрече с Адамсоном, и к скорому свершению моих задумок, и, главное, к Джерарду, сидящему рядом и гипнотизирующему нитки на своей футболке. Из мыслей по-прежнему не спешила исчезать сцена вчерашнего вечера, и от этого мне становилось то ли тягостно, то ли горестно, то ли радостно — нечто странное творилось внутри, с чем определиться на данный момент уж точно не имелось возможности. Мое лицо, готов поспорить, искажала страшная гримаса душевных терзаний, потому как размышления, казалось, не имели конца, и я то и дело хмурился и тер глаза, будто пытался убрать невидимые соринки. «Все нормально?», — кое-как высвободившись из железных оков гложущих чувств, я узнал у Джерарда о его самочувствии, на что он положительно кивнул, заверив, что оклемался. Пересилив настойчивые мысли, я потрепал кукловода по волосам, разрядив тем самым обстановку, и заулыбался — на горизонте показалось величественное здание из красного кирпича, до боли знакомое; и я приготовился поскорее выскочить из машины. Несколько мгновений стоя перед кампусом, я смотрел перед собой и не мог понять, чего жду, крутя в руках ремешок гитарного чехла; а Джерард, взвалив на спину свой обшитый заплатками рюкзак, из приоткрытой молнии нижнего кармана которого выглядывал глаз его любимой куклы, как бы невзначай кашлял, чтобы вывести меня из ступора. Наконец, собравшись с мыслями, я уверенными шагами засеменил к общежитию, позвав за собой друга. На входе нас встретил охранник, которого я отлично знал — мистер Байерс (студенты его частенько называли попросту Джон). Резко отодвинув кружку с отколотыми краями, он подскочил на месте, неуклюже избавляясь от кусочков только что съеденного пирожного, оставшихся на усах, рукавом рубашки, и радостно воскликнул: «Айеро!». Я хмыкнул и подошел к мистеру Байерсу, пожав ему руку и, указав на Джерарда, попросил, чтоб пропустил нас к Дэмиену. На это мужчина лишь усмехнулся: «Какие проблемы? Проходите, конечно!». А вот откуда ни пойми взявшийся второй охранник (по-видимому, новый; такой высокий, седой и скуластый) скривил губы и вопросительно уставился на напарника, на что тот махнул рукой, жестом показывая, что все в порядке, все, мол, свои. Хитро ухмыльнувшись, я потянул за собой Уэя, — и мы пошли к лифту, сопровождаемые недоумевающим взглядом седоволосого мужчины, который, видимо, впервые увидел красные волосы на голове парня и мои сбритые виски с другими украшениями лица и тела. «Тебе понравится Дэмиен, гарантирую!», — уверенно заявил я, когда мы поднялись на нужный этаж и едва ли не синхронно зашагали к комнате Адамсона. Не знаю, способствовало ли молчанию Джерарда его ухудшенное состояние после полета, или же нечто другое терзало его настолько, что он превратился в тихоню, — но отвечал он мне урывками, кратко и довольно расплывчато, словно боясь произнести какую-либо чушь. «Извини, я все никак не могу привыкнуть», — его способность читать мои мысли и наперед говорить то, о чем я подумал, поражала. «К чему?» — «К новизне», — и он рыскал глазами по незнакомому помещению, топчась на одном месте, возле пыльного коврика с самодельной вышитой надписью: «Ловушка для пальцев. Добро пожаловать к Аддамс»[1]. Некое облегчение закралось в сердце, когда Джерард соизволил заговорить со мной, и я улыбнулся, по-дружески хлопнув его по спине. После чего мы хохотали над изобретательностью Дэмиена; я поведал кукловоду историю о том, как другу взбрела в голову такая идея о персональном коврике при входе, как он нарыл где-то ниток и вышил кривыми буквами “устрашающую” надпись. К слову, постучав три раза (по секретному шифру) в дверь, я не услышал ничего, кроме завывающего сквозного звука, просачивающегося через дверные щели. Да и подергав ручку, мы оба поняли, что в комнате никого нет. «Хм, кажется, я точно знаю, где он», — заговорщически пробормотал я, подмигнув Джерарду, и, покрепче придерживая гибсона, рванул в сторону лестницы. Как сумасшедшие, с бьющимися об спину рюкзаками, мы мчались по ступенькам, поднимаясь на пару этажей выше, чтобы достичь другой цели — моей комнаты, точнее, моей бывшей комнаты. И я оказался прав, чертовски прав, когда, очутившись на верном этаже, увидел, что дверь в той самой комнате открыта нараспашку, а из-за нее — громкий голос вещает что-то, что не сразу было различимо. Глянув на Джерарда с хитрецой в глазах, я прошептал: «Тсс», — и, оставив гитару у стены и приставив к губам указательный палец, на цыпочках стал подкрадываться к двери, призывая Уэя поступить точно так же. В его глазах засверкал огонек азарта, и он последовал за мной. Приблизившись к цели, я уже четко слышал голос Дэмиена, а потом, прислонившись к стене и чуть выглянув из-за укромного местечка, краем глаза увидел просто-напросто картину-идиллию, вызвавшую во мне буйство красочных эмоций. На кровати у окна, буквально вжавшись в угол и крепко-накрепко заткнув руками уши, сидел мой сосед, Хью Нил, — он прижимал колени к груди и бесконечно цокал, хмурясь, зажмуриваясь и проделывая с гримасами на лице всевозможные трюки под названием «отвращение чистой воды». Напротив Хью, на моей кровати, лежала Лил и накручивала на палец свои каштановые кудри — глаза ее были прикрыты, а на губах играла блаженная улыбка. И, безусловно, такие несхожие меж собой эмоции вызывал один-единственный человек, виновник, так сказать, торжества — Дэмиен Адамсон во всей красе. Он лежал на полу, посреди комнаты, вальяжно закинув ногу на ногу и, одной рукой придерживая книгу, а другой — драматично рассекая воздух, выразительно, словно отшлифовывая каждую буковку, зачитывал отрывок из «Гамлета»:

«Быть иль не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье…».

Но дочитать ему помешал мой громкий смешок, до последнего державшийся за строжайшей клеткой в виде зубов и прижатых к губам ладоней, но вырвавшийся в связи с комичностью рисовавшейся за дверным проемом картиной. Особенно меня рассмешила реакция Хью, который, бедный, места себе не мог найти, щадя свои барабанные перепонки с помощью рук; даже издалека я видел, что он весь вспотел, и что очки его сползли на кончик носа от “варварского” нападения на личное пространство в предводительстве с Дэмиеном. Услышав звонкий звук захлопнувшейся книги, я притаился, ожидая дальнейших действий лучшего друга, который все еще не видел нарушителя дисциплины во время его ораторских чтений. И тогда я шагнул вправо, чтобы попасть в поле зрения Адамсона. Пронзительный, восторженный визг Лил оглушил, похоже, не только меня, но даже и Нила, чьи уши были тщательно забаррикадированы собственными руками. — О, капитан! Мой капитан![2] — воскликнул Дэмиен, завидев меня, и, раскинув руки, на всех парах понесся ко мне и в ту же секунду стиснул в объятиях. Эмоции вырвались наружу окончательно — и коридор вместе с комнатой заполнились счастливейшими возгласами и дрожащим смехом — на границе со слезами от резкого переизбытка чувств. Казалось, всего каких-то пару месяцев мы не виделись, но уже и за столь короткий срок я понял, как чертовски скучал по неугомонному Адамсону, милой Лил, и даже ворчливому Хью. Чуть ослабив хватку, друг закружил меня в неведомом танце, и мы, смеясь, продвинулись вперед по коридору на этаже, изображая при этом героев какой-нибудь книги о средневековых рыцарях. — Какими судьбами, черт тебя дери, Фрэнки? — все еще кружа меня в танце, Дэмиен замедлил темп и сменил курс обратно в сторону комнаты, где по-прежнему у двери стоял Джерард и смеялся, глядя на двух ненормальных вроде нас. Добравшись до цели, я чуть было не стукнулся об дверной косяк из-за легкого головокружения, что еще больше заставило меня засмеяться. Дэмиен отскочил от меня и только после этого заметил Уэя, без конца проводившего рукой по шее и подбородку. Устремив шаг к кукловоду, при этом многозначительно улыбнувшись мне, неудавшийся поэт подал ему руку, произнеся: «Дэмиен Адамсон. Потанцуем?», — и шутливо вскинул бровями, на что Джерард рассмеялся и назвал свое имя, после чего они оба скрепили знакомство рукопожатием. Совсем скоро мы вчетвером расселись на полу. Дэмиен притащил из своей комнаты бутылку портвейна, а Лил принесла коробку с печеньем и вафлями. Бедняга Хью вконец был доведен до белого каления, и, разозлившись, выбежал в коридор, назвав нас при этом «гребаными эстетами» и важно надвинув очки на переносицу. «Ну не обижайся, Хью, я еще дочитаю тебе все сонеты Шекспира!», — крикнул вслед Дэмиен, и мы покатились со смеху. Передавая бутылку по кругу, делились друг с другом рассказами о том, что случилось за эти короткие месяцы. Лил сначала взъерошивала волосы Адамсону, после чего перебралась ко мне и восторженно стала водить пальцами по затылку (мой "хохолок" не оставлял ее равнодушной), а потом заострила внимание на Джерарде, задавая ему множество по-детски любопытных вопросов и разглядывая красную шевелюру. Кукловод, прежде молчаливый, постепенно насыщаясь сладковатым ароматом крепленого вина, вошел во вкус и с удовольствием говорил о своих увлечениях, упомянув при этом, как ему посчастливилось познакомиться со мной. Надрывно дыша, с характерной эмоциональностью, Дэмиен поведал о том, как они с Лил ездили к ее родителям в Плимут[3] и практически все время проводили в бухте, благодаря отцу девушки, который позволял им кататься на его катере. Чуть позже мы с Адамсоном вышли покурить, забравшись по лестничной клетке на крышу (он вновь позаимствовал ключи у любителя пончиков), а Джерарда оставив с болтушкой Лил; как в старые-добрые времена, он притянул меня к себе за плечи, достал из-за пазухи запасы самокруток и принялся хвастаться своим достижением, по счастливой случайности все-таки просочившимся в прессу. — В Плимуте мы посещали театр пару раз, — начал Дэм, выпуская обильное облако дыма в воздух. — Ну, знаешь же, как Лил тянет на такого рода искусство, — он усмехнулся, проведя языком по кромке зубов, вспоминая об интересах своей девушки, на что я, улыбаясь, кивнул. — Благо, что тетрадь для записей я как всегда взял с собой. Привычка журналистов и писателей, а? — ткнув меня локтем в бок, передал мне свой косяк. — И, ох, как я оживился при виде богемных дам в сопровождении с юнцами-кавалерами! — он, упиваясь собственной гениальностью, посмеивался, пересказывая то, что видел. Взмахивая руками и закатывая глаза, Дэмиен говорил о размалеванных женщинах, грациозно вышагивающих и манерно поправляющих черные шляпки, которые выдавливали из себя фальшивые улыбки при встрече с такими же подругами, пока молоденькие любовники придерживали их за утянутые корсетами талии. «Ты не представляешь, как до ужаса нелепо и претенциозно они смотрелись, возомнившие себя элитой и изображающие из себя истинных ценителей высокого искусства, — продолжил Дэмиен, качая головой. — Но грязь прямо-таки сочилась из них, а от надменных улыбок меня тянуло в туалет, хотелось выплюнуть содержимое желудка на шляпу одной из них». Его свирепствующее эго рвалось наружу, выражая ненависть к такому обману; а я поддакивал, будучи согласным с каждым его словом, считая, что такие «театралы» лишь места в зале занимают и красуются перед себе подобными, — не более. «Я и записал все, что думаю во время присутствия на спектакле, сообразив по приезде обратно в Мичиган подать свои наблюдения в «The New Yorker»[4], — мгновенно засияв, друг поднял руки вверх и зааплодировал. — Ты не поверишь, но они приняли мою саркастическую зарисовку! Так что путь в гонзо-журналистику[5] осмелюсь считать открытым!». Услышав такую новость, я чуть было не подавился и, обрадовавшись, поздравил Дэмиена, после обняв и дав пять. «Они проглотили мои дерзкие мысли в два счета!», — не унимался он. Насытившись овациями вымышленных трибун, Адамсон уставился на меня, настаивая, чтобы теперь и я подробно рассказал о том, что задумал. С самого начала я в красках описывал время своего пребывания в Бриджпорте, не забывая упомянуть о кукольном театре, о взбредшей идее насчет книги, а затем подобрался и к плану о путешествии. Словно читая мысли, Дэмиен перебил меня, сказав, что я, мол, припозднился, и что он ожидал меня еще на прошлой неделе. «Знаю-знаю, на что ты этим намекаешь», — ухмыльнулся Дэм, игриво шевеля бровями. Безусловно, я предложил (хотя это походило больше на настойчивость) поехать со мной, чтобы вкусить воздушные пары независимости и беспечности. К моему удивлению, друг не задумываясь согласился, а, сразу же выпучив глаза, сверкавшие нотками азарта и возбуждения, стиснул меня в объятиях и закричал: «Вот оно!». Казалось, он заранее знал, что я скажу, поэтому и озвученное мной предложение не вызвало в нем сверхъестественных чувств, — даже об учебе, которая должна была наступить в конце августа, он напрочь позабыл, согласившись бросить все ради поиска иной жизни, не поддающейся правилам и не заколоченной железными ставнями. «Ты же у нас Керуаком заделаешься, как я говорил, а я вслед за Томпсоном пойду, — отличная мы команда, не находишь? Пойдем!», — на этих словах, расхохотавшись и сбросив окурок вниз, Дэм потащил меня к лестнице, заявив, что отправляться надо уже завтра, а прежде — кое-что составить. Вернувшись в комнату с горящими глазами, мы увидели, как Джерард расхаживает возле письменного стола и демонстрирует Лил мини-представление, держа в руках свою любимую куклу. Захлопав в ладоши, Дэмиен присвистнул и стремглав подскочил к столу, вытаскивая из ящика лист бумаги и цветные карандаши. «Итак, вот наш план», — собрав всех нас вокруг себя, по истечении некоторого времени, Адамсон развернул на полу лист, представляющий собой уже целую карту с названиями из ярких букв и с красными стрелками, направляющими какие-то черные точки из одного пункта в другой. Пристально наблюдая за вылившимся на бумагу воображением друга, я не раз замечал мимолетные взгляды Джерарда, которые он как бы ненароком бросал на меня, чуть улыбаясь и смущенно опуская голову. Но, громкий голос Дэмиена выводил меня из размышлений, призывая обратить внимание на карту. Как оказалось, он нарисовал маршрут нашего путешествия, которое должно было начаться завтра; и первым штатом, по мнению друга, должен был стать Нью-Йорк, до которого доберемся на самолете, а дальше — какими угодно способами. Реакция Лил была предсказуемой, потому что она умела радоваться даже мелочам; конечно же, она пошла бы за своим парнем хоть на край света, бросив учебу и не думая ни о чем. А Джерард восхитился фантазером Адамсоном и самолично пририсовал некоторые остановочные пункты на карте, незаметно подмигнув мне, — хотя я не успел уловить эмоцию, скользившую в его глазах, попросту улыбнувшись в ответ. Мы решились на такое — рискнуть всем, потеряв многое, но с целью не потерять при этом себя, свою сущность и предназначение. Что ждало нас дальше, чего стоило опасаться, а чего, наоборот, трепетно желать, — никто не знал. Мы представляли лишь мир, который откроется перед нами, знали, что идем на такой шаг не ради погибели, а ради того, чтобы жить, — не выживать; дышать, — не задыхаться; стремиться к свободе, — не к заточению; искать себя, свои таланты, — не зарывать в землю; проживать каждый день, запоминая секунды, — не торопить часы, сомневаясь в смысле жизни.

***

Ночью мы с Джерардом расположились в комнате Дэмиена, потому как сосед его все еще не вернулся из Флориды, а сам Адамсон пошел переночевать к Лил, так как и ее соседка не приехала. В моей комнате, понятное дело, спал Хью, на своем законном месте, а вторая кровать пустовала, — но, было бы нечестно оставлять Джерарда одного, поэтому Дэм кинул мне в руки ключи от своей комнаты, чтобы ночь мы перекантовались там. Захлопнув за собой дверь, я кинул рюкзак на кровать, а сам поплелся к окну, открыв фрамугу и достав сигареты. Я слышал шаги кукловода позади себя, мне казалось, за время долгого общения сегодняшним днем с Дэмиеном и Лил, мы позабыли о существовании друг друга; не в том плане, что хотели забыть, — а попросту выбились на какие-то мгновения из другой реальности, связывающей исключительно нас. Все было новым, как выразился Джерард, нам еще предстояло привыкнуть ко многим вещам, что ждут нас впереди, но между нами по-прежнему существовало нечто негласное, вот-вот норовившее выскользнуть наружу и вдребезги разбиться о стены. Воцарившееся молчание сковывало горло, и я не мог понять, что говорить, что делать, как себя вести, — словно капля острой специи разбавила нашу дружбу, добавив нечто, что специфическим послевкусием оставалось на кончике языка. Закурив, я уставился на территорию общежития, пестрящую зелеными растениями и деревянными скамьями. — Знаешь, Дэмиен замечательный друг, ты прав был, когда дал гарантию, что он мне сразу понравится, — неожиданно прошептал Джерард, оказавшись рядом со мной после того, как расстелил постель, на что я улыбнулся, порадовавшись, что Дэмиен пришелся ему по душе. Пригладив волосы на затылке, я произнес, глядя вдаль: «Завтра мы окажемся в Нью-Йорке. Нет, ты только представь, в Нью-гребаном-Йорке!»; кукловод хихикнул и, подойдя чуть ближе, осторожно, почти невесомо, коснулся рукой моих плеч и обнял. В тот момент наша история будто возобновилась; я почувствовал неимоверное тепло, исходящее от его ладони, слегка задевающей оголенный участок моего плеча. — И все только начнется. Как будто невидимый киномеханик сменит засвеченную пленку наших жизней и заново смонтирует ее в отдельный рулон, — проговорил Джерард, пока его рука покоилась на мне, а холодные пальцы выводили узоры на плече. Поразившись его речи, я прокрутил в голове последние слова несколько раз, прежде чем запомнить наизусть. И только затем, отстранившись от меня, он пожелал спокойной ночи и направился к кровати; я же, проводив его озадаченным взглядом, вернулся к сигарете и еще надолго задержался у окна, обдумывая все произошедшее и предвкушая тот момент, когда, сойдя с трапа самолета, ступлю в абсолютно другое измерение, которое послужит отправной точкой нашего путешествия. …а на коже остался ощутимый «след» от прикосновения Джерарда; как и на душе.