Puppeteer

Некоторое время после приземления в Нью-Йорке мы, водрузив на спины рюкзаки, носились недалеко от аэропорта. Захватив безусловно ценную штуковину, — видеокамеру — Дэмиен принялся снимать все подряд; мы корчили друг другу рожицы и с напускной серьезностью позировали не только напротив каждого здания, но и уличных знаков. Адамсон, исполняя роль оператора, успевал посмеиваться надо мной, пытающимся пристроить на плечи еще и старика гибсона. «А это автобусный терминал», — сменив тембр, изображая собой гида, проинформировал Дэмиен, и мы рванули к автобусу, чтобы добраться до самого сердца, пульсирующей жилки Манхэттена — Таймс-сквер. Туристы толпились, казалось, у каждого закутка; солнце не прибеднялось, выстреливая колкими лучами в каждого прохожего. Я не верил своим глазам, озираясь по сторонам, выглядывая из окон автобуса и с облегчением вздыхая при осознании своего местонахождения. Все случилось так быстро: собравшись утром, мы зашли в комнату Хью, чтобы попрощаться, шутливо потрепав его по волосам и убедительно наказав не скучать, на что вслед услышали молитвенное хвалебное слово[1], и уже затем, счастливые, поймали машину до аэропорта. «Сколько небоскребов, ты только посмотри!», — вырвал меня из мыслей Джерард, едва толкая в плечо, чтобы я очнулся. Не успел я среагировать, как с передних сидений на нас обрушились восторженный крик Дэмиена и громкие хлопки в ладоши Лил — они встали на колени и, опираясь на изголовья кресел, подглядывали за мной и кукловодом. Мгновенно поддавшись всеобщему веселью, я принялся изучать проносящуюся за окном местность, поражаясь неописуемой красоте города. По трассе, обгоняя автобус, ехал вишневый кабриолет, из которого высовывались две платиновые блондинки и парень-водитель; девушки махали нам и пытались станцевать, двигая руками напротив груди и поднимая затем растопыренные пальцы в воздух. Как только приветливые ньюйоркцы скрылись из виду, Дэмиен похлопал меня и Джерарда по плечам, предлагая выйти на следующей остановке и остаток пути пройтись пешком, ориентируясь по указательным знакам и уличным стендам с картами. Высадившись, мы побрели вдоль улицы, привлекающей внимание своей многоцветностью и чистотой. Глаза разбегались, не успевая сосредотачивать внимание на конкретном объекте, в связи с чем изрядно кружилась голова. Пристраиваясь рядом со мной, Джерард делился своими впечатлениями, как и я, не веря в происходящее; наши оголенные руки то и дело сталкивались при резвой ходьбе, и в такие моменты наэлектризованные волоски и вовсе вставали дыбом от престранного ощущения чужого тепла. По пути, достав из кармана джинсовых шорт пачку сигарет, по неосторожности я выронил ее из рук; и пока я чертыхался, Джерард ловко поднял мою спасительную коробочку. В это время Дэмиен снимал Лил на камеру и просил ее говорить что-нибудь, как в репортаже новостей CNN[2], а нам с Уэем ненароком пришлось отстать: пачка сигарет послужила еще одному соприкосновению наших рук, пока Джерард передавал ее мне. Время словно замедлило свой ход, — и на короткое мгновение взгляды наши пересеклись в безмолвном молчании, — но оглушающий шум проносящихся мимо автомобилей и скрипящих шин нарушил тишину, нависшую над нами. Нагнав друзей, продолжающих потешаться с камерой, мы как ни в чем не бывало продолжили рассматривать окрестности Манхэттена. «Это как объять необъятное, — внезапно заговорил Джерард, а я, поднося сигарету к губам, переспросил, о чем он. — Хм, знаешь, когда ловишь мечту, вдыхая ее аромат, то словно спишь, не сразу осознавая ее осуществления», — и, пройдя чуть вперед, он обернулся и мечтательно улыбнулся, глядя на меня. Напрягая голосовые связки, Дэмиен приставил ко рту кулак и заговорил в воображаемый рупор, демонстрируя свои знания ориентировки на местности: «Дамы и господа, перед вами совсем скоро будет распростираться самая известная площадь центральной части Манхэттена!». После такого объявления непоседливый Адамсон приобнял Лил, поцеловав ее в макушку и прошептав слова любви, и, двигаясь как Лайза Миннелли, начал напевать: «New York, New York, I want to wake up in a city, that doesn’t sleep, and find I’m a number one, top of the list»[3]. Девушка без устали хохотала над озорными репликами Дэмиена, при этом на ходу откидывая голову назад и призывая нас с Джерардом поспевать за ними. Я не сдерживал улыбок, чувствуя себя на седьмом небе от счастья; сам факт того, что я шагал по асфальтированной дороге, по которой ступала нога не одной известной персоны, прибавлял мне еще больше электрических зарядов энергии, — как морально, так и физически. Наблюдая за радостными лицами друзей, слушая Джерарда, рассказывающего про то, как в детстве он почти все свои мечты считал несбыточными, а теперь глобально пересмотрел позиции на некоторые вещи, я не смыкал губ; все мое нутро буквально кричало, рвалось наружу, чтобы выразить эмоции окрыленной души. Вскоре показавшаяся на горизонте улица, пересекающаяся с соседней, открыла вид на знаменитую площадь. Создавалось впечатление, что именно это место отражает настроение всего города. Бесконечный поток людей, движущихся в разных направлениях, обходящих друг друга и неуклюже сталкивающихся, крепко придерживая руками бумажные стаканчики кофе. Каким-то зигзагообразным путем мы с друзьями ринулись в гущу этой толпы: абсолютное разнообразие — как одежды, цвета волос и кожи, так и акцентов, выражений лиц и эмоционального настроя. В глазах рябило от пестрящих рекламных щитов и дисплеев на зданиях, а при взгляде вверх на небоскребы дух захватывало от представления себя на самом последнем этаже. Хватая меня за рукав футболки, чтобы не потеряться в городских джунглях, Джерард с любопытством осматривал округу, издавая восторженные звуки каждый раз, как на глаза ему попадалось нечто занятное и сверкающее на солнце. Помимо нескончаемых громадных вывесок рекламы, вроде Coca-Cola, Samsung или Toshiba, которые я, откровенно говоря, считал полнейшим вздором, засоряющим мозг и великолепие некоторых построек, на Таймс-сквер имелось множество афиш и изображений, приглашающих на театральные представления, кинопремьеры, мюзиклы и другие шоу, проводимых на близлежащей улице Бродвей. Ярчайше созданные витрины, неоглядное количество кафе, баров и ресторанов, зазывные объявления отелей и фирменных магазинов — всем этим была испещрена площадь, символизирующая вечно бодрствующую нью-йоркскую жизнь. — Надо дождаться, пока стемнеет, и прийти сюда снова, — обратился к нам Дэмиен, продолжая ухищряться и находить интересные ракурсы при съемке. Он имел в виду, что именно вечером Таймс-сквер, покрытая неоном, демонстрирует себя во всей красе. И мы шли дальше, по пути запасшись хот-догами и кофе из Starbucks, сворачивая на Бродвей, фотографируя известные бродвейские театры, плакаты мюзиклов, концертов и вернисажей. Но самым поразительным оказался музыкальный театр в Линкольн-центре — Метрополитен-опера. Лил засияла от счастья, увидев такую роскошь, и взмахнула руками, кружась на месте; ее длинные каштановые локоны развевались на ветру и отливали позолотой на солнце. Цветочные клумбы и необычайно красивый фонтан перед театром не остались незамеченными Дэмиеном; он тут же приступил к направлению камеры перед собой, пытаясь захватить практически каждую деталь в плен цифрового формата. Мои размышления сосредотачивались на творившемся вокруг хаосе. Все казалось поначалу чуждым, — не потому, что я, как Джерард, привыкал к новизне, а потому, что произошел такой переворот (своего рода) чересчур быстро, и я не мог понять, за что хвататься, когда желаемое буквально скользило меж пальцев. Вчетвером слоняясь по улицам, мы радовались каждому мгновению, искали интересные места, добравшись в итоге до Рокфеллер-центра. Этот центр славился цепью небоскребов, на семидесятом этаже одного из которых находилась смотровая площадка[4]. Прежде чем попасть туда, пришлось простоять в небольшой очереди к лифту и скинуться по шестнадцать баксов с каждого. Оказавшись на самом верху, мы протиснулись сквозь толпу иностранных туристов, и перед нами, за стеклянными щитами-ограждениями, раскинулся ошеломляющий вид на мидтаун Манхэттена[5]. Оттуда, с высоты птичьего полета, преспокойно можно было окинуть взглядом скопище небоскребов, погружаясь в особую "поднебесную" атмосферу. За каких-то несколько центов мы воспользовались специальными биноклями, чтобы зрительно приблизиться к расположившемуся внизу Центральному парку. Пышные кроны деревьев выглядели еще краше: оттенки цветов переходили от салатового до насыщенного темно-зеленого. Но большее внимание приковывалось к зданию Эмпайр-стейт, тому самому, что присутствует во многих фильмах, снятых в Нью-Йорке, и, безусловно, к готическому кафедральному собору Святого Патрика. Сиюминутно расставив всех по местам, Дэмиен снял нас на фоне небоскребов и виднеющихся крыш, подняв при этом большой палец вверх в знак одобрения снимка. «Чувствую себя Паркером, только вот паутины не хватает»[6], — рассмеялся я, покривлявшись, с таким энтузиазмом пытаясь взобраться на выступ возле бинокля, словно и вправду собирался полетать. «Будь мы все способны летать, были бы априори свободны», — усмехнулся Джерард, продолжая смотреть на красоты Манхэттена, на что я лишь хмыкнул и улыбнулся. После смотровой площадки мы бродили по Центральному парку, и пока Дэмиен носил Лил на руках, нежно целуя в губы и кончик носа, Джерард рассказывал мне о запомнившейся кинокомедии из детства. «Ты бы вот прошелся босиком по парку во время дождя и прохлады?»[7], — спросил он, хитро поднимая бровь, на что я рассмеялся и ответил: «Почему бы нет?». Хоть жара и разгулялась в полной мере, и дождя не намечалось, я все равно снял кеды и зашагал по асфальту, демонстративно поднимая над головой обувку, чтобы Уэй убедился, что я еще не то могу. Дойдя до того самого пруда, пред которым открывался вид на знаменитый отель «Плаза», мы сделали небольшой привал: я уселся прямо на асфальт, натягивая на ноги кеды, Лил разгоняла голубей вокруг водоема, а Дэмиен не переставал возиться с камерой, с энтузиазмом прикусывая язык. Джерард же сел рядом со мной и задумчиво уставился на переливающуюся гладь воды. Чувство, что даже воздух стал каким-то особенным, наполненным частицами счастья, не покидало меня. Я слышал посторонние голоса и хлесткие взмахи голубиных крыльев, видел резвящихся неподалеку детей и обнимающихся пожилых пар, но для меня существовало только три человека, с которыми я согласился разделить свободу. Дэмиен снимал на камеру отель, шутливо при этом возникая: «Вот если бы у меня была карточка Маккалистера, мы бы сейчас с вами пиршествовали в «Плазе» в стиле Гэтсби»[8]. После кратковременной передышки мы побывали в одной из секций парка под названием «Земляничные поля», посвященной памяти Джона Леннона. Около мемориала, представляющего собой треугольник, центр которого был выложен круглой мозаикой, стояли парни и девушки с длинными волосами и повязками различных тканей и форм, — они выкладывали пацифик лепестками цветов на памятнике и напевали «Strawberry Fields Forever»[9]. Поддержав ребят, мы стали подпевать им; я даже гитару из чехла вызволил, чтобы аккорды добавили живости и красочности происходящему. А Дэмиен, оторвав от своего рюкзака бежевый шнурок, повязал его Лил так, что теперь она почти походила на хиппи, особенно если б сменила шорты на струящуюся юбку. Проводить на Манхэттене слишком много времени мы не собирались, так как хотели и Бруклин посетить; и уже под конец дня, когда темнота сгущалась над городом, а уличные фонари пришли в действие, мы решили поискать мотель для ночлега, чтобы с утра двинуться дальше. Но для начала вернулись на Таймс-сквер, — и не прогадали. Вся жизнь там только начиналась; бурлила, словно в кипящем котле с водой. Сияние неоновых лучей заливало площадь, распространяясь на прилегающие улицы и авеню; рекламные панели, вывески и витрины наливались еще большей сочностью, интенсивно пропитываясь густыми красками; динамика всей цветовой палитры сконцентрировалась на входах во всевозможные заведения; цветомузыка проникала в каждую частичку пространства, пробираясь через замочные скважины ночных клубов, заигрывая со зрачками неспящих гостей. Любое движение и резкое попадание в глаза света провоцировало на свершение чего-то сумасшедшего; пестрые, броские наряды парней и девушек пленяли, тем самым дразня и зазывая за собой в открытые двери того или иного ночного приключения. Разевая рты и перекидываясь восторженными светящимися взглядами, мы одновременно с детским любопытством и взрослым азартом следили за светодиодными линиями, обрамляющими различные стенды, и обменивались восклицательными междометиями. Заскочив в один из баров и выпив по коктейлю, мы, делясь впечатлениями о прошедшем дне, медленно плелись к ближайшей подземке, сообразив добраться до Чайна-тауна, в поисках дешевого пристанища на ночь. По дороге, во время бурного пересказа Дэмиена одной из легенд про канализационных крокодилов[10], когда он наконец-таки соизволил убрать камеру, Лил держала его за руку, на ходу помещая голову на его плече, а я внимательно слушал, периодически хихикая над девушкой, которую даже такая страшилка могла напугать. Практически достигнув цели, я закурил и по инерции передал пачку Джерарду; в тот момент, вынув одну сигарету, он внезапно придвинулся ближе и приобнял меня за плечи. Речь Дэмиена неожиданно начала испаряться, растворяясь в воздухе вместе с крупинками теплого мигающего фонарного света, едва слышный до этого смех девушки и вовсе исчез. Я и Джерард, остановившись, не сводили друг с друга глаз, и ситуация вновь казалась до боли знакомой, словно вот-вот нечто норовило выплеснуться наружу, но что-то мешало, удерживая на замке. Едва уловимый звук неисправного фонаря постепенно пробирался в нашу реальность, но мы не смыкали век. На глаза кукловоду упала прядка волос, и я, выплюнув сигарету в сторону, осторожно поднес руку к его лицу и убрал за ухо непослушную прядь. Улыбнувшись, Джерард первым опустил глаза и, вобрав в легкие больше ядовитых паров, выдохнул дым на меня, куда-то вниз, будто намеренно целясь в губы. В свою очередь, сам того не осознавая, я приоткрыл рот, пытаясь поймать остатки растворившегося дыма. Резкий хлопок вывел меня из секундного забытья, — Дэмиен, остановившись и развернувшись, чтобы проверить, где мы там застряли, захлопал в ладоши, окликая меня. Я прекрасно различил долю смятения в глазах Адамсона, хотя он и не подавал виду, продолжая посмеиваться и называть наши с Джерардом шаги черепашьими. Откашлявшись и потерев глаза, я чуть ли не вприпрыжку подскочил к Дэмиену с Лил, предлагая наперегонки спуститься по лестнице в изрисованную граффити подземку, и сам тут же рванул вниз, оставив позади притворяющихся недовольными друзей со скрещенными на груди руками. Стук колес поезда гулким эхом раздавался в голове, а уши периодически закладывало от нахождения под землей; полупустой вагон, по углам которого валялись куски газет со скрюченными алюминиевыми банками и перекатывались туда-сюда как перекати-поле в пустыне, сотрясался под натиском скоростной езды. Измотавшись за день, мы ехали в кромешном молчании, погрузившись каждый в свои мысли. Лил прикорнула на плече Дэмиена, а Джерард усердно высматривал что-то в оконце перед собой, загрязненном следами чьих-то подушечек пальцев. Что касается меня, разум мой окутала волна беспокойства; но беспокойство было таковым, что по неопределенной траектории из горла рвалось вниз до кончиков пальцев, покрывая тело мурашками. В отражении окна расплывчато мелькало лицо Джерарда, сидевшего рядом со мной, и я невольно всматривался в прозрачные узоры, составляющие собой его лик. Я не мог перестать думать о том, что происходит со мной в последнее время. Подобно тому, как ребенок впервые едва открывает глаза, чтобы увидеть долгожданный свет, я чувствовал, что некое свечение стало исходить из меня, заполонять сознание и окрылять душу. И это касалось не только начавшегося путешествия, как поначалу думалось, а гораздо большего, что въедалось под кожу, распространяя невидимых нитевидных змей, распрыскивающих не то яд, не то противоядие — что напрочь меняло суть моего мировосприятия. Невольно возвращаясь ко всему, так или иначе связанному с Джерардом, я нервно прикусывал губы, понимая, что он привнес в мою жизнь нечто новое; его прикосновения всплывали в памяти так ярко и четко, словно он и вправду имел магическую способность оставлять несмываемые следы поверх моих татуировок. Мелькающие когда-то мысли о том, что я жив лишь наполовину, покидали меня, и обратно противоположные им зарождались в голове, материализуя совершенно иные ощущения, эмоции, чувства. Я колебался, — не от отрицания, а от незнания, как сформулировать название той закручивающейся воронки внутри меня. По правде говоря, я намеревался поговорить с Джерардом, избегая навязчивых мыслей о случайных — или нет? — прикосновениях; но о чем именно — возникал встречный (и самый главный) вопрос. По прибытии в Чайна-таун мы, устало перебирая ногами, проходили мимо многоквартирных жилых домов, освещаемых одиноким месяцем. Сквозь блеклый свет фонарей виднелись ссутуленные силуэты торговцев, закрывающих свои палатки с экзотическими фруктами, сладостями и овощами. По другой стороне улицы, скрытые в потемках, на глаза попадались пустующие в это время суток магазины, витрины которых кишели китчевыми сувенирами. Рыбный запах забивался в нос, стоило только пройтись возле прикрытого на ночь рынка. Лишь безымянные забегаловки все еще ожидали заблудших в ночи посетителей; будучи проголодавшимися, мы заскочили в одну из них, над дверью которой болталась деревянная табличка с китайским иероглифом. Ничем не примечательное кафе, больше напоминающее заброшенный погреб, скрывало в своих стенах ароматы специй и нескольких человек: четверо мужчин сидели в самом углу за просторным столиком, играя в маджонг[11]; две хохочущие девушки располагались посреди зала, перешептываясь и поглядывая на крашеного ярко-рыжего парня в салатовом фартуке; почти у входа курила невысокая женщина, печально выглядывающая из дверного окна. Наконец, мы, заказав рисовую лапшу с тушеным в крахмальной подливе мясом, поинтересовались у хозяйки кафе, миловидной полноватой женщины-китаянки с асимметричной прической и татуировкой меченоса на руке, окруженного пузырями, где здесь можно отыскать дешевый ночлег. Едва улыбнувшись, китаянка отошла куда-то, вернувшись уже с более радужной улыбкой, приглашая нас идти за ней. Надо сказать, нам крупно повезло, потому как любезная женщина, после представившаяся как Чио, отвела нас к бабушке своей знакомой, которая за какие-то гроши согласилась приютить нас на ночь, отведя в наше пользование одну небольшую, но довольно уютную комнату с четырьмя спальными местами и крохотной уборной. Разместившись во временных апартаментах, мы с облегчением выдохнули, радуясь, что в кои-то веки выспимся. Собравшись на улицу, чтобы покурить, я прежде умылся и выпил воды из-под крана, а затем отправился к выходу, где был пойман Дэмиеном. «Мы скоро вернемся, не скучайте. Лил, милая, ложись спать», — с такими словами он вытолкнул меня за дверь, подмигнув девушке и улыбнувшись Джерарду, который в свою очередь готовился отойти ко сну, откинувшись на куцую подушку. — Фрэнки, вот скажи мне, в чем отличие дружбы от любви? — ни с того ни с сего спросил Адамсон, как только мы пролезли через кусты, очутившись на пустынной парковке возле дома. Он плюхнулся на бордюр, призывая меня проделать то же самое, что я, собственно, и повторил. Сделав первую затяжку, я с удивлением взглянул на друга, а он опустил руку мне на плечи, надувая щеки и медленно выпуская дым, мгновенно рассеивающийся в воздухе. — Эм, в силе чувств? — пожав плечами, неуверенно ответил я, продолжая травить себя ядом. «Верный ход мыслей», — полушепотом произнес Дэмиен, постукивая пальцами по моей спине, заставляя не на шутку поволноваться, потому как от него можно было ожидать каких угодно вопросов, даже если они не состыковывались с действительностью. «И какой силы твои чувства к Джерарду?». Вопрос, вырвавшийся из уст Дэмиена, прозвучал без доли иронии, — на полном серьезе, заинтересованно, искренне, а не снисходительно. Я сам не заметил, как выронил из рук сигарету, предав ее, тлеющую, объятьям промозглого и пропахшего рыбными отходами асфальта. Молча уставившись вдаль, на зашторенные окна второго этажа соседского дома, я прижал колени к груди, опустив голову и принявшись водить ногтями по затылку, вискам и макушке. Обняв меня крепче, Дэмиен поначалу отшутился, мол, куда делся озорник Фрэнки, после чего, ободряюще похлопав по спине, с пониманием высказался: «Эй, не молчи, ты же мне как брат, Айеро, понимаешь? Думаешь, я в течение всего дня не замечал ваших “случайных” прикосновений? А взглядов? Взглядов, которые не способны лгать». Замолчав, Дэмиен поймал сигарету ртом, перекатив ее в уголок губ, и продолжил: «Не бойся собственного нутра. Раскрой то, что заперто глубоко внутри, дай этому выбраться наружу — не скрывай очевидного, иначе это “что-то” впоследствии будет вытеснено колкой болью». Слова друга заставили меня вздрогнуть. Вытянув перед собой ноги, я тяжко вздохнул и покачал головой, шепча при этом Дэмиену, как чертовски я благодарен ему. После недолгого молчания я поведал Адамсону свои домыслы насчет всего, что происходит, затрагивая также мысли, одолевавшие меня в подземке; и не только. Внимательно выслушав меня, Дэмиен закивал, будто я подтверждал каждый его довод; после чего, поднявшись, он обнял меня и, задвинув свою серьезность куда подальше, рванул в комнату, крикнув, чтоб догонял его. Я усмехнулся, поражаясь Дэмиену, который мог в один миг измениться до неузнаваемости, превратившись из рассудительного помощника в полную противоположность себя — безумца чистой воды. И мне нравилась эта черта в нем; а понимание друг друга с полуслова являлось неотъемлемой частью нашей дружбы. Уже ночью, когда все давно спали, мирно посапывая, я сидел на сломанном стуле у окна с запасным карандашом за ухом, изворачиваясь всеми способами, чтобы не свалиться со скрипучих ножек; в продолжение книги набрасывал кое-какие строки на бумагу, без конца заламывая пальцы или кряхтя от злости, когда предложения выходили полнейшим бредом. Джерард спал, свернувшись в позу эмбриона и закутавшись в легкое одеяло, — из его слегка приоткрытых губ выскальзывало размеренное дыхание, а красные локоны заслоняли собой глаза. Понаблюдав за тем, как спит кукловод, я с неким смущением опустил глаза, а вскоре, все-таки рухнув со стула (к великому счастью, никого при этом не разбудив), чертыхаясь, лег на кровать, предавшись дурманящей неге сновидений.

***

Следующий день, после того как отблагодарили хозяйку комнаты и собрались, мы провели в Бруклине. Дэмиен вновь взялся за старое, достав камеру и снимая все подряд; Лил, переодевшись в джинсовый комбинезон, щеголяла перед своим парнем, норовя заглянуть в объектив и прокомментировать увиденное; Джерард, нацепив очки в синей оправе с желтыми дужками, важно вышагивал, ахая при виде очередной оригинальной постройки; а я, не выспавшись, бесконечно зевал и тер глаза. Мы поражались высоте и длине Бруклинского моста, издали глядя на него; по этому мосту на попутке мы добрались из Манхэттена в Бруклин. Бродили мы по бруклинским кварталам и переулкам, столкнувшись даже с местными подростками, которые полностью оккупировали чье-то крыльцо, рассевшись практически на каждой ступени лестницы; у ног одного из них стоял большой магнитофон, из колонок которого раздавалось нечто похожее на ICP[12]. В одном из узких переулков я заметил пару влюбленных, прислоняющихся к мусорному баку и целующихся, — это поразительно напомнило мне сцену из фильма «Сид и Нэнси»[13], на что я лишь по-доброму улыбнулся, следуя дальше. Гуляя целый день и наслаждаясь чудесной погодой, в итоге мы дошли до Бэттери-парка, где удалось лицезреть всяческие памятники и монументы. Именно на территории этого парка находился порт на реке Гудзон, откуда отправлялись специальные паромы на тот самый остров, где возвышалась статуя Свободы; так можно было с легкостью издалека увидеть статую. Дойдя до порта, мы устроились у железного забора. Лил забралась на ограждение, чуть привстав на нижний выступ, и Дэмиен сразу подхватил ее, близко прижавшись и обняв за талию. Я же стоял рядом с Джерардом; он снял очки, облокотился на ограду и устремил взор на реку. Вчетвером мы так и стояли, молча рассматривая тот самый «символ свободы и демократии». Неожиданно кукловод придвинулся чуть ближе ко мне и задумчиво прошептал: «Такой огромный символ свободы, гигантское медное изваяние… но мы ведь другое ищем?». Внезапно оборвав собственную речь, он чуть повернулся в мою сторону, и я почувствовал, как его рука касается моих пальцев. «У свободы нет символов, она в них не нуждается», — на такой философской ноте он разжал руку и, увереннее схватившись за меня, переплел наши пальцы, от чего я ощутил колоссальное облегчение, словно с души упал тяжелый груз. Краем глаза я заметил, что Дэмиен, нашептывая что-то Лил, улыбаясь, смотрел в нашу сторону; и подмигнул мне, заставив читать по губам свои слова: «Верный шаг». Я, в ответ улыбнувшись Дэмиену, сжал руку Джерарда, — и вновь мы словно погрузились в пространство другого измерения, забыв о существовании всего остального. После прогулки по парку и осмотра остальных достопримечательностей, уже ближе к вечеру, мы снова отправились на поиски хостела, где желали переночевать, после чего нас (если следовать карте Дэмиена) ждал следующий на очереди штат — Пенсильвания. Эту ночь я провел не один, а в компании Джерарда: мы расположились на скамейке возле телефонной будки перед хостелом и проговорили о всякой ерунде несколько часов кряду, не замечая скорого утекания времени. Никто из нас не удосужился упомянуть о творившемся хаосе между нами; никто не осмелился повторно коснуться друг друга, — лишь кроткие взгляды, все вроде бы по-старому, но зарождающееся (или вовсю разгоревшееся) внутри чувство твердило обратное. В конце беседы, когда мы уже были не в состоянии продолжать из-за резко нахлынувшей дремоты, мы встали у скамейки друг напротив друга и замерли. Долгий зрительный контакт, вспыхнувший пожар в грудной клетке, — Джерард обнял меня, прижав к себе, и поцеловал в висок, прошептав, что пора спать. И мы отправились в комнату. «И какой силы твои чувства к Джерарду?».