Puppeteer

«Черт бы меня побрал!» — крайне возмущенным тоном вскрикнул Сид, водитель подержанного джипа, услышав звук лопнувшей шины, и, пребывая в полнейшем разочаровании, со всего размаху ударил кулаками по обтянутому изношенной кожей рулю. Этот крупный парень с густой щетиной на лице и лохматыми неухоженными волосами, сальными и спутавшимися, согласился подбросить нас из Бруклина до Филадельфии, дорога до которой составляла всего каких-то пару часов. По счастливой случайности нам повезло встретить его недалеко от хостела, когда мы, проснувшись с утра пораньше под крики Дэмиена, возомнившего себя будильником, отправились на поиски транспорта, чтобы проследовать в следующий пункт назначения. Сид стоял на перекрестке между заправкой и забегаловкой, разгневанно хлопая дверцей автомобиля, во весь голос проклиная «чертов кусок железа», не обращая внимания на злобные лица прохожих, которые чуть ли не подпрыгивали на месте от очередной партии ругательств со стороны парня, больше смахивающего на алкоголика-изобретателя, выбравшегося на свет после бессонных ночей, проведенных за изобретением очередного гениального проекта. Дэмиен приметил его мгновенно; обратиться к более-менее адекватному человеку он не мог, потому что в этом была вся его сущность — используя какой-то особый дар, находить среди толпы того самого человека (в меру чокнутого), с которым он непременно найдет общий язык. Подлетев к Сиду, Дэмиен с легкостью заговорил с ним, словно они слыли давнишними дружками; и уже через несколько мгновений мы, — усадив Лил на заднее сиденье — облокотившись на капот, курили вместе с нервозным пареньком, беспроблемно согласившемся подвезти нас, так как его путь совпадал с нашим. Всю дорогу у него не закрывался рот; а бруклинский акцент походил на Мела Бланка[1], отчего его пошлые шуточки делались еще более смешными. Он нараспашку открывал окно, беспрестанно хватал зубами сигареты, запрокидывая голову, чтобы выпустить вонючий дым дешевого курева, при этом с ветерком проносясь по трассе, умудряясь при такой расхлябанности держать руки на руле прямо. И как раз, когда оставалось всего несколько миль до Филадельфии, джип все-таки отомстил своему хозяину за словесные и физические надругательства. Резко затормозив и поиздевавшись над рулем, Сид принялся биться лбом прямо об гудок, от чего тот начал пискляво сигналить. Это внезапное торможение вывело меня из полудремы; к слову, я снова не выспался, и каким-то образом оказался уткнувшимся щекой в плечо Джерарда. Разлепив глаза, я глянул в болтающееся на соплях (да к тому же с заметной трещиной сбоку) зеркало в салоне автомобиля, увидев свое сонное отражение с алеющим пятном на щеке и торчащей козырьком челкой. Ужаснувшись и потянувшись, чтобы взбодриться, я облизнул ладони, начав собственноручно уничтожать следы неудобного положения во сне. Разделавшись с непослушными волосами, я усмехнулся про себя, что, мол, никакой парикмахер не понадобился, и обратился к Джерарду, играющего со своими пальцами, строя из них какие-то воображаемые фигурки: «Что стряслось?». Он прекратил мучить пальцы, повернувшись ко мне, лучезарно при этом улыбнувшись, и вкратце пересказал о том, что за переполох я пропустил. Рядом с нами сидела Лил, со скучающим видом высматривавшая что-то в окно и рукой подпиравшая щеку. Дэмиен с Сидом уже копошились возле джипа, обходя его кругами; Сид бил ладонью по лбу и, садясь на корточки, раздосадовано глядел на спущенное колесо, а Дэмиен качал головой и утешал парня, задумчиво при этом оттягивая пальцем нижнюю губу. В итоге, с еще большей злостью ударив по несчастной шине, Сид взбесился, размахивая руками, и наполовину залез в окно, заглядывая в салон: «Ребят, вам придется пешком пройтись, осталось всего ничего. А я как-нибудь разберусь с этой гребаной штуковиной». В салоне раздался протяжный ноющий стон девушки, разморившейся на солнце и не желающей покидать нагретое местечко, но Дэмиен резко появился из ниоткуда, отворив дверцу и вызволив Лил, притворявшуюся немощной, чтобы урвать пару поцелуев у своего парня. На моем лице явно читалось безразличие, потому что я все еще не мог сообразить, что к чему, постоянно зевая и сглатывая тугие комки из-за противной сухости во рту. Чтобы не травмировать никому психику своими налитыми кровью глазами, я быстро нацепил очки, вообразив себя рок-музыкантом, прячущимся от папарацци, и вылез из джипа, сгребая в охапку рюкзак и гитару. Один только Джерард, видимо, был бесконечно рад такому повороту событий, объяснив свое счастье тем, что дорога по такой скучной автотрассе выматывает, и что как раз теперь, практически на въезде в Филадельфию, по краям трассы откроются красивейшие виды, которые нам предстала возможность разглядеть воочию, — не через плотное стекло, скоропостижно скрывающее все картинки, унося их прочь, за пределы поля зрения. Оставив чудака Сида позади, не забыв поблагодарить его, мы пешком поплелись по обочине дороги, сгребая придорожную пыль мысками кед, чрез малюсенькие отверстия которых эта самая грязь забивалась внутрь, пачкая недавно стираные носки. Жара не сдавала свои позиции, подгоняя нас, обжигая своими проворными лучами, коими пропитывались хлопчатобумажные ткани. Откуда-то из закромов рюкзака кукловод вызволил лимонные леденцы, раздав каждому из нас, чтобы хоть как-то освежиться до того, как найдем ближайший супермаркет с водой. Я, довольный, слегка оклемавшись, грыз конфету и мысленно прикидывал, сколько оставалось идти до города, исходя из уменьшающихся чисел на дорожных знаках. Шаркая ногами, я смотрел перед собой, наблюдая за сладкой парочкой: Дэмиен держал Лил за руку, периодически целуя ее в макушку, вдыхая аромат волос, как он любил. Джерард шел чуть поодаль от меня, сминая в руках фантик и разглагольствуя о том, — когда мы уже почти дошли до пенсильванской территории — как в Филадельфии гармонично сочетается соседство современных строений из бетона и стекла со старыми домами времен подписания Декларации.[2] Постепенно речь его затихла, а я уставился под ноги, следуя дальше. Вконец избавившись от пелены сна, я вновь вернулся мыслями к тому, что так волновало — взаимоотношениям с Джерардом. Раз за разом прокручивая в голове слова Дэмиена, когда он настоял на том, чтобы я не скрывал все в себе, чтобы выпустил то, что так гложет, наружу, не боясь этого и не задумываясь о последствиях. Я брёл вслед за друзьями, инертно, безучастно всматриваясь в отпечатки подошв на земле; все потому, что терзающие мысли атаковали разум, решив с глазу на глаз разобраться со мной, проведя образную беседу. Джерард целиком и полностью захватил все мои размышления, поглотил, пленил; это не было заточением, клеткой, — наоборот, сознание мое словно расширилось, позволяя образу единственного человека с корнем засесть внутри. И это становилось неотъемлемой частью меня. Избегая пафосных определений и ненужных ярлыков, я называл это чувство «неким». Вокруг всегда все твердили о любви; пели, писали, молили — и все о любви. До того, как это не коснулось непосредственно меня самого, я не задумывался о том, что такое любовь. Я мог чувствовать привязанность, воодушевленность, — не более. Все эмоции обычно были направлены на дружбу; конкретно — на Дэмиена, ставшего для меня не просто лучшим другом, но и родственной душой. Между нами установилась некая связь, закрепившаяся с самого первого дня знакомства. Мне хватило буквально нескольких секунд, чтобы понять: этот человек взорвет мой мир в прямом и переносном смыслах. Но, что касалось Джерарда… осознание важности его появления в моей жизни пришло не так скоро, но уже даже при первом взгляде на него создалось впечатление, что он неспроста встретился мне на пути. Ведь любой человек, будь то случайный прохожий, или школьный друг, оставляет неизгладимый след в жизни, так или иначе привнося частичку себя, пускай самую крохотную, но частичку. Рядом с Джерардом, в молчании ли, при бурной беседе ли, я ощущал некое спокойствие, чередующееся с ядерными взрывами в сердце. Если сравнить такие «взрывы» со сладкой ватой, то все будет куда нагляднее: стоит только кончиком языка дотронуться до ваты, как засахаренные волокна окрасятся в более темный цвет — из-за попадания в них слюны. Поначалу безвкусная, вата продемонстрирует свой взрывной характер, оставляя приторную сладость покоиться на рецепторах. Так и с Джерардом: чем больше узнавал\пробовал его, тем интереснее\слаще становилось; чем чаще он касался меня, ментально приближаясь, тем громче взрывались невидимые бомбы на стенках сердца. Вырвавшись из раздумий, я услышал, как Дэмиен напевает песню Спрингстина[3], знаменуя тем самым прибытие в Филадельфию. Встрепенувшись и распрямив плечи, чтобы заново прийти в себя, только уже после глубоких размышлений, я огляделся вокруг, широко улыбнувшись. Перед нами предстала Филадельфия, с ее зеленой растительностью, чередой высоких зданий, что виднелись вдалеке, и наполненной историей атмосферой. Поначалу мы оказались в даунтауне; по двум сторонам узенькой улочки в ряд выстраивались двухэтажные дома, соединенные меж собой вереницей электрических проводов. Аккуратные газоны, полное отсутствие заборов, кирпичное покрытие практически каждого дома — все это зарождало невероятное ощущение уюта, и даже солнце, попадающее во дворы жителей, ударяющееся о кирпичные стены, добавляло красок в скованное проводами пространство. Общий фон выглядел сказочно, наполненный оранжевыми оттенками, что окутывало сочностью тихий на первый взгляд район. Дэмиен приступил к съемке, призывая нас махать в камеру каждый раз, когда он нацеливал объектив на нас. Идя дальше, минуя кафе, ландромат[4], парикмахерскую, супермаркет (в котором мы, измученные жаждой, купили наконец-таки несколько бутылок воды), проходили вдоль автосервиса, огражденного сеточным забором, почти полностью искромсанным и поваленным наземь, и с восторгом разглядывали старые мотоциклы, располагавшиеся возле него. Лил даже уселась на один из них, при этом рыча, как если бы она заводила мотор, но в мгновение ока спрыгнула, как только из-за угла здания на территории автосервиса показалась лающая мордочка добермана, сдерживаемого привязью. По пути Джерард делился интересными фактами о Филадельфии, потрясая нас своей начитанностью. Он поведал о том, что в сороковые годы девятнадцатого века в предместье Филадельфии жил Эдгар По со своей семьей, а еще про самую известную персоналию города рассказал — про Бенджамина Франклина. А так как о Франклине знали, понятное дело, все, то мы стали блистать знаниями, играя в вымышленную викторину, используя факты из жизни политического деятеля. После такого мозгового шторма Лил направила камеру Дэмиена на себя и, будучи хорошо знакомой с некоторыми провокационными историями из светской жизни (все потому, что ей приходилось выслушивать постоянные сплетни соседки по комнате про звезд), известила нас еще и о том, что в Филадельфии родилась одна из первых супермоделей Америки, скандальная Джиа.[5] Продолжая вспоминать все связанное с Филадельфией, мы не заметили, как добрались до исторического центра города. Восхищение рисовалось на лицах каждого из нас: квартал, окруженный аллеями, площадями и парком — вот что собой представлял изумительной красоты центр. Мы прогулялись по мощеным дорожкам старейшей аллеи Элфорта, и чувство появлялось такое, что очутились в восемнадцатом веке; даже воздух казался пропитанным не то жженой пылью, не то сыростью каменных домов. Побывали также в Музее искусств, где проторчали несколько часов, впечатленные шедеврами живописи и известными работами Ренуара, Руссо, Дали, Тулуз-Лотрека, Дюшана и других мастеров своего дела. После близкого знакомства с искусством, пока Джерард по просьбе Лил фотографировал ее у памятника Франклина, мы с Дэмиеном, отбросив рюкзаки в сторону, гонялись друг за другом по наружной лестнице музея, состоящей из семидесяти двух ступенек — именно по ним Рокки бегал, тренируясь перед поединками.[6] Обгоняя друга и добегая до самого входа музея, я упирался руками в колени, чтобы отдышаться, и краем глаза наблюдал за Джерардом; мне нравилось, что он легко сошелся с Лил, был с ней учтив и внимателен, а она в свою очередь с восторгом выслушивала его истории. Он бы любого искусствоведа переплюнул, готов поспорить, судя по тому, как он восхищался некоторыми картинами, выказывая вдобавок ко всему прочему свои глубокие познания в работах определенных художников. Пока Дэмиен застопорился на одной из ступенек, завязывая шнурки, я не отрывал взгляда от кукловода, вспоминая, как в музее, во время своих эмоциональных пересказов, он многозначительно поглядывал на меня, словно все это словесное представление устраивалось сугубо для моей персоны. «Ты что, заснул?», — из иллюзорных картинок меня вывел Дэмиен; он тряс меня за плечо, но стоило ему проследить за моим взглядом, как он вдруг хмыкнул, и хитрая улыбка расшевелила его губы. Ближе к концу дня, прогулявшись по набережной реки Делавэр, откуда открывался превосходный вид на мост Бенджамина Франклина, соединяющий Филадельфию с городом Камден[7], мы заглянули на итальянский рынок. Находился тот самый рынок, своеобразный уголок Италии, в отдельном районе города, включающем в себя бакалейные лавки, магазины мясных и сырных изделий, пекарни и рестораны итальянской кухни. Накупив всякой всячины, вроде лукового и сырного багетов, жареного миндаля и сладких пирожных, мы направились в Фэрмаунт-парк, надеясь устроить своего рода пикник прежде, чем отправиться дальше. В каждом из нас бурлила жизнь, хоть энергия под вечер и убывала из тел, мы все равно обожали приключения, встречавшиеся на пути. По заданному Дэмиеном маршруту следующим на очереди ожидал нас штат Огайо. Мы не планировали тратить много времени на пребывание в каждом месте, чтобы сполна насладиться дорогой, при этом получая истинное удовольствие от приятной усталости — с ее болью в ногах и слипающимися от зевков глазами. Побросав вещи, мы разлеглись на траве, приступив к поглощению итальянских угощений, дабы насытиться после долгой прогулки. Я с упоением раскинулся на земле, подложив под голову руки и взглянув ввысь. Облака, пышные, сформировавшиеся в объемные фигуры с прорезями для солнечных лучей, заполоняли небо; оно, переплетаясь с белоснежным дымом, превращалось в цвет пастельного оттенка, — молочно-голубого. Чувство усталости и вправду сковывало по рукам и ногам, — но это было значительно приятнее, нежели ощущать напряжение и беспричинное волнение. Людей в парке находилось предостаточно: кто-то играл в волейбол, кто-то распластался на пледе и читал книгу, кто-то просто лежал в позе морской звезды, вслушиваясь в дыхание ветра. Дети же бегали вокруг, играя в «Simon says»[8]; я перелег на живот, опершись на руки и спрятав щеки в ладони, и стал следить за их игрой, вспоминая, как в начальной школе в перерывах преподавательница по музыке занимала нас этим. Дэмиен перебирал волосы Лил, а потом лег к ней на колени, и она начала чесать ему за ухом. Джерард лежал на боку, поджав ноги, и жевал пирожное, после чего зачитал нам по памяти пару коротеньких стихов Бротигана.[9] Недалеко от нас отдыхали пять друзей, и один парень играл на гитаре песни Pixies: вместе они пели “Hey”, “I Bleed” и “La La Love You”.[10] Перевернувшись обратно на спину, я едва слышно напевал знакомые мелодии, предаваясь благоприятному влиянию уходящих за линию горизонта лучей солнца. Небо окрашивалось в грязно-розовые цвета, смешиваясь постепенно с мутно-желтым и светло-оранжевым, будто художники с каждой стороны света разлили ценные баночки с красками и размазали их кисточками по небосводу. Взгляд мой невольно упал на Джерарда: присев на траве и подобрав под себя одну ногу, он прикрыл глаза и запрокинул голову назад, подставляя лицо исчезающему свечению. Его ресницы оставляли тени на щеках, а влажные от постоянного облизывания языком губы размыкались в улыбке. Вскоре Лил потянула Дэмиена за собой к величавому дереву, где увидела белку. Адамсон успел обернуться и подмигнуть мне, косясь при этом на Джерарда. Конечно, дружеский намек я понял сразу, но это было не так-то просто. Продолжая рассматривать умиротворенное лицо кукловода, я теребил колечко на губе и хмурил брови, пересиливая себя, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Но, разорвав нити молчания, словно прочитав мои мысли, Джерард открыл глаза и заговорил: «Всегда любил наблюдать за закатом, находя в нем нечто чарующее», — и встретился со мной взглядом. «О чем ты думаешь, глядя на засыпающее солнце, Фрэнки?». Я чуть привстал, сменив положение, и облокотился рукой на одну ногу. «О том, что небо дает мне очередной шанс обдумать, в какую сторону следовать дальше». Задумчиво почесав затылок, Джерард улыбнулся и придвинулся ко мне: «Я помогу тебе избрать правильный путь». В следующее мгновение он опустил ладонь на мою руку, покоящуюся на траве, вызвав во мне тем самым ощущение дежавю. И тогда образ сладкой ваты вновь всплыл в голове; он всего лишь дотронулся до меня, а тепло разлилось по каждой клеточке организма. Подобно гранатовой патоке, скользящей по стенкам горла, сладострастные взрывные потоки обволакивали сердце. Высматривая узоры заката в небе, я понял, что Джерард действительно не просто так оказался рядом. Наши души сами нашли друг друга; так же, как с Дэмиеном, — отличие было лишь в том, что я хотел быть связан с Джерардом не только душой. Его прикосновения говорили за себя: они влияли на меня абсолютно не так, как это происходило с Дэмиеном, когда мы могли заснуть вместе без задних мыслей. Джерард не отпускал мою руку, а я проклинал свои громкие мысли, когда он спросил: «Как считаешь, любовь находит тебя сама, или ты выбираешь того, кого позволяет любить мораль?». Призадумавшись над вопросом, содержащим явно скрытый подтекст, я начал рассуждать, отбросив сомнения: «Раньше я не думал об этом, но сейчас... Эм, души встречают друг друга, это как, знаешь, притяжение. Как если представить, что все люди слепы, но... души все равно цепляются друг за друга, — не за облик». Я замолчал, выжидая реакции Джерарда. «Слепы...», — повторил он, словно пробуя каждую букву на вкус; он изогнул бровь и насупился, что-то мысленно составляя. И, внезапно повалив меня на лопатки, он усмехнулся и спросил, зажмурившись: «Вот так?». Его губы оказались на моих прежде, чем я успел что-либо сообразить. Мы столкнулись не в простом поцелуе, — в поцелуе, выражающем подробное разъяснение всех вопросов. Походило на то, что губы наши являлись недостающим элементом паззла, который теперь собрали полностью. Всецело. В воздухе парила ночная прохлада, солнце заснуло, погрузившись в океан; вокруг становилось все меньше шума, а Дэмиен с Лил где-то поодаль от нас сидели в обнимку, глядя на звезды. Я и Джерард, мы не нуждались в объяснении друг перед другом, нам не требовалось никаких доказательств или подтверждений чего-то; то, что немыми фразами, мольбами, жестами и взглядами тянулось прочной нитью за нами по пятам — то и развязало языки, вымолвив все за нас. Теперь, все четко понимая, я осознавал, что же происходило внутри меня, разрастаясь и превращаясь в огромный клубок, поначалу спутанный неопределенными эмоциями, а затем нашедший в своей сердцевине источник создания такого кома, изничтожив его и распутав нитки. Любовь нашла меня? Уже ночью мы, поймав попутку, гнали по темному шоссе навстречу новым городам и приключениям. Как только после парка вышли на трассу, Дэмиен стал голосовать, и, к счастью, остановиться соизволил лишь один мужчина, предложивший подкинуть нас до Нью-Кенсингтона, что в нескольких милях от Питтсбурга, а оттуда, после остановки на ночлег, мы собирались отправиться прямиком до Колумбуса[11]. Запрыгнув в универсал, я сел с Джерардом на задние сиденья, а Дэмиен с Лил — на места позади водителя. Дорога была долгой, до Нью-Кенсингтона добираться предстояло больше трех часов; к тому же наступившая ночь делала свое, зазывая острыми коготками в мир сновидений. Рисовавшиеся черными чернилами макабрические силуэты за окном, когда мы проезжали мимо леса, деревья которого нависали по обеим сторонам над дорогой, производили пущий эффект на уставшее подсознание. Учитывая то, что нормально я не спал уже незнамо какую ночь подряд, я практически сразу отключился, заключенный в объятья Джерарда, который притянул меня к себе за плечи. Сквозь сон я слышал его шепот, совсем близко; он касался губами моего уха и бормотал: «Смысл свободы кроется и в любви», — на что я лишь прошипел нечто невнятное. Но Джерард не остановился, прижимаясь ко мне: «Однажды я совершил ошибку, ты знаешь, но тогда мною управляла похоть». Слова его долетели до меня через призму сновиденческого калейдоскопа, и, кое-как справившись с атакой сна, я спросил: «А сейчас?». «А сейчас мною управляешь ты, Фрэнки», — моментально дал ответ Джерард, прислонившись губами к моим волосам и прошептав, чтобы я засыпал. Выдохшиеся и грязные, мы сняли комнату на ночь в паре миль от Нью-Кенсингтона, успев разругаться с хозяйкой мотеля, первоклассной стервой, самозабвенно чавкающей жвачкой, отчего во время разговора оголялись ее чернеющие зубы. А вся ругань произошла потому, что грудастая, прокуренная брюнетка пускать нас не хотела, без видимых на то причин обозвав наркоманами; как оказалось, алкоголь перманентно снабжал ее организм, смешиваясь с кровью, объяснил нам ее муж, прибежавший откуда ни возьмись на крики женушки. Он даже плату с нас меньше взял, после чего, разгневанный, удалился на разборки с женой. Комната была крохотной, и кроватей в ней размещалось всего две; мы, настолько уставшие и ничего не соображающие, наплевали на неудобства и разлеглись по двое: Дэмиен, понятное дело, с Лил, а Джерард — со мной. Именно этой ночью я спал как младенец, разделив несвежие простыни и подушку с кукловодом; все потому, что я почувствовал, как Джерард прижался ко мне, перекинув через меня руку и уткнувшись носом в спину.

***

В Огайо мы пробыли чуть больше недели, исколесив несколько городов: Колумбус, Кливленд, Цинциннати, Акрон, Лорейн и Спрингфилд. На пути нам посчастливилось встретить разных людей, которые, так или иначе, содействовали нам в передвижении по округе. Нам попадались и пара друзей, которые так же, как и мы, добирались до разных мест автостопом; и родители с двумя детьми, которые нас мало того, что подвезли один раз, так еще и кукурузой угостили; и влюбленные панки с кислотными ирокезами, которые указали нам путь в пещеру Мэри Кэмпбелл[12], около которой мы много курили, пили «Dr.Pepper», без устали болтали, рассказывали страшные истории и пугали друг друга, подкрадываясь со спины. Эти дни в Огайо были наполнены ярчайшими красками, задушевными беседами и бессонными ночами, которые мы проводили где угодно, но только не в постелях — вместо этого забираясь на опушку леса, разжигая костер и бренча на гитаре, или слоняясь по пустынной трассе и следом друг за другом ступая по разметке, словно она являлась не краской на асфальте, а канатом для исполнения акробатических трюков в цирке. Бесконечные улыбки и смех, — оттого что Лил в темноте боялась любого шороха и тени, подпрыгивая на месте, когда вдалеке крошечными лапками перебирал скунс; Дэмиен сразу же подхватывал ее на руки и, хихикая, нес до ближайшей закусочной очередного «мистера Смита», где покупал ей большую порцию мороженого с кленовым сиропом, только чтобы она переключилась со своих страхов на сладость. Более того, я все так же перебирал в голове слова и Дэмиена, и Джерарда; особенно те, что кукловод сказал мне в машине по дороге в Нью-Кенсингтон. Некая неловкость, смущение все еще присутствовали, когда, к примеру, он шептал мне что-то на ухо, не боясь при этом негативной реакции с чьей-либо стороны. Дэмиен, тот и вовсе сиял от счастья каждый раз, как замечал, что мы с Джерардом идем рядом, чуть ближе обычного, и что он шепчет мне очередное стихотворение на ухо, или же рассказывает истории, связанные с куклами, обещая при этом как-нибудь научить меня хотя бы толике своего мастерства. «Что, Фрэнки, по следам Берроуза пошел?»[13], — по-доброму смеялся Дэмиен, толкая меня в плечо и протягивая сигарету, когда мы стояли на крыльце заброшенного дома в Кливленде, рыская там, в поисках «артефактов». И сейчас, следуя в Западную Виргинию, куда нас с радостью вёз усатый мужчина на огромном грузовике Walmart[14], я сидел рядом с Джерардом, периодически встречаясь с ним взглядом. Водитель бодро повествовал о том, что доставляет продуктовые поставки по разным штатам, и как раз, к нашему счастью, путь его пролегал через Западную Виргинию, куда нам и хотелось поскорее попасть. Он звонко смеялся, буквально душу изливая нам, жалуясь на ужасные мигрени и отсутствие женского тепла; на одной из заправок, остановившись на небольшой перекур, он достал откуда-то из-под сиденья запасы напитков «Schweppes» и поделился еще одной историей из жизни про непутевого сына, который не общался с ним вот уже семь лет. Но все слова мужчины я практически пропускал мимо ушей, потому что все внимание было приковано исключительно к одному человеку. Когда водитель продолжил путь, а мы вновь уселись на твердые старые сиденья, я целиком и полностью переключился на речь Джерарда: «Я бы не смог так», — пробормотал он, ухватившись за мои пальцы и начав перебирать их, как веер. «Как?», — удивился я, на что он сразу же дал ответ: «Так, как этот мужчина, измученный каждодневными поставками, на которые ему откровенно плевать. Он ведь не просто так подобрал нас на дороге. Он одинок — вот причина, по которой он ищет случайных попутчиков, в надежде хоть кому-то пожаловаться на жизнь в пределах клетки». Оставшийся путь мы провели в полном молчании, будто каждый задумался о том, что такая судьба могла ждать любого из нас, только вот мы все же попытались избежать участи дальнобойщика, чего, увы, не смог сделать он. Глядя в окно, я поражался красотой природы, выставляющей на всеобщее обозрение свои зеленые красоты; раскидистые деревья, запах речной свежести, пробивающийся через плотные стекла, — вот, с чего началось наше знакомство с Западной Виргинией. Я смотрел на природные богатства, мыслями уносясь вдаль, к берегу реки, и думал о свободе и… любви. Никто из нас за эти дни так и не соизволил «сознаться», никто так и не перешел черту дозволенности, но я все равно чувствовал, как мы с Джерардом стали ближе друг к другу, сорвав грузные замки с наших душ и сердец. В голове уже не присутствовала та путаница, что поначалу сбивала меня с толку, с верных дорожек, — теперь был лишь своего рода страх, или даже ожидание — ожидание некой вспышки, что повлекла бы за собой дальнейшее развитие событий. Я попросту терялся, хотя, казалось бы, чего медлить, чего молчать, когда между нами уже существовали невидимые переплетения общих мыслей и эмоций. На двоих. Он все чаще обнимал меня, обвивая рукой талию; касался губами мочки уха или виска; устраивал воображаемое представление, играя со своей любимой куклой передо мной; заглядывал глубоко в душу. Но никаких разговоров больше не было, как будто то, что происходит, являлось самим собой разумеющимся, неподвластным никаким объяснениям. «Фрэнки, — говорил Джерард. — Теперь моя жизнь приобрела совершенно иной смысл», — и рассматривал васильковые вены на моих руках, словно тот самый «иной смысл» протекал по ним, каким-то образом переливаясь и в его кровь. Во всем, что касалось Джерарда, существовала некая сказочность, как бы продолжающая ту историю с куклами; его манеры, мимика, голос — все казалось таким искрящимся, полным жизни, словно он никогда не сходил со сцены, не переставая прятаться за ширмой и управлять марионетками посредством нейлоновых прозрачных лесок. Его душа обнажалась передо мной, показывая себя в новых, более ярких тонах. И я действительно ощущал, как его чертовски заразительная энергия передается и мне; как его слова и улыбки одаривают уверенностью в том, что все затеянное мною сотворено не зря, и что двигаться дальше — вот главная наша задача. Несмотря на то, что именно я смог вызволить кукловода из своеобразного кокона (неспроста он даже магазин ведь так назвал), разломив скорлупу и разорвав липкую паутину, и позвать его с собой, ощущение создавалось обратное — будто это Джерард как раз и ведет меня к свободе, отворяя потайные двери внутри меня. Я восхищался им, как восхищался и Дэмиеном, — но разница, опять же, была очевидна: восхищение имело абсолютно разные окрасы. В каждом его движении и поступке оставалась некая театральность. Убедился я в этом, как только спустя четыре часа, проведенных в пропахшем газолином грузовике, мы прибыли в Западную Виргинию. Обустроившись на окраине Чарлстона[15] в более-менее приятном на вид двухэтажном мотеле, мы перебились в ближайшем кафе сэндвичами с индейкой и дешевым холодным кофе, после чего, решив передохнуть и освежиться, отправились в комнату. Дэмиен, сидя на полу, разбирался с камерой, меняя батарейки и просматривая некоторые видео; Лил заняла душевую кабину, что-то громко напевая; я в свою очередь расположился на кровати в позе лотоса и занялся написанием книги, периодически кусая карандаш и ломая голову над тем или иным словом. Куда подевался Джерард, я не имел и малейшего понятия, потому как он вышел из номера, с хитрой улыбкой пробурчав, что отойдет на минутку. Но его отсутствие длилось гораздо дольше. Неожиданный стук в дверь заставил оторваться от дела, но Дэмиен, опередив меня, вскочил и на всех парах ринулся открывать. Каково было мое удивление, когда хозяйка мотеля (на этот раз молодая женщина лет тридцати с пышными пепельными кудрями, одеяние которой было до умопомрачения отталкивающим), появившись в дверном проеме и вульгарно подняв руку вверх, чтобы опереться на отваливавшуюся деревяшку, заявила: «Кто из вас Айеро? Там для вас послание». От удивления я прикусил щеку и под бурными смешками Дэмиена спустился вниз, где неприятная особа всунула мне в руки смятый комок бумаги. Смутившись, я развернул листок, на котором знакомый почерк гласил: «Налево. Налево. Направо. Прямо. Клён». Догадаться, от кого было послание, не составило особого труда. Проследовав указаниям, свернув на поляну недалеко от мотеля, я увидел огромный клён. Подобравшись ближе, я разглядел красную макушку у дерева. — Что это было? — усмехнулся я, подойдя к Джерарду; он с важным видом смотрел вдаль, сидя на траве, прислонившись к стволу дерева. — Садись, — только и сказал он, ладонью хлопая по траве около себя. Спорить смысла не было, поэтому в два счета я приземлился рядом. — Не думаешь, что любовь, счастье и свобода взаимосвязаны? Если внутри зародились любовные чувства, то счастье поселяется в расширенных зрачках, — и все вместе это наполняет легкие духом свободы, — замолчав, Джерард повернулся ко мне, ожидая ответа. Я приравнял его слова к тому, что творилось внутри меня, примеряя каждое ощущение, исходя из логической цепочки, на себя. — Ты описал свое состояние? — вырвалось у меня то, что так хотелось знать. Знать то, наконец, что витало в воздухе между нами. Игриво улыбнувшись и вздернув нос, Джерард лишь ответил вопросом на вопрос: «А разве и не твое вдобавок?». В этот день, пускай скользя по метафорам и безграничным сравнениям, мы признались. Признались в поимке и заключении друг друга в плотные сети обоюдных чувств. На этот раз мы целовались долго; размеренно и медленно, словно разговаривая на особом языке, который не требовал ни звуков, ни слов, ни жестов. Мы попросту окунулись в другой мир, прижавшись к дереву, неспешно проникая в личное пространство друг друга. Я вкушал тот приторный аромат, с которым впервые познакомился в «Коконе», обнимая Джерарда как можно крепче, доказывая свою теорию «сахарной ваты». Так и начался новый для меня этап в поиске себя; я уже осознавал, что большая часть меня находит свое место. И теперь мы оба двигались по верному пути.