Puppeteer

Мечты о пропахшей бензином одежде; забивающейся под ногти — как песок — свободе; необузданном счастье цвета имбирного эля, — становясь явью, переставали быть мечтами. Я погрузился в раздумья, прислонившись лбом к окну, прислушиваясь к нарастающей мелодичности дроби колес при скольжении по рельсам. На моих коленях покоился раскрытый на полупустой странице блокнот; пальцами я сжимал карандаш, вращая им во все стороны и постукивая ластиком по бумаге. «Эй, Фрэнки, давай с нами?», — позвал Дэмиен и махнул рукой в зазывающем жесте, на что я лишь отрицательно замотал головой и, прикусив зубами колечко на губе, усердно стал выводить некоторые мысли для книги в блокноте. Дэмиен, Лил и Джерард кое с кем подружились. Их новоиспеченная знакомая — семилетняя малышка с объемистыми кудряшками, большими карими глазками и пухлыми щечками — притащила на наши сиденья доску с деревянными плитками — и ребята битый час играли с ней в скрэббл, войдя во вкус и чуть ли слюной не брызгая от распалившегося интереса. Периодически поглядывая на их по-детски счастливые лица, умиляясь хитрым ужимкам девочки, так похожей на Кудряшку Сью[1], я улыбался и продолжал работать над рассказом. За окном проносились залитые природными красками пейзажи, чередующиеся с изображением невысоких построек. Мы приближались к Таллахасси[2], чтобы оттуда, сойдя на перрон и отыскав такси, преспокойно добраться до Майами. Сентябрь подоспел так скоро, так нежданно; мы отпраздновали своеобразную победу, выпив по пинте пива за то, что не находились в душной аудитории на очередной, до боли муторной, лекции по античной литературе и мифологии, за то, что решились смело шагнуть дальше. Путешествие наше продвигалось полным ходом, и по-прежнему не возникало вопросов о том, куда мы, собственно, направляемся. Главное — не останавливаться; изучать необъятные просторы штатов и не сворачивать с пути. После Виргинии мы побывали на земле чероки в Северной Каролине, прогулявшись по дубравам Роли[3]; после чего проездом были в Южной Каролине, остановившись там с целью лишь искупаться в озере Мэрион и полюбопытствовать, почему же штат так славится сабаловыми пальмами. «Прыгай сюда, Фрэнки», — кричал Джерард, плескаясь в озере вместе с Дэмиеном; Лил, насквозь мокрая, сидела на берегу и скручивала волосы, выжимая из них воду. Представляя себя птицей и поднимая руки над головой, я закрывал глаза и прыгал вниз с небольшого песочного выступа, встречаясь с прохладными каплями; выныривая, мгновенно отправлялся назад под воду из-за сильных рук Дэмиена, шутливо толкающего меня обратно. Пытаясь прокричать безобидные ругательства, которые при раскрытии рта на глубине превращались лишь во множественные бульканья и приглушенные звуки, я хватал друга за ногу и изворотливо проплывал мимо него, направляясь прямиком к Джерарду. Он заливался смехом; его красные волосы свисали на глаза, облепляя щеки и скрывая хитрые гримасы, когда я под давлением водяного покрывала подбирался близко к нему. «По мне, так самая благоприятная для тела среда — водная, — сказал он мне и лег на спину, раскрепостившись и разведя руки-ноги в стороны; я подплыл еще ближе и вопросительно взглянул на него. — Потому что в воде чувствуешь незыблемую легкость, высвобождающую тело из оков тесной одежды». И он резко нырял под воду, мгновенно сокращая расстояние между нашими телами и, обвивая руками мою шею, припадал губами к скулам и удалялся прочь, продолжая играючи брызгаться в меня и Дэмиена. Нашим домом постепенно становилась дорога, с ее выцветшими разметками, предупреждающими знаками и пыльными обочинами. Когда ночью я выглядывал из окна очередного транспорта на колесах, перед глазами мелькали тени деревьев, верхушки которых ласкал лунный свет. Перед нами расстилались очертания новых горизонтов, пространств и времени — ничто не сдавливало виски тисками, ничто не мешало глубоко дышать до тех пор, пока от свежести не вскружит голову и не сведет ребра, ничто не препятствовало ощущению бесконечности вселенной. В одну из таких ночей, проведенных в пути, Джерард сказал мне, что все мечты осязаемы, если в них верить с самого начала, не упуская ни единой детали, секунды; если целенаправленно идти навстречу мечте, не выпуская ее из виду, и если прилагать всевозможные усилия для ее осуществления, — сможешь дотронуться до нее. После этого вся его серьезность испарялась, возвращая на края губ озорную улыбку, вместо нахмурившихся от философских мыслей бровей, и он хлестко тыкал указательным пальцем в мое плечо, подтверждая правдивость своих слов насчет «осязаемости мечты»; и подмигивал. В один из дней, еще до того, как оказаться в поезде до Флориды, мы приехали в Атланту[4], сразу же познакомившись с городом, известным домами в стиле бунгало и маленькими магазинами. Пожелтевшие кроны деревьев выдавали собой наступившую осень, но воздух все равно насыщался влажностью, душной и приторной. Благодаря виртуозному умению Дэмиена договариваться с кем угодно (и обладанию некой харизмы, заставляющей женщин постарше таять), мы поселились в мотеле, причем впервые — в разных комнатах, отделенных друг от друга лишь гипсокартонной стеной, которую легко можно было вышибить ногой. Стоило мне только ступить на порог нашей с Джерардом временной комнаты, как вдруг вперед залетел Дэмиен, слегка оттолкнув меня в сторону, и, уперев руки в бока, деловито просвистел, оглядывая крохотное помещение, походившее на хранилище мешков пыли: «Как в той шутке: вставил ключ — разбил окно!». Захохотав над точным замечанием по поводу “внушительных” размеров номера, я кинул рюкзак на пол и сам прыгнул на кровать, тут же об этом пожалев, ударившись локтем о жесткую и скрипучую поверхность. Дэмиен находился посреди комнаты, усмехаясь, но вскоре приземлился рядом и принялся взъерошивать мне волосы, притягивая к себе за шею. Скрестив руки на груди, Джерард стоял в дверях и посмеивался над нами, после чего, демонстративно опустившись на пол, с напускной важностью произнес: «Тогда я буду на полу спать»; на что Дэмиен, подыграв, ответил: «Лучше к нам падай!». Внутренние изменения были настолько очевидны, что я на самом деле понял, каково это — научиться заново дышать; и чувствовать. То, что зародилось между нами с Джерардом, не давало мне погружаться в неутешительные и удручающие раздумья, как раньше, а наоборот — придавало больше жизни, отчего хотелось творить все больше и чаще. Поэтому я и кидался с карандашом на пустые куски бумаги, — подобно изголодавшемуся хищнику, от броска которого страдает жертва — как только находилась свободная минутка, выписывая все свои суждения, а также претворяя когда-то сказанные Джерардом слова, засевшие глубоко в подсознании, в жизнь (в пределах гладкого бумажного листа). Нам редко удавалось оставаться наедине в связи с переездами туда-обратно и постоянными исследованиями той или иной местности, но это не мешало нам узнавать друг друга ближе посредством, опять же, насыщенных бесед и частых соприкосновений губами. Как раз в Атланте, будучи расселенными с друзьями по разным комнатам, мы впервые остались совсем одни. Та ночь выдалась ветряной; я лежал вверх ногами на кровати, и, навесу держа блокнот, черкал карандашом на запятнанной кофейными каплями странице кое-что для книги. Невзирая на сквозняк, покрывавший мурашками мои голые руки, грудь и торс, я не желал прерываться. Но внезапно появившийся Джерард затеял другое: он сел на колени перед кроватью, выхватил у меня из рук записи и потянулся к моим губам. Его лицо вверх тормашками казалось угловатым и смешным, отчего я захихикал, но мгновенно был наказан укусом за нижнюю губу. В ту ночь мы впервые обнажились друг перед другом во всех смыслах; во всех откровениях; во всех оголенных чувствах. Ветер завывал, просачиваясь сквозь трещины обветшалого окна, — и его вой смешивался со стонами, доносившимися из-под тонкого одеяла, скрывавшего под собою два нагих тела. Словно пластилин, размягченный обжигающим дыханием, мы сливались в одно существо, сминая беспорядочными движениями под собой простыни, впоследствии пропитавшиеся обильными каплями пота. Прежде я не испытывал такого. Дыхание становилось прерывистым каждый раз, как пальцы Джерарда порхали по моей коже, опаляя колким холодом. Его губы и руки завладели мной, — телом и разумом. «Тшш», — шептал он мне, припадая губами к мочке уха, когда мой стон от резкого непривычного ощущения внутри себя срывался на крик. Я впивался ногтями в его руки, когда он продолжал двигаться во мне, не разрывая зрительного контакта; его поцелуи, учащенное дыхание, сумасбродный шепот и сила — все это показало мне еще одну, совершенно иную сторону Джерарда. Между нами существовала поразительная связь, переплетающая языки тел, позволяющая сполна насытиться невербальным общением. Во мне не поселялся страх; может, потому, что я не боялся неизвестности — наоборот, ожидал, пока эта самая неизвестность охватит меня с головой. В мыслях отчетливо рисовались слова Джерарда о свободе в любви; о любви в свободе. Продолжая покрывать поцелуями мою кожу, периодически срываясь с нежности на толику грубости, он, как и я, не сдерживал стонов, переплетал наши пальцы и закатывал от наслаждения глаза. Мокрые прядки волос обрамляли его лицо, а искрящиеся, полные желания глаза блестели в темноте. Принятие себя и такой свободы — вот что произошло в ту ночь. Наши тела совместились, точь-в-точь разбитые осколки, или разорванные в клочья гирлянды. После того как Джерард остановился, оставшись во мне, он устало мял мои губы, хрипло выдыхая, — казалось, комната окуталась паром, а ветра и след простыл. «Я не ошибся, — бормотал он, одаривая пылкими поцелуями мою шею. — Когда мы стали друзьями, я боялся нарушить структуру такой хрупкой субстанции и выпустить наружу другие чувства. Но… как видишь, душа не ошибается с выбором», — обнимая меня, продолжал он, целуя в висок и пытаясь отдышаться. Улыбка играла с моими опухшими губами; ощущение абсолютного спокойствия закрадывалось под кожу, цепляясь за ритмичные удары сердца. Ни о какой «неправильности», ни о каком «стыде» речи не было — только поддавшиеся чувствам тела, раскрывшие друг для друга новые грани свободы. И любви. В Майами мы засели на несколько дней, не в силах расстаться с изобилием тепла, пальм и плесканий в океане. Поселились в латиноамериканском районе, без труда найдя пристанище у семьи кубинцев, которые имели небольшую пристройку для гостей во дворе дома. Нам приходилось становиться свидетелями словесных перепалок мужа и жены, причем на испанском языке, переходящем на ломаный английский. Дэмиен смеялся, заявляя, что у хозяина дома наверняка пушка есть, как у Монтаны[5], за что получал подзатыльники от Лил, убежденной в том, что так шутить опасно, мол, вдруг тот мужчина с густыми усами в фетровой шляпе и вправду был связан с мафиози. Зато дочь «мафиози», Мора, отлично ладила с нами, хихикая и извиняясь, когда в очередной раз из-за приоткрытой двери кухни летели тарелки и доносились вопли: «Besa mi culo, carbon!»[6]. Мора, хоть постоянно и закалывала черные волосы с бордовым отливом и делала высокие хвосты, выглядела старше своих семнадцати, но это не портило ее кубинской красоты; а молочно-шоколадная кожа контрастировала с ее мишурными майками. Пальцы девушки украшали массивные кольца, на правом крыле носа блестел пирсинг, а уши были проколоты вплоть до хряща и выдерживали объемные круглые серьги, свисавшие практически до уровня шеи. Девушка словно светилась изнутри, выражая всю свою импульсивную натуру посредством чертовски быстрой речи, резких жестов и невообразимо живой мимики. Она водила нас к своим друзьям на пляж в Майами-Бич[7], где мы развлекались какими угодно способами. Играли в пляжный волейбол, пили бесконечные порции мохито по специальному рецепту от друга Моры; они даже сёрфингу пытались обучить нас! Но поймать волну никому не удалось, так что мы без конца ныряли, играя в подводных чудовищ, а после делали фигуры звезд на песке и танцевали под сёрф-хиты «Bustin' Surfboards» и «Surf Rider»[8]. До самого вечера мы бывали на пляже, сидя с компанией кубинцев и мексиканцев — друзей Моры, — передавая по кругу бутылку рома и фонарик, для того чтобы по очереди рассказывать легенды про зловещих призраков и зомби. Джерард устраивался у меня на коленях, подкладывая руки под голову, а Дэмиен обнимал Лил, пачкая ей губы ромом — он попросту выливал капли напитка себе на палец и измазывал такой приторной сладостью девушку. Где-то после второго круга историй я поднял бутылку ввысь и локтем толкнул Дэмиена; мы начали петь пиратскую песенку (как это делали раньше, горланя на весь коридор общежития по ночам), чувствуя себя Билли Бонсом и Джоном Сильвером: «Йо-хо-хо, и бутылка рому!»[9]. После чего вся “команда пиратов” подпевала нам, задорно смеясь и, словно действительно оказавшись на палубе корабля, они стали бросаться нецензурными словечками, обучая нас азам испанского, вроде «mierda» и «cutre»[10]. Отдельная история приключилась, когда мы решили найти верный способ быстрее очутиться в следующем пункте, обозначенном красным крестиком на карте Дэмиена — в Алабаме. Добравшись сначала в порт Панама-Сити, мы разузнали, на каком средстве передвижения по воде легче достичь портовой окраины Алабамы. Разобраться с этим помог Джерард: притворившись истинным ценителем яхт, с умным видом он подошел к одному мужчине, копавшемуся возле моторной яхты с золотистой надписью «Reggie», и разговорился с ним. Одарив нас хитрой ухмылкой и сигнальным взмахом руки, Джерард представил нас владельцу яхты, мистеру Руэда, и тот без доли сомнений согласился прокатить нас до Мобила[11]. Рассекая волны Мексиканского залива, мужчина плавно гнал яхту прямиком в бухту Мобил-Бэй, доставая на ходу из кармана гавайской рубашки сигару и делясь с нами секретом названия своей белоснежно-белой красавицы. Из-за разрезающего воздух ветра ему приходилось почти переходить на крик, чтобы рассказать о своей дочери Рэджи, в честь которой он и дал имя судну. В конце такой короткой прогулки на яхте, уже спускаясь по кормовому трапу, Дэмиен с Лил в один голос начали петь, а вскоре и мы с Джерардом подключились: «Sweet home Alabama, where the skies are so blue. Sweet home Alabama, Lord, I’m coming to you!»[12]. Мистер Руэда усмехнулся, махая нам с палубы, провожая нас, счастливых и опьяненных привкусом свободы, в дальний путь.

***

День за днем проносился со скоростью стирающихся о поверхность асфальта шин. Сжигая милю за милей, мы отдалялись от старой жизни и приближались к чему-то новому, каждый раз будоражащему сознание. После Алабамы мы ездили в Миссисипи, на автобусе-фольксвагене хиппи (коих нам вновь удалось повстречать), обклеенном стикерами и картинками с характерной символикой, разукрашенном баллончиками какими-то сюрреалистичными узорами в виде чудовищных глаз и отдаленно напоминающих по своей форме кубизм животных. Их (хиппи) было шестеро, и мы теснились в кабине, пропахшей опиумом и душистыми травами, откидываясь на большие и мягкие цветные подушки с ромбиками и кругами, поедая цукаты и сухофрукты. В такой хиппи-компании мы проездили несколько дней кряду, потому как их путь, оказалось, пролегал по маршруту, немного похожему на наш. Так мы и добрались до Луизианы, где нас высадили и одарили харе-кришна-прощанием. Лавируя между скопищами людей, мы бродили по Французскому кварталу в Новом Орлеане[13], вслушиваясь в нотки джаза, доносившиеся чуть ли не из каждого расположенного там кафе и ресторана. Под конец дня мы уселись прямо на бордюр, разглядывая цветные дома и неоновые таблички; запивая шоколадные и карамельные круассаны молоком, продолжали выдумывать всякие небылицы, но Дэмиен как всегда отличился, поведав ужасающие факты о Дровосеке[14]. По большей части он таким образом привлекал внимание Лил, чтобы напугать ее, а потом, как истинный защитник и джентльмен, обнять за хрупкие плечи и в награду получить поцелуй; но, глядя на недовольную девушку, медленно поворачивающуюся в сторону Адамсона со злобным выражением лица, при этом не дожевавшую круассан, хотелось вслух рассмеяться, потому что она в кои-то веки мечтала поесть без упоминания о том, как разделывают человеческое мясо. «Все-все, я замолчал, видишь?», — заметив недружелюбно настроенную Лил, Дэмиен изобразил, будто застегивает губы на молнию, и все-таки не сдержал смеха, обращаясь к нам с Джерардом, в то время как мы были заняты поцелуем и разделкой одного круассана на двоих. Казалось, раздражающая раньше и скребущая душу скоротечность времени исчезла в никуда, преобразовав время в нечто иное, больше не тревожащее. Жизнь изменилась, унося за собой и разбрасывая по разным углам обыденное понятие секунд, минут, часов и дней. Когда меня окружали три человека, ставшие, можно сказать, моей семьей, я чувствовал, будто время замедляется; или вовсе теряет свою суть. Перед глазами, машинально материализуясь из памяти в реалию, образовывались часы, опровергающие линейное понимание времени — как у Дали, на мой взгляд, пытавшегося пренебречь устоявшимися законами пространства; с чем я соглашался[15]. Так и я: напрочь избавившись от тягучей, как нуга, рутины, покорился совершенно не поддающейся описаниям силе. И ловил, цепляясь в него мертвой хваткой, Счастье. Влияние, оказываемое на меня Джерардом, являлось колоссальным, — именно он помог найти мне внутри себя нечто, что раньше в упор не имелось возможности разглядеть. Благодаря ему я продолжал писать, с каждым разом выпуская из-под пальцев несчетное количество букв и знаков, выливающихся в цельные главы, пропитанных искренностью и метафорической болью. Над названием книги я ломал голову долгое время, но так и не приходил к какому-то особому заключению. И, опять же, именно Джерард натолкнул меня на мысль, которую жирным шрифтом, обведя несколько раз, я закрепил на первой странице блокнота. «Знаешь, Фрэнки, я без конца думаю над твоим вопросом о смысле свободы, — сказал как-то Джерард, когда мы сидели на берегу реки Миссисипи, наблюдая за бегающими друг за другом Дэмиеном и Лил. — Свобода, м-м-м, ее нельзя ощутить, она незаметно скользит меж пальцев и сводит дыхание прохладой, — размеренно дыша, продолжил он, наделяя смыслом каждое слово; я невольно прикусил язык, уловив на слух вырванную из речи фразу, заставившую меня округлить глаза а-ля «Вот оно! Эврика!». — Она колет подушечки пальцев и пробегается по губам, через дыхание проникая в самое сердце, пронзая его безболезненной стрелой, яд которой окрыляет тебя; не убивает», — добавил он и с улыбкой взглянул на эмоции на моем лице, норовящие взорваться ярчайшими искрами. «Меж пальцев, — как околдованный магией языка, прошептал я. — Свобода, черт возьми, меж пальцев!». Так я и придумал название для будущей книги, крепко обняв Джерарда, осыпая его лицо поцелуями в знак благодарности. Как будто он щелкнул у меня над ухом и подкинул ошеломительную мысль. Не только я, но и Дэмиен вновь взялся за попытки ухватиться за удачу, делая наброски различных эссе и гонзо-статей, надеясь потом отдать свои труды в какое-нибудь издательство. Мы занимались писательством в основном по ночам, когда находились в дороге или, еще лучше, в захолустном мотеле с почти перегоревшей настольной лампой. Нередко я писал и в светлое время суток, располагаясь на траве в одном из парков, пока друзья поглощали состряпанные руками Лил PB&J сэндвичи[16]. Когда я писал очередную главу, Джерард любил пристально наблюдать за мной, а потом садился позади меня, чуть наклоняясь вперед, и водил носом и губами по моим (значительно отросшим) волосам, обвивая шею руками. Его обезоруживающие прикосновения придавали мне еще большей уверенности и вдохновения. Где нам пришлось задержаться, так это в Миссури, в связи с тем, что нужно было раздобыть хотя бы сотню баксов, ведь средства наши (пока не катастрофически) шли на убыль. Зачинщиком всех самых безумных идей являлся Дэмиен. Именно благодаря его смекалке и изворотливости во всех жизненных ситуациях в Сент-Луисе[17] мы остановились на восемь дней. Восемь дней дали нам окунуться в детство. Несмотря на разгулявшуюся осень, климат в этих краях был на удивление мягким, так что мы не переставали ловить на себе улыбки солнца. Будучи измотанными и полусонными, мы, за неимением лучшей идеи, постучали в первый попавшийся небольшой домик, неприметный, недалеко от бензоколонки, чтобы обратиться к хозяевам с просьбой из разряда «где-найти-ближайший-ночлег». После нескольких ненавязчивых стуков в дверь мы собирались было уходить, как вдруг на пороге, сквозь прозрачные квадратные оконца показалось угрюмое лицо. «Какого черта вам надо, бойскауты, ха?», — резко отперев преграду, разделяющую его и нас, на крыльцо высунулся низкорослый, почти облысевший мужчина, придерживающий за спиной охотничье ружье. На его серой майке, обтягивающей выпяченный (взращенный на дрожжах) живот, красовалось фигурное жирное пятно, обрамленное хлебными крошками и кетчупом, а бесформенные синие штаны делали его еще более непривлекательным. В его лице читалась неприкрытая ненависть ко всему человечеству, а впалые щеки, опущенные плечи, ссутуленная спина и рельефные морщины выдавали его далеко не мальчишеский возраст. Хмурясь и прищуриваясь, мужчина поочередно вглядывался в каждого из нас; на этот раз ситуацию разрешил Джерард, объяснив разгневанному хозяину дома, что мы не коробки с печеньем продаем, а всего лишь ищем небольшой помощи. К всеобщему удивлению, он отставил ружье в сторону и шагнул вперед; деревяшки заскрипели. «Хм, бойскауты, а знаете что?», — скрестив руки на груди, он оценивающе глянул на нас, наклоняя голову в разные стороны, как будто присматривался к чему-то, внимательно обдумывая. Недовольство с его лица хоть долго и не сходило, но он предложил нам своего рода сделку; окинув беглым взором свою непримечательную хижину, хитро оскалившись и неуклюже почесав живот, он выдвинул такие условия: мы должны были помочь ему в покраске фасада дома. «Термиты, черт бы их побрал!», — доходчиво объяснял предприимчивый мужчина, проводя рукой по лысому затылку и жалуясь на насекомых, которых нам предстояло обезвредить, используя специальный едкий лак, покрывающий деревянные доски. За такую грязную работенку он, конечно же, пообещал отплатить нам вознаграждением — шестьюдесятью долларами; порыскав по карманам, он добавил: «Если черепицу поможете кое-где на краю крыши переделать, — прибавляю до семидесяти», — и, кулаком потерев нос, кивком пригласил нас (согласных на все ради такого ценного приза «бойскаутов») внутрь. После этого эксплуататор все-таки соизволил представиться мистером Питерсоном, заведя нас в крохотную кухню, пропахшую плесенью и кишащую окурками, поставив на стол несколько бутылок пива и включив чайник. «Я как гребаный Том Сойер с этим валиком», — смеялся Дэмиен, обрабатывая деревянное покрытие дома. «Тогда я твоя Бекки Тэтчер», — вторила его шутке Лил, на что я, приплюсовав еще одну небезызвестную марк-твеновскую личность, выкрикнул: «Ну а я твой Гекельберри Финн, чтоб меня!»; Джерард драматично взмахнул руками: «Не говорите только, что я тетя Полли!», — отчего мы разом покатились со смеху, чуть было не опрокинув контейнер с лаковым раствором. Пока мы изгоняли термитов, Питерсон прохлаждался вокруг дома, как бы ненароком прослеживая за ходом работы, периодически окликая нас бой-мать-их-скаутами; сам при этом с надменной ухмылкой он банками жевал «Pringles» и уплетал одну за другой пачки противных сушеных колбасок «Slim Jim». Я лишь морщился и плевался, глядя на эту гадость, которой однажды отравился и еле-еле добежал из аудитории до спасительной раковины. Расправившись с термитным ядовитым зельем за несколько дней, мы перебрались на крышу. Черепица была расколота в одном только месте, поэтому с этой задачей могли справиться пара человек (которыми оказались я и Дэмиен). Но и для Джерарда с Лил Питерсон нашел работу — они помогали ему прибираться в каркасном сарае, за что он угощал их газировкой. Пока я корячился на крыше, — с нее даже падать спокойно можно было на сено позади дома — Дэмиен раздобыл коричневую краску и принялся кистью водить по черепице. За эти дни мы на самом деле стали походить на подпольных строителей; чего стоил один наш вид. По просьбе Дэмиена Питерсон даже запечатлел нас на камеру, чтобы вспоминать об этом в любое время. Выглядели мы как техасские сорвиголовы или несносные подростки, ищущие приключения на задницу. На мне висела темно-серая майка с черной неровной надписью «Scissorhands»[18], на ногах красовались разодранные на коленях джинсы, подвернутые на лодыжках, а бедра опоясывала фланелевая рубашка в черно-красную клетку. Дэмиен сошел бы за фермер-боя, в своей футболке с символикой Van Halen[19], поверх которой он нацепил рыжеватую рубашку с закатанными рукавами, и в потертых джинсах, заправленных в высокие кеды на лондонский манер. Порхающей по неухоженному дворику Лил было проще всех — покончив с хламом Питерсона, она упала на стог сена и дремала, пока мы лазили, подобно жукам-скарабеям, по обваливающейся черепице, а Джерард тем временем забивал досками дыру в сарае, которую неровно дышащий к бойскаутам мистер непонятно зачем умудрился проделать кувалдой задолго до нашего появления в его обители. Когда работа на шестой день наконец-таки подошла к концу, мы, будучи в полном облегчении, смаковали заслуженный сидр, сидя на крыльце дома Питерсона, пока он душераздирающе храпел на диване с дырявой обивкой. Как обычно, время томительного ожидания решил скрасить Дэмиен, ни с того ни с сего подорвавшийся — и нашедший в отремонтированном сарае малярные кисти и несколько банок с красками: желтую, лиловую, салатовую и черную. Глаза Адамсона горели нездоровым пламенем в тот момент, когда он тащил найденные красочные сокровища, прежде чем поместить добычу у наших ног. Открыв каждую банку, Дэмиен окунул одну кисть в желтое содержимое и, разувшись, принялся раскрашивать подошву каждого кеда; после чего он состроил хитроумную гримасу и раздал оставшиеся кисти и банки мне, Джерарду и Лил. Безо всяких возражений (иначе Дэмиен насильно бы заставил это сделать) я схватил лиловую краску, снял кеды и нанес жирный мазок на подошву. Тому же принципу последовал и Джерард, стащив черную краску, Лил — салатовую. Счастливые, мы придавали резиновой подошве живописный вид, задорно смеясь и демонстрируя друг другу свои творения. Затем и вовсе перешли на глобальный хаос: Джерард своей кистью измазал мне локоть; Дэмиен повалил на траву девушку и, прежде защекотав, испачкал желтым цветом ее пальцы. Выбежавший на улицу с ошалевшим выражением лица от наших громких эмоций Питерсон, голос которого спросонья был осипшим, уставился на нас, переводя расфокусированный взгляд с одного на другого, и, пригрозив кулаком, хлопнул дверью. Переглянувшись, мы продолжили хохотать, но вскоре дверь вновь открылась, и к нам присоединился Питерсон, как-то отстраненно поглаживая свою лысину и бесцеремонно протягивая обещанные деньги. Оставшиеся два дня (с позволения щедрого мистера мы задержались у него еще ненадолго) мы бродили по Сент-Луису, побывав в местном парке аттракционов. Катаясь на роллер-костерах, вдоволь используя всю силу голосовых связок, и хрустя поп-корном, заедая его сахарной ватой, мы провели чудесное время в парке. Даже в конкурсе по мини-баскетболу, соревнуясь с Дэмиеном, я победил, набрав больше очков, получив за это брелок с Йодой. Глубокой ночью, в то время как Дэмиен с Лил забрались на новехонькую крышу Питерсона, мы с Джерардом сидели сзади дома на сене и мечтали о дальнейшем пути в Айову, славившуюся бесконечными акрами кукурузных полей. Взлохмачивая мои волосы, завивающиеся на кончиках, он радостно заявлял, что ему чертовски нравятся мои отросшие лохмы. Комфорт, окутывающий душу при нахождении рядом с Джерардом, завладевал каждой частью меня, без исключения. Я курил, запрокидывая голову назад и выпуская кольца дыма в ночную прохладу; мириады мотыльков слетались на свет мигающей лампочки над нами, ошметки никотиновой завесы добиралась и до них. В промежутках между сизым молчанием и разговорами Джерард целовал мои пальцы, с блаженством прикрывая глаза, и говорил, как ему нравится оставшийся запах от сигареты, которую я только что сжимал меж ними. Я лишь улыбался, заглядывая в его, озаренные лунным светом, глаза, и тянулся к губам, откидывая в сторону тлеющий окурок. «Чувствуешь?», — глотая прохладный, приторный воздух, риторически вопрошал Джерард, зажмуриваясь и подставляя лицо объятьям ночного занавеса. В тот момент я понял, как приятно делить частички кислорода с этим человеком, и просто быть рядом, узнавая много нового о свободе. В конце недели мы уже направлялись в Айову, будучи случайно пойманными на дороге семейкой путешественников, ярых фанатов «Discovery», радушно принявших нас в свой комфортабельный трейлер на колесах. Все так же устраиваясь у окна, но теперь с термосом лимонного чая и блокнотом в руках, я нервно грыз карандаш и писал дальше, невольно обрушивая поток грозных словосочетаний каждый раз, как автобус резко дергался, тем самым извергая на меня лаву чайных капель и заставляя грифель калякать на бумаге кривые буквы. Джерард находился рядом, не отвлекая меня, — лишь тихонько убирая пряди моих волос за уши и посмеиваясь над судорожными движениями, делающими из меня отменного психа. «Свобода, — писал я, — ее нельзя ощутить, она незаметно скользит меж пальцев», — продолжал, вспоминая фразу Джерарда, и периодически всматривался в проплывающие перед глазами картины природы и дорог за окном, ощущая теплое дыхание кукловода на шее.