Puppeteer

Шелковые кукольные локоны щекотали мои ладони, а глаза щипало от ослепительных улыбок подсолнухов, плескающихся в солнечных бликах. Забравшись по лестнице на самый верх гигантского красного сарая, отворив деревянные ставни, белая побелка на которых давно потрескалась, я сидел, свесив ноги, на подоконнике и гладил игрушечную малышку. Смотря на куклу, я думал о Джерарде, прекрасно понимая, как много — чертовски много — значит его подарок; словно такая, казалось бы, мелочь, стала чем-то необъятным — сблизила нас еще больше. Переводя взгляд с куклы на вид, открывающийся по ту стороны деревянной оконной рамы, я вновь сталкивался с зоркими подсолнухами. Внизу, около низкого белесого забора, был припаркован шевроле-пикап, — годов пятидесятых — выцветший, тускло-зеленый с деревянными вставками на кузове. Табличка, старая, кривая, рядом с машиной гласила: «Флетч Ранчо. Добро пожаловать!». После fang-тастического[1] Хэллоуина в Небраске мы подобрались ближе к югу — в Канзас. Оказавшись в маленьком городке Олэт, в котором, создавалось впечатление, не существовало ни единой души, мы не отыскали ничего подходящего для жилья. И тогда, учитывая, что до перекрестка дорог, ведущих по направлению в Оклахому, Техас, Нью-Мексико и обратно в Небраску, было рукой подать, — каких-то три-пять миль — мы двинулись прямиком туда, в надежде поймать попутку и отправиться навстречу техасским ковбоям, а также — пустыням, кактусам и костям животных. Во время пути Дэмиен, обнимая за плечи Лил, яро жестикулировал одной рукой, взахлеб рассказывая, как в следующей жизни он бы стал владельцем какой-нибудь фазенды на Сицилии. На насмешливый вопрос «Зачем?» он отвечал коротко и ясно: «Ничего личного. Только бизнес»[2], — и, доставая из кармана рубашки сигарету, с важным лицом хватал фильтр губами, при этом поднимая воротник и сдвигая очки на нос, изображая собой Майкла Корлеоне. Когда мы, запыхавшиеся от духоты, дошли до нужной дороги, собираясь уже было поймать машину, на глаза нам вдруг попался небольшой красный трактор, управляемый мужчиной, лица которого поначалу мы не могли разглядеть в силу приличного расстояния между небольшим куском поля, им вспахиваемого, и табличкой «Cherokee County, 300 miles»[3], находящейся возле нас. Почесав затылок, я откашлялся и посмотрел по сторонам — кроме раскинутых (навскидку) на чертову дюжину тысяч акров зернового и подсолнухового полей, ранчо и незнакомца на тракторе, на горизонте в помине ничего\никого не виднелось. Молча переминаясь с ноги на ногу, томно вздыхая, то садясь на землю, то вставая, поглядывая на невидимые наручные часы, мы искали хоть какого-нибудь признака жизни в глуши, хоть какого-нибудь намека на приближающийся рев мотора — но, тщетно. Сами того не ожидая, когда все четверо грохнулись на высохшую траву около гребаного ржавого столба с табличкой, мы врасплох были застигнуты мужчиной, который, как выяснилось, давно покончил с почвенной фрезеровкой и подкатил на своей грохочущей колымаге к нам. «Приятели, автобус, поди, ждете, ха?», — с явной насмешкой, обращенной к нам, заезжим в чужие края зевакам, спросил мужчина, спрыгнув с трактора и подойдя вплотную; он жевал колосок, постоянно сплевывая, и периодически снимал соломенную шляпу с головы, вытирая ладонью со лба пот и проводя по намокшим седым волосам на макушке. Помимо морщин и плотных родинок, на переносице у него имелся шрам, создающий эффект вечно хмурого прищура, вызываемого вдобавок и постоянным попаданием солнца в глаза; руками он беспокойно цеплялся за лямки джинсового комбинезона, просовывая под них пятерни, и нащупывал в кармане поплиновой клетчатой рубашки полупустую пачку «Lucky Strike». «Пойдемте, рано вам еще с Канзасом прощаться», — после краткого экскурса в историю о том, почему мы приросли к земле на перекрестье дорог, мужчина забрался обратно на свою махину и кивнул в сторону ранчо возле подсолнухового поля, указывая следовать за ним. И теперь, продолжая разглядывать куклу Джерарда и просиживать штаны на подоконнике в громадном сарае, я, погрузившись в раздумья, не успел заметить, как кто-то подкрался ко мне сзади и накрыл глаза ладонями. Я сразу догадался, кто являлся обладателем таких влажных пальцев; не потому, что ответ был очевиден, а, во-первых, потому, что местонахождение Дэмиена последние два часа не было для меня загадкой — он сладко дремал в плетеном гамаке в противоположной стороне от подоконника (к тому же его громкое сопение различил бы даже слабослышащий), — во-вторых, потому, что Лил находилась в доме возле сарая, помогая хозяйке с обедом, в-третьих — еловый запах без промедления врезался в нос, выдавая того, кто с осторожностью напал на меня сзади. Отложив куклу в сторону, не оборачиваясь, я поднял руки в воздух и выгнулся так, что смог обвить шею “незнакомца” и, откинув голову назад, встретился лицом к лицу с Джерардом, за что сразу же получил одухотворенную улыбку и мягкий поцелуй в уголок рта. Он присел рядом со мной, вполоборота, одну ногу свесив на пол, другую — задрав на подоконник и согнув в колене, опираясь на него рукой. Чуть привстав, чтобы дотянуться до заднего кармана джинсов, я достал сигарету, и, закурив, поместил ладонь на лежащую рядом куклу. В этот же момент я был перехвачен рукой Джерарда, опустившейся на то же место, что и я, — что поспособствовало соприкосновению наших пальцев. Глубоко вобрав в себя дым вперемешку с пряным ароматом воздуха, я затушил сигарету о край подоконника и придвинулся ближе к Джерарду, стремительно накрывая его губы своими и делясь вкусом никотинового облака. Во время таких мгновений, полных пленительных чувств, я готов был поклясться, что время приостанавливается, и что все вокруг теряет четкие очертания. Пальцы Джерарда, зарывающиеся в мои волосы и ласкающие шею — вот, что я ощущал, улыбаясь ему в губы. Только вот посторонние шумы, резко закравшиеся в полупьяное от поцелуев сознание, потревожили наше действо, тем самым побудив к отстранению друг от друга и появлению задорного смеха — под нами туда-сюда перед забором носился Бадди, черно-белый с коричневатыми вкраплениями пёс породы австралийская овчарка, играючи размахивая хвостом и громко лая, глядя на нас, но, не имея возможности допрыгнуть до такой высоты. Помимо представления, устроенного Бадди специально для нас, (хотя я пришел к заключению, что рявкающий зверь попросту невзлюбил нас за попытки укрыться на ранчо от посторонних глаз ради объятий, но получалось так, что смышленый пёс как раз и становился невольным свидетелем красочных сцен с поцелуями), позади раздался грохот. После чего послышались недовольные сиплые стоны и мычания, чавканья и шаркающие шаги заплетающихся ног, пытающихся спросонья отыскать верный маршрут. Обернувшись раньше меня, Джерард вдоволь нагляделся на спотыкающегося обо все углы Дэмиена, которому не повезло во сне свалиться с гамака. Вскоре и я перевернулся, свесив ноги уже на пол, и увидел Адамсона, усевшегося на расшатанную пыльную тумбочку и поглаживающего плечо, на которое видимо и пришелся весь удар после столкновения отнюдь не легкого тела с твердой поверхностью. С первого этажа донесся лай Бадди, пробравшегося все-таки в сарай; не прошло и нескольких минут, как проворная собака, едва слышно постукивая подушечками лапок по деревянной лестнице, оказалась наверху. Бадди с бешеной скоростью мотал головой, переводя взгляд то на нас с Джерардом, прижавшихся друг к другу и смеющихся над “мягким” падением друга, то на Дэмиена, чертыхающегося и проклинающего вселенную за непрочный-мать-его-гамак. Такое веселье в кантри-стиле началось как раз-таки после того, как мы перешагнули порог дома мужчины-тракториста, представившегося мистером Флетчем. Собственно, мистер Флетч и его жена, Дебора Флетч, жили на том ранчо всю свою жизнь, ведя хозяйство, вспахивая землю, чтобы взрастить траву для кормления коров, живущих на их ферме. Территория ранчо поистине впечатляла — включала в свои богатства тот самый сарай, огромнейший и вместительный, для хранения сена и всякого хлама (вроде инструментов и старых вещей, повидавших жизнь еще при власти Вашингтона), амбар для спасения зерна от влаги, загон для коров, будку для Бадди и, безусловно, хозяйский одноэтажный дом, просторный и уютный. Мы быстро нашли общий язык с мистером Флетчем, умоляющим даже называть его Заком, чтобы он не чувствовал себя «ущербно». «Мне шестьдесят пять лет, приятели, сорок семь из которых я пашу на ферме и подтираю за коровами, — сидя в кресле-качалке на крыльце и распивая южный пунш из бурбона, приготовленный миссис Флетч, говорил он. — Черт, вы слышали это? Сорок семь гребаных лет глядеть на коровьи кучи и сеять зерно? — закидывая ногу на ногу, чуть кряхтя, продолжал он, наклоняясь ближе к нам и сильнее прищуриваясь. — К чему я клоню, знаете? Хотя, тьфу! — ехидно хохоча, он залпом выпивал пунш, снова обращаясь к нам. — Ничего вы не знаете! Я к тому, что я, мать вашу, счастливчик! Это мое место, мой дом, и я люблю этих пятнистых тварей, люблю свою жену, да и детей вырастил, двух крепких мужиков, которые давно остепенились. Вот оно — вот, правда! И я желаю, приятели, чтобы вы так же нашли свое место под солнцем, не важно: в стоге сена ли, в колосьях пшеницы ли — важно, чтоб вы смогли в середине жизни вот так сесть, как я, в кресло-качалку, заправиться бурбоном, а потом обнять жену, морщинистую, но по-прежнему горячо любимую, и сказать: “Это мое всё, а остальное — к черту!”». Канзас полюбился каждому из нас за те немалые дни, что мы провели на ранчо Флетчей. Мистер Флетч многое рассказывал нам, пока чинил трактор, и даже пока мы помогали ему кормить коров, гладя их по курчавой шерстке на лбу, а я, как только смеркалось, вызволял из рюкзака блокнот и наскоро записывал все мысли, пришедшие в голову после бесед с фермером. Миссис Флетч тем временем преподавала Лил мастер-классы по кулинарии, и за ужином нам выпадала такая честь отведать наивкуснейшие свиные отбивные, заправленные каплей острых чатни[4], а также салат из ветчины и сыра чеддера; зато, что касается меня, Джерарда и Дэмиена, то мы вместе с мистером Флетчем готовили барбекю, узнав от него секрет особенного вкуса — благодаря которому мясо буквально-таки сочилось пряностями. В один из вечеров мы даже, нажарив поп-корна, посмотрели все три части «Индианы Джонса»[5], запивая соленое угощение фруктовым соком, сделанным руками миссис Флетч. Но самым запоминающимся о Канзасе для меня (как и для ребят) стали небольшие музыкальные вечера, устраиваемые мистером Флетчем — он, будучи ярым поклонником кантри и блюграсса, доставал с чердака свою джамбо-гитару и хриплым голосом пел нам несомненные хиты Пресли, Кэша, Монро и Скэггса[6], после кланяясь и отхватывая шквал аплодисментов. Смущенно улыбаясь, отчего на щеках появлялся румянец, миссис Флетч, взъерошивая свои короткие пепельно-серые волосы, обнимала мужа так, словно вспоминала их молодость и то, как он впервые сыграл для нее кантри-серенаду на веранде под светом луны и танцем светлячков. Лишь Бадди, полноправный член семьи Флетч, лежал на полу перед неисправным камином и хлопал глазами-бусинами, покорно ожидая своего мясистого корма. Перед отъездом мистер Флетч сорвал один подсолнух и вручил его Дэмиену, намекнув, чтоб разобрался, что с этим цветком делать; и вправду, получилось все чертовски романтично — когда Лил, погладив на прощание Бадди, возвратилась к Дэмиену, он, от волнения расторопный, достал из-за спины солнечное растение и сразу же получил страстный поцелуй девушки, повисшей на нем от переизбытка самых радужных, освещаемых яркими бликами, эмоций. Порадовавшись за друзей, я взглянул на Джерарда, — он, нагнувшись и подняв что-то с земли, убрал за ухо мои вьющиеся от жары волосы и вдел в одну из прядок золотистый колосок пшеницы. Бадди примчался из своей конуры, словно учуял приближающийся момент поцелуя, залаяв аж оттуда, и принялся кружиться вокруг нас, так и норовя грязнущими лапами запачкать наши флисовые рубашки. Я, присев на корточки, успокоил неугомонного пса, пожав ему дружески лапу и прошептав на ушко, чтоб берег хозяев; Джерард по-доброму усмехнулся, примостившись рядом, и тоже приобнял Бадди, потрепав его уши и пушистую шерстку. Запрыгнув вчетвером в кузов пикапа, мы помахали миссис Флетч и Бадди, который тёрся возле ног хозяйки и, высунув язык, провожал нас преданным взглядом. Мистер Флетч сам изъявил желание подбросить нас, но лишь до Оклахомы, потому как его старик-автомобиль был далеко не таким, как в молодости, и барахлящий двигатель являлся тому подтверждением. По дороге мы предвкушали, как окажемся в Техасе, повеселимся в местах бывшего Дикого Запада и пройдемся по стопам актеров вестерн-фильмов. Я откидывался на деревянный край кузова, раскидывал руки и курил, выдыхая кольца дыма, после чего прикрывал от наслаждения глаза и напевал «Everybody’s My Friend»[7]. Высадив нас в округе Чероки, мистер Флетч глянул на нас и лаконично попрощался, скрывая за напускной серьезностью добрую улыбку и легкую грусть: «Ну, приятели, дальше сами. А меня ждут коровы и недопаханное поле». Оставшись посреди улицы, по двум сторонам которой располагались офис окружного шерифа, крохотный местный супермаркет, галантерея и младшая школа, возле которой стоял желтый автобус, мы принялись рыскать глазами по местности, чтобы найти хоть кого-то, кто смог бы подкинуть нас до Техаса. Пока мы шли вдоль улицы, голосуя, к нам подкатила молодая женщина на сером с красными горизонтальными полосами мустанге. «Эй, ковбои, далеко собрались?», — опустив окно, из машины выглянула женщина, шатенка с редкими проглядывающими прядками серебристого цвета; она жевала жвачку, криво выпятив губу, и высовывала руку из окна, длинными ногтями постукивая по двери автомобиля. Яркий, но уже смывающийся макияж на ее лице, да и помятый вид, говорили о том, что ночь она явно провела не в постели с молоком и овсяным печеньем, а чуть спущенная лямка черной майки, открытое декольте и насыщенный бордовый цвет губной помады подчеркивали сероватый оттенок ее кожи. Из салона доносились знакомые рок-аккорды, а одна дверца, как я потом заметил, была изрисована граффити названиями песен Билли Айдола; особенно в глаза бросалась стилизованная под цвет английского флага надпись «Rebel Yell»[8]. Не раздумывая, мы прыгнули в мустанг к бунтарке и помчались с ней прямиком в Техас. Оказалось, нашей попутчице было уже за тридцать, ее звали Гвен, и она представляла собой рокершу всеми фибрами души. Грубый с хрипотцой голос придавал ей уверенности, даже распущенности; наплевательское отношение ко всем правилам, безумство и неформальные взгляды на мир — это показывало ее истинную сущность, когда она делилась сумасшедшими историями, приключившимися с ней за n-ный отрезок времени, успевая изрядно материться и громко хохотать. Дорога была не такой долгой; безо всяких поворотов и извилистых троп, — исключительно по прямой, против направления ветра, который врывался в окна мустанга и взъерошивал наши волосы. Гвен мчала по пустой трассе, заводя на всю громкость диски AC/DC, Metallica и Scorpions и сигналя, раз за разом надавливая на руль, разгоняя птиц, клюющих что-то на обочинах дороги. Дэмиен, сидя на переднем сидении, поворачивался, протягивая руку Лил, а в нас с Джерардом кидался фантиками, найденными в бардачке Гвен, когда та попросила его выгрести оттуда оставшуюся пачку жвачки и растаявшие батончики «Hershey’s»[9]. «Еще увидимся, ковбои», — так Гвен попрощалась с нами в Хьюстоне[10], подмигнув и показав “козу”, мгновенно дав по газам и умчавшись в неизвестном направлении. Техасские приключения начались практически сразу, когда мы, не став зря тратить время на поиски ночлега, решили промочить горло в первом попавшемся баре. Тесное помещение, наполненное дымовой завесой и приглушенным светом, сразу же встретило нас рок-н-рольными мотивами Чака Берри, пока мы, лавируя между официантками, выряженными в короткие джинсовые шорты и топики и щеголяющими по бару в ковбойских сапогах и шляпе, пробирались к свободному столику. Подоспевшая к нам девушка с прической как у Пи Джей Харви[11] в девяносто третьем приняла заказ, чуть было не споткнувшись об моего гибсона, которого я пристроил у ног возле стула. Все начиналось без намека на какую-либо неурядицу; ничего не предвещало быть вышвырнутыми на улицу. Все дело в том, что Дэмиен и я, выпив чуточку больше желаемого, поняли, что просто так сидеть и дрыгать ногами в такт раздающимся по всему бару песням Blur не воодушевляет. На стадии истерического приступа смеха я уже пил одну лишь воду, заедая пресный вкус дольками лимона, которые мне чуть ли не насильно пихал в рот Джерард; Дэмиен неустанно блистал своими шуточками, заверяя Лил, что он ковбой. Но, внезапно разбившиеся вдребезги о спертый воздух ноты «Instant Karma»[12] сотворили с Адамсоном невесть что — встрепенувшись и навострив уши, будто они у него являлись локаторами как у пришельцев, он дернулся и мигом метнулся к барной стойке. Зрелище заведомо обещало быть умопомрачительным. Под прицелом убийственных и непонятливых взглядов собравшихся у стойки мужчин, Дэмиен залез на гладкую блестящую поверхность, нечаянно уронив на пол банку с орехами, и начал невпопад петь: «Instant Karma’s gonna get you, gonna look you right in the face», — на этих строчках он, двигая туловищем и ногами, незамысловато пытался подражать Джаггеру, но все, что выходило — лишь отменная тряска руками и демонстрация указательного пальца рядом находившимся, что подчеркивало его завывающее «you». Заливаясь смехом, я выхватил из рук Джерарда еще одну лимонную дольку и, пробурчав нечто невразумительное, направился в сторону Адамсона, чтобы поддержать его. Подойдя ближе, сдвинув в сторону пару человек, я присел на одно колено и поднял руки вверх, громко начав петь, как раз на строках: «Who in the hell d'you think you are? A super star? Well, right you are!». Вскоре уже многочисленные пары глаз устремили свои взоры на нас, двух певцов-самоучек, отплясывающих на барной стойке. Джерард и Лил чуть не падали от смеха, ударом ладоней сокрушая устойчивую поверхность столика. Каким бы символичным ни показался отнюдь не дружелюбный жест вышибал, когда мы исполняли припев «Well we all shine on, like the moon and the stars and the sun!», но они, позволившие даже допеть последнюю фразу, стащили нас вниз и, под бурные аплодисменты местного народа, выволокли за шкирки на улицу, так, что мы хлестко приземлились на задницы. Из бара сиюминутно выскочили Джерард и Лил, еле таща за собой все наши вместе взятые вещи. Плюхнувшись рядом с нами на остывший от дневного солнца асфальт, они начали смеяться, громко и протяжно, как сумасшедшие, а мы, собственно, с косыми от алкоголя глазами, подключились к ним и показали средние пальцы вслед проскальзывающим обратно внутрь заведения вышибалам. Мы практически были на мели, — именно поэтому, после инцидента с “мгновенной кармой” по темным улицам, полным мракобесия, мы побрели до сорок пятого шоссе[13], скинулись на такси и в полубессознательном состоянии доехали до Далласа, по дороге глядя из окон на пастбища и рекламные щиты с объявлениями вроде «Продам солому. Самовывоз». К счастью, нам удалось откопать самый допотопный мотель, с тараканами под входным ковриком и палитрой зловонных ароматов. После ужасной ночки, сопровождающейся бешеными криками и драками неадекватной парочки любовников за соседней стеной, которые, по всей видимости, скурили все запасы марихуаны своих дружков-дилеров и не могли поделить меж собой оставшийся грамм травки, мы надумали подзаработать денег весьма оригинальным способом. Заглянув в один из местных салун-баров, где народ собрался вокруг жесткого подобия батута, на котором возвышался большой механический бык, первым делом я захотел попробовать себя в роли наездника. Около родео-аттракциона располагался столбец с таблицей, рассчитывающей размер приза за минуты, проведенные в седле. Никогда прежде я не гонял на быках, поэтому даже оседлать его для меня вылилось в крохотную проблемку — ноги выскальзывали из стремян, и я чувствовал себя индейкой в духовке. Хихикающие недалеко от батута девушки бросали на меня неоднозначные взгляды, но я, собравшись и устремив взор на Джерарда, в глазах которого читался явный испуг за меня, подал знак специально обученному парню-оператору за пультом блока управления о том, что я готов к началу. Он кивнул и жестом показал, что на максимальную скорость пока ставить не будет, видно понял, что перед ним самый что ни на есть новичок. Как только бык совершил первый толчок, страстно желая скинуть меня со своей могучей спины, я, предельно крепко хватаясь за металлическую ручку, сумел удержаться, не поддаваясь брыканиям быка. Но парнишка, решив, что хватит с меня привилегий, нажал еще на одну кнопку, моментально стряхивая с моих плеч невидимые кубки победителя. И я свалился, нещадно проехавшись челюстью по резиновой поверхности. Толпа недовольно верещала и скандировала неразборчивые ругательства, а Дэмиен, смеясь, поднял над собой руку, составив из большого и указательного пальцев букву “L”, нарекая меня лузером, и прошагал к быку. В итоге, после нескольких, увенчанных успехом, попыток (после того как я еще пару раз изрядно повозился на батуте под быком, а Дэмиен с Джерардом стойко высидели по две-три минуты на скаку), нам удалось заработать пятьдесят три доллара и стать в том баре теми, к кому приковано все внимание. Особенных оваций заслужила Лил, лихо расправившись с быком за сорок секунд и спрыгнув с него, успев приземлиться на обе ноги. «Я же говорил, что я ковбой!», — кичился своим достижением Дэмиен, демонстративно перебирая зеленые бумажки в руках и чмокая Лил в щеку, при этом косясь на меня, подначивая, что проиграл ему каких-то тридцать секунд. Желая отпраздновать победу в честь такой прибыльной забавы, мы поспешили на выход, чтобы отправиться в какой-нибудь парк, но моментально были остановлены двумя ковбоями, подошедшими к нам практически в дверях. Двое мужчин, один из которых выглядел весьма странно с очками как у Боно, а второй — в очках-авиаторах с надвинутой на лоб кожаной с высокой округлой тульёй шляпой и в “двустволках”[14], стояли перед нами, скрестив руки на груди и весьма претенциозно глядя на нас. «Хотите на настоящие ковбойские игры посмотреть?», — спросил тот, что был в бэтвинг-чапсах[15] с кобурой для револьвера, просторной джинсовой рубашке на кнопках с двойной кокеткой, шляпе с загнутыми краями и сапогах с ремешками для шпор. И мы, загоревшись любопытством, последовали за ковбоями, вскоре после столкновения в баре с которыми оказались на небольшом ранчо. Билл и Тед — так звали ковбоев — подвели нас к загону, выведя на свет двух лошадей — белого и коричневого красавцев-мустангов. Мужчины, переглянувшись меж собой, ласково потрепали лошадей по загривку и оседлали их, уже верхом отправившись к следующему загону. Там, среди гулкого мычания, вдоль деревянных оградок расхаживала светловолосая девушка в платке, чьи волосы доставали до поясницы; она щеголяла в шортах и рубашке, краями завязанной в узелок под грудью, и в крагах, с грациозно выпрямленной спиной и покатыми плечами. «Абигейл, милая, выпусти трех коров», — попросил Билл у дочери, махнув ей и на пальцах показав число три. Мы с ребятами уставились друг на друга в недоумении, не до конца понимая, что собираются делать ковбои. Но, как только Абигейл исполнила просьбу отца, коровы появились за территорией загона и громко замычали. В тот ответственный момент все наше внимание переключилось на ковбоев, приготовивших лассо и нацелившихся на недетскую вестерн-игру. Припугнув коров, чтобы они разбежались врассыпную, ковбои как по команде поскакали за ними, раскручивая на ходу лассо. Мы рты пораскрывали, наблюдая за накаляющейся состязательной атмосферой; Абигейл, облокотившись на забор, с полной непроницаемостью во взгляде, будто ее уже вовсе не удивляли отцовские проделки с другом, смотрела на это представление, походившие на номер с лошадьми посреди цирковой арены, только на открытом пространстве. Заарканить корову первым удалось Теду, но и Билл не отстал, проделав тот же трюк с двумя оставшимися животными. Именно за этим они и заманили нас на ранчо — чтобы мы так же ловко попробовали поймать коров, при этом не задушив божьих созданий. «Не бывать мне ковбоем», — таким изречением обошелся я, когда мы уходили с фермы, насмотревшись почти на настоящее вестерн-кино. Несмотря на то, что заарканить коров никому из нас так и не удалось, мы примерили на себя ковбойские шляпы и прокатились на лошадях; Билл доверил нам одних из лучших мустангов, которые оказались весьма послушны и легко управляемы. Никто, к счастью, ни разу не упал и не ускакал в овраг, — если не считать того момента, когда мой серенький конь резко затормозил и начал рычать, издавать ноздрями фыркающие звуки, что поначалу весьма пугало; подоспевший вовремя Тед уверил, что все в порядке, мол, Луис (такова была кличка моей лошади) просто выдохся. Нарезвившись и разузнав много нового о ковбоях, мы отправились в парк Биг-Бенд, являющийся частью пустыни Чиуауа и граничащий с Мексикой, где нам чертовски повезло проплыть на лодке по реке Рио-Гранде и воочию застать красоты южной природы. А в самом заповеднике Дэмиен смог запечатлеть на камеру койотов, оленей и броненосцев. Из Далласа, приближаясь к еще более жарким местам, мы добрались до Альбукерке[16] по тому самому шестьдесят шестому шоссе[17]. Мы ехали на маленьком грузовичке, отловив слегка не от мира сего старика, который несся как угорелый по дороге среди пустыни, на ходу прикуривая и, будучи излишне раздражительным, матерясь на каждый встречный автомобиль. Удивительно, но он все-таки доставил нас в пункт назначения, хотя прежде собирался захлопнуть перед нашими носами дверцу и умчаться в неизвестном направлении. «Ай, ладно, черт бы с вами!», — именно так выразился грозный старик, плюнув, безысходно махнув рукой, и показал нам, чтоб залезали внутрь. В Нью-Мексико, благодаря родео-выигрышу, мы сняли комнату в хостеле, довольно чистую, с двумя парами двухэтажных кроватей. Пришлось нам с Джерардом лечь раздельно; но он, хитрый, ночью спустился по лестнице и потеснил меня к стенке, всем телом прижавшись ко мне и, губами подобравшись к шее. На следующее утро мы собрались на прогулку, возле здания хостела повстречав чернокожего бродягу по имени Лерой. Он подсказал нам дорогу до пустыни, а мы, разглядев в нем отличного собеседника, немного поговорили с ним о разных вещах, пристроившись рядом с пожарным гидрантом. Лерой был не таким печальным, каким казался на первый взгляд. Изготовляя вместе с младшим братишкой деревянные губные гармони, он продавал их в разных уголках Альбукерке, располагаясь возле всяческих кафе, аэропорта или вокзала. Заразительная улыбка в придачу к вьющимся волосам и миндалевидным глазам делала его еще большим добряком. Джерард купил у него одну гармонику, после чего мы все вместе съели мороженого и вдоволь наслушались The Rolling Stones, когда братишка Лероя притащил катушечный магнитофон восьмидесятых годов и начал вытанцовывать, умело двигая телом. «Я люблю улицу, я сам себе свобода», — говорил Лерой, прерывая игру на губной гармошке; отчего мурашки пробирались под мою футболку. Я смотрел на Лероя и действительно видел в нем счастливчика. Ведь, как сказал мистер Флетч, не важно, где сокрыто то самое «место под солнцем», важно, чтобы каждый человек нашел в нем себя.

***

Один из самых важных разговоров между мной и Джерардом состоялся, когда мы нашли ту самую пустыню. Сначала весь день мы вчетвером фотографировались на фоне кактусов и песка, доставая из карманов воображаемые пистолеты и притворяясь мексиканскими разбойниками пустыни, за чьими головами охотятся техасские рейнджеры. Ближе к вечеру, когда темнота и прохлада опустились на землю, я помог Дэмиену разжечь костер, оставив их с Лил наедине; сам же потянул Джерарда за руку и повел за собой в прекраснейшее место, которое я когда-либо видел. Мы забрались почти на самую вершину небольшой горы, откуда открывался вид на равнину; солнце садилось за горизонт, обрамляя наши лица янтарным свечением. Пристроившись возле огромной глыбы, мы залезли наверх и сели в одинаковых позах — скрестив ноги и задрав головы, словно впитывая частицы ветра. «Знаешь, — начал вдруг Джерард. — Я всегда хотел побывать в Айдахо. Не знаю, почему, но когда тянет в определенное место, обычно не задаешься вопросом, в чем причина — желание разгорается, — и всё». Повернув голову в его сторону, я улыбнулся и поднял руки вверх, вскочил на камне и громко закричал: «Мы свободны. А знаешь, что это значит? Мы горазды делать, что душе угодно; любить, кого хотим; и курить, сколько влезет, не задумываясь о смерти на реанимационном столе!». Джерард поднялся, придвигаясь ко мне и обнимая за талию одной рукой. Наше дыхание, казалось, превращалось в отраженные частички эха, распространяясь на сотни миль. Выдохнув, я продолжил: «Мы поедем в Айдахо. Обещаю тебе». И почувствовал, как Джерард обжигает поцелуем мою щеку, осторожно разворачивая меня к себе, чтобы не поскользнуться на камне, и прижимается к губам, передавая этим поцелуем счастье, испытываемое им рядом со мной. …в голове бесконечно проносилась фраза Камю: «Стыдно быть счастливым одному».[18]