Puppeteer

Когда на горизонте вырисовывались очертания Финикса, а воздух в салоне автомобиля становился горячим, я высунулся в окно и позволил ветру растрепать и без того спутанные волосы. «Выключи ты эту муть!», — голосила Ивонн, в надежде перекричать очередную дерьмо-песню Мадонны по радио и продолжить свой эмоциональный рассказ о Франции. «Эй, как думаешь, из какой она психлечебницы?», — чуть толкнув меня локтем в бок, по-тихому хихикнул Джерард. Рассмеявшись в ответ, я одёрнул его, чтобы девушка вдруг не услышала; Дэмиену ведь уже досталось: презрительный взгляд и шмыг вздернутым носом в ответ на банальный вопрос: «Что, черт возьми, у тебя на голове?». Мало того, что у престранной особы на голове пестрели вплетенные в волосы черные дреды с вкраплениями цвета индиго, так более того, за неясной надобностью она нацепила индейский роуч из бисера и орлиных перьев. О двух красных полосках на щеках я вообще счел нужным промолчать, чтобы не выводить из себя несостоявшуюся Покахонтас. Очередное фееричное шоу под названием «заблудшие-в-Нью-Мексико» началось, когда мы брели по безлюдному хайвэю, постепенно все хуже и хуже справляясь с управлением собственными ватными ногами. И внезапная остановка несущегося со скоростью света серого седана, обогнавшего нас на полмили, поначалу вовсе показалась миражом. Переглянувшись, мы прибавили шагу, вскоре оказавшись возле машины, из которой вылезла девушка в тех самых перьях и с боевой раскраской на коже; с водительского сиденья за ней пристально наблюдал пышноволосый парень с бакенбардами и нечитаемым выражением лица. Продефилировав в замшевых мокасинах с гетрами индейского стиля вокруг седана, незнакомка, хмыкнув и скривив губы, уселась на багажник и засунула кончики пальцев в карманы просторных песочных шорт с ситцевой лентой вместо пояса, внимательно разглядывая нас. Это походило на какую-то игру аборигенов: словно она — дикарка, а мы — инопланетные существа, которых ей чертовски хочется изучить и пощупать с разных сторон. Молчание, поначалу нерушимое, прерываемое лишь сопением редких проблесков ветра, все-таки было вытеснено сухим кашлем дружка девушки и глухим стуком моего гитарного чехла об асфальт. Спрыгнув с багажника, незнакомка немедля заговорила с нами, так, будто до того все вопросы она задавала посредством телепатии: «Так вы едете с нами в Долину Солнца?»[1], — и подошла к передней дверце, опершись локтями на крышу седана и заглянув в салон к своему спутнику: «Ха, Роджер, возьмем их с собой? Что скажешь?». За неимением альтернативы, но, преисполненные страстного желания попасть в Аризону, закинув рюкзаки в багажник, мы влезли в седан, стесненные собственной липкой одежкой и духотой с примесями сандалового ароматизатора. «Меня Ивонн зовут, но можно просто — Ив», — сообщила Покахонтас, поправив салонное зеркало заднего вида и сверкнув сквозь стекло на нас своими темно-синими глазами. Пальцевидные узорчатые следы на лице, несмотря на всю комичность изображения, наоборот придавали ей обескураживающей убедительности, что попросту насильно перекрывало все смехотворные каналы в горле у присутствующих в автомобиле. Поскольку рот Ивонн ни на минуту не закрывался, а перебивать себя или вставлять хоть какие-то реплики кому-то другому она (косвенно) не позволяла, нам приходилось лишь тихонько перешептываться, обмениваясь озадаченными взглядами и соскальзывающими с языков смешинками. Ее, как выяснилось, ухажер, тот, что не сводил глаз с дороги и упорно держался за руль, создавая плавное унисонное трение между собственными пальцами и ровными изгибами кожи, был весьма немногословным, если не сказать — стопроцентным молчуном. Ивонн, приглаживая перья своего пышного головного убора, с явной гордостью за себя говорила, что является уроженкой Франции, с лихим энтузиазмом за считанные секунды перескакивая на тему того, почему они с Роджером, собственно, держат путь в Аризону (да и откуда, к тому же). Ехали они из Карлсбада[2], после того как погостили у друзей, застряв на затянувшейся двухнедельной вечеринке. «А в Долине Солнца у нас дом, — похвасталась девушка, грубо потрепав Роджера по волосам, на что он не подал ни признаков сердитости, ни каких-либо признаков жизни вообще, продолжая рулить и отображать застывшую на лице растерянность. — Представляете, да? Жила я в Лионе, а потом повстречала этого янки неотесанного, — так и забрал меня в Аризону, чертов псих», — весьма неоднозначным тоном произнесла Ив, сомнительно качая головой и кусая ноготь на указательном пальце, словно взвешивая, каких чувств к Роджеру у нее больше: любовных или раздражительных? Роджер, будучи абсолютно невозмутимым и непоколебимым, прибавлял громкости на автомагнитоле, тем самым и нас спасая от невразумительных скитаний по закромам разума Ивонн, и себя — отделяя стеной в виде звуковой волны от чудаковатой формы выражения женской любви. Вовлекая нас в свои грезы о Гранд-каньоне, Ивонн взахлеб перечисляла, где бы успела полазить, попади она в самую глубь песочных глыб и десятифутовых скалистых выступов, взбираясь на каменные бугры и вопя по-индейски. Несмотря на весьма впечатляющий словарный запас и красноречивость девушки, Дэмиен с Лил уже на полпути посапывали, прислонившись друг к другу головами, чего Ив, к счастью, не замечала из-за увлеченности собственным рассказом. Джерард гладил меня по колену, плавно перебираясь выше и через прочный деним массируя ногу. Звуки поп-музыки и перекрикивающий их голос девушки меркли на фоне шепота Джерарда, бормочущего что-то запредельно приятное между легкими поцелуями в шею и мочку уха. Я был чертовски благодарен Роджеру — за то, что включил радио, Ивонн — за то, что силой голосовых связок могла потягаться с оперной певицей; иначе мои воркования — как послевкусия прикосновений кукловода — разлетались бы огромными комками по салону седана. Миновав Финикс, мы добрались до Скоттсдейла, где недалеко от реки — средь нежно-молочного песка Долины Солнца — величаво глядел на нас двухэтажный домик из серого кирпича с карминовой крышей. Перед домом пролегал ярко-салатовый газон; бассейн извилистой формы сверкал под напористой атакой световых лучей, при соприкосновении с водой образующих радужные отблески. Ивонн, выскочив из машины, резво понеслась к заднему входу дома, наспех стянув роуч и швырнув его растекаться перьевыми пятнами в бассейн, медленно оседая на дно под властью воды. У двери Ив помахала нам, любезно указав, где обустроиться, при этом кинув озлобленный взгляд на Роджера и попросив, чтобы он сгонял за продуктами; вежливость по отношению к собственному парню у девушки, по-видимому, напрочь отсутствовала, и он, по сути, ничего не имел против. Пробыли мы у ребят ровно пять дней, потому как Ивонн уговорила нас остаться до Дня благодарения[3]. Сумасшедшие приготовления к празднику начались с того момента, как Роджер притащил пузатую индейку в бумажном пакете; Ив принялась потрошить ее, так неаккуратно, что все размякшие внутренности птицы летели на кухонный белый кафель. Покахонтас без конца издавала какие-то недовольные фырчащие звуки и твердила: «Eh vache!»[4]. Она невыносимо долго рылась в ящиках, в поисках неведомых ингредиентов, хмурясь и злобно бормоча: «В этом гребаном доме быстрее Кентервильское привидение найдешь, чем кокосовую стружку!». На помощь ей пришла Лил, кое-как успокоив разгорячившуюся девушку, и вместе с ней нафаршировала индейку, приправив ее клюквенным сиропом и сделав также сладкий тыквенный пирог с каштанами. Все блюда они украсили гроздьями винограда и букетами оранжевых хризантем, чтобы создавался эффект свисающих из рога изобилия веточек и ягод. Мы с Дэмиеном и Джерардом выступали лишь сторонними наблюдателями, расхаживая по двору и фотографируя ошеломляющие виды долинных утесов. Ивонн периодически выбегала на улицу — то кричала на Роджера просто так, нарочно выливая на его шикарную шевелюру воду из стеклянного графина, то целовала и восхищалась, радуясь тому, что повстречала вылитого Галло[5]. Паренек тем временем сидел себе преспокойно, свесив ноги в бассейн, поместив рваные теннисные тапочки и баночку «Ксанакса» на колени, и листал новенький номер «Rolling Stone»[6]. Я усмехался, качая головой, потому что отношения Роджера и Ив походили на бесплатное цирковое шоу; к тому же Покахонтас и вовсе местами вела себя как целомудренный доктор Джекил, с предельной скоростью трансформируясь в перекореженного и нервного Хайда. За столом, во время пиршества, на той части, когда мы все должны были взяться за руки, как добрые самаритяне, и произнести «Amen», Ив ни с того ни с сего зарыдала и кинула в своего «кролика Роджера» апельсином; метнулась на второй этаж, — и вскоре, вернувшись, уселась на стол и принялась играть на бонго, громко при этом издавая непонятные африканские завывания. Тогда-то Роджер впервые за все время подал долгожданный признак жизни, бросив куском индейки в Ивонн в ответ. Безобразие, творившееся в доме, превратило каждую секунду в полнейший хаос, но, надо сказать, весьма уместный хаос, подаривший нам всем такое безграничное веселье в праздник, который до того момента все годы (после конца беззаботного детства) казался сущей скукой и лицемерием. Начав швыряться виноградом и горстями орехов, мы скакали повсюду, издеваясь над модерн-комнатами, оставляя пятна на обоях, и создавая из дома настоящую галерею Поллока. Под конец сумасбродного денька мы все вместе повалились на пол, заливаясь смехом и соскребая со щек и лбов остатки индейки и клюквенного сиропа. Роджер с Ивонн, перекатываясь по полу, страстно целовались, придя к своеобразному примирению, после чего врубили на всю громкость Guns n’ Roses и принялись танцевать, хлопая в ладоши и нас зазывая присоединиться к ним. А потом с небес посыпались крупные ливневые гроздья; мы выбежали на улицу и продолжили танец, глотая дождевую воду и цитируя смешные моменты из «Аризонской мечты»[7]. «Я благодарна небу, что этот чертов янки нашел меня!», — орала Ив, падая на землю, и тянула за собой Роджера; они копались в грязи, не отрываясь друг от друга, мы же — благодарили небеса за чувство свободы. «А я чертовски благодарен кому бы там ни было за то, что встретил его!», — кричал я, в упор глядя на Джерарда и слизывая капли дождя с его ресниц.

***

Когда на следующий день, распрощавшись с аризонскими Ромео и Джульеттой (чьи чудачества я успел занести в свою книгу), мы еле-еле волочили одеревенелые ноги по тому же шестьдесят шестому, оглядываясь через плечо, чтобы проголосовать, ни один из водителей не собирался подбирать кучку автостопщиков с изнеможенными лицами и намозоленными пятками. Лил и вовсе разулась, босиком, подобно Офелии, шагая по песку, не в силах больше скрывать натертые резиной волдыри, а от предложенных Дэмиеном конверсов она отказалась, так как из его двенадцатого размера[8] ее тоненькая ножка сразу выскальзывала. За собой по песку я тащил гитару, слушая, помимо дребезжащих звуков проносящихся мимо колымаг, проскакивающие голоса струн при задевании чехлом мелких камушков. Пройдя приблизительно мили три-четыре, изнывая от жары, мы уже было отчаялись в полном здравии добраться до следующего штата, как вдруг барахлящий сигнал автомобиля раздался позади нас. Желтоватый нэш-рэмблер притормозил совсем рядом, и из окна высунулся волосатый некто в круглых очках и кепке с надписью «Rodeo Drive». «Хэй, чуваки, нам по пути?». И уже оставшиеся одиннадцать миль мы мчали в компании холостяка Алана, трезвонившего про свои мексиканские корни, доставшуюся ему фамилию (Гонсалес) и любимую кошку Хэм (я не мог не засмеяться над парнем, прозвавшим питомца «ветчиной»), пока наконец на расстоянии вытянутой руки перед нами не показалась она самая — Калифорния. «Мать его, это Лос-Анджелес, детка, Лос-Анджелес, видишь?», — загорланил Дэмиен, высовываясь из машины и глазея на целую пальмовую аллею и поток девчонок и парней верхом на круизных лонгбордах. Улица, по которой вёз нас Гонсалес, пестрела вывесками с рисунками морских звезд, белопенных волн и полуголых девиц в цветастых ретро-купальниках и с чупа-чупсами во рту. Далее, виляя по закоулкам бродяжнических хижин, хастлеровских угодий, использованных шприцов, бутылок дешевого алкоголя и подстилок из-под коробок на Скид Роу[9], Алан пригнал в укромное местечко на окраине пляжа, недалеко от одинокой пальмы, склонившейся над коктейльной лавкой. Причалив, мы буквально вывалились из нэша, с восторженными возгласами озираясь вокруг. На этом знакомство с задорным любителем кошек не закончилось — махнув рукой в сторону старенького, но обшитого новехонькими покрышками верзилы-трейлера, Алан пригласил нас зайти, как оказалось, в свой арендованный дом на колесах. Забравшись по узким скрипучим ступеням, вынудив автобусный корпус ходуном ходить, Гонсалес очертил руками мысленный воздушный круг, щелкнул большими пальцами и запел: «Welcome to the Hotel California, such a lovely place, such a lovely place!»[10]. А потом, откашлявшись и стянув с переносицы очки, оголил желтые зубы благодаря лучезарной улыбке: «Ну, как говорится, добро пожаловать. Чувствуйте себя как… ну, не дома, но уж точно не на улице, даю слово скаута, ха-ха!», — и смех его, резкий хохот с примесями свинячьего хрюканья, казалось, расшатал бедолагу-на-колесах еще сильнее. Скромно разместившись в холостяцком трейлере декадентского дизайна, забитом пустыми коробками из-под пиццы, порно-кассетами, наклейками с Бивисом и Баттхедом, кучей проводов и заляпанными белыми пятнами платками, после активного приглашения добродушного волосатого паренька оставаться у него, сколько нашим душам угодно, мы стали обживаться в излюбленном всеми Эл-Эй. Познакомив нас со своей пятнистой кошкой-«ветчиной», Гонсалес приступил к экскурсу в свой гик-мирок[11]. Судя по наличию компьютерных прибамбасов, перфокарт-схем, парочки системных блоков и IBM-штуковин, он был повернут на технологиях, и откровенно говоря неплохо так шарил в хакерском пространстве. Притаскивая ящик пива, Алан вальяжно усаживался перед монитором, задирая ноги в лоснящихся лас-вегасских кроссах на стол, надевая громадные наушники, закрывающие не только уши, но и пол-лица, и, чуть ли не залпом опустошая галлон солодового, надирался и демонстрировал нам свои умения, мечтая создать однажды какую-нибудь «гипер-мега-игру, чтоб у тинэйджеров челюсти отвисли». Эдакий гений-безумец, чертов дзен-ученый и помешанный на всем японском (включая рассказы Кандзо и Мураками, которые он зачитывал своей Хэм, совсем одичав от одиночества), Гонсалес показал нам отличнейшее место на пляже, снабдив всевозможной информацией об имеющихся там развлечениях. Наслаждаясь солнечными ласками и песочным царством, мы с разбегу неслись в воду, врезаясь в невысокие волны и сталкиваясь с миловидными девчонками, которые тут же уносили ноги к своим парням, скачущим, как антилопы, во время игры в пляжный волейбол. Предаваясь наслажденным объятьям мягкой воды, я встряхивал волосами и задирал голову, глядя высоко-высоко в небо, щурясь от едких поцелуев палящего солнца. Поднимая руки и рассекая пальцами воздух, словно ухватываясь за кислородные нити, я чувствовал себя так, будто могу объять весь мир, погрузиться в тихоокеанское дыхание и слиться с пеной. Счастье и свобода, чуял я, могут стать осязаемыми, если только идти им навстречу, как говорил Джерард. Одурманенные улыбки, звонкий смех, распаленные взгляды, непрекращающаяся музыка, мокрые поцелуи и раскованные исследования руками родного тела — катализаторы; алхимические красные пары, выдыхающиеся из химических колбочек; это подталкивало на самое натуральное сумасшествие. Я захлебывался безвкусными каплями и тёр воспаленные от воды и солнца глаза, без конца убирая прилипшие к щекам завившиеся волосы и двигая ногами-ластами, чтобы обогнать волну, уплывая от Джерарда, гнавшегося за мной. «Это наш мир, ты только взгляни — весь наш!», — слышал я позади себя теплый голос, а, оборачиваясь, встречался губами с ним, впритык, до боли. Никогда раньше я бы не подумал о том, что настолько сильно смогу привязаться к человеку как духовно, так и физически; словно меня собрали, как мозаику, в одну призрачно-огромную картинку, до этого разобранную на мелкие красочные кусочки, магнитом тянущиеся к выпуклым и впалым частичкам друг друга. Развеселые и задыхающиеся счастьем, мы упали на песок, припав спинами к пальмам, и, услышав разливающуюся по воздуху старую-добрую песню из тележки мороженщика, дружно начали петь такие подходящие под наше путешествие слова:

«If everybody had an ocean across the USA Then everybody’d be surfin’ like California You’d seem ‘em wearing their baggies Huarache sandals too A bushy bushy blonde hairdo Surfin’ USA»[12].

Самым удивительным в наших поездках была смена климатических поясов, ведь на дворе уже вовсю хозяйничал декабрь, а мы нежились под теплым, пускай не таким, как летом, но все же жарким солнцем в Калифорнии. В аркадных автоматах играли в пинбол и пак-мэна, катались на лонгбордах, по совету Гонсалеса взяв их на прокат на пляже; а по вечерам, когда холодный океанский ветер оседал в легких, кутались в худи и пили двойной имбирный эль и калифорнийский херес на берегу, пачкая обувку в мокром песке, вдыхая шелковистый аромат волновых зигзагов. Однажды, нарыв лишних билетов у дилера почти за бесплатно, любитель дармовщины Гонсалес отправился с нами на бейсбольный матч «LA Dodgers – Cincinnati Reds»[13]. Это было поистине эпичное зрелище, когда Алан нацепил высокую кепку под цвет команды Доджеров и, едва успевая прожевывать хот-дог, во все горло орал, поддерживая игроков и пачкая каплями кетчупа и горчицы плечи соседних болельщиков. Ребята на трибунах в цветных футболках и с ладонями-трещотками галдели и пищали каждый раз, когда питчер гостевой команды целился мячом в сторону “дома”, а после, если «бьющий-бегущий»[14] добирался до базы, вскакивали с мест и еще громче голосили, разнося свист по всему пространству, донося свой восторг и до самого поля. Дэмиен усадил Лил к себе на плечи, с легкостью выдерживая пятифутовое с четырьмя дюймами в придачу тело, а наш продвинутый хокку-хакер отплясывал под бой трещоток, хорошенько успев приложиться к бутылке паленого портвейна до матча (от него фута за четыре разило как от перегоночного аппарата). Думал я, размышлял о том, что были мы вечными странниками, бездомными путниками, укачиваемыми бескрылой небесной колыбелью в нейлоновых спальниках под циновкой ночи, стремящимися за той самой мечтой-невидимкой, которая вот-вот готовилась попасться в цепкие руки. Но в душе, лично я понял и принял для себя, что давно уже не являлся чужаком и странником, ведь душа моя отныне нашла свою обитель в доме над пёстрой табличкой с надписью «Любовь», в той сердечной белесой дымке, исходящей от рук другого человека. Я погрузился в иной мир, в атмосферу, полную всего того, о чем я только мечтал, испещренную желаниями и новыми познаниями своей сущности, природы. И приближаясь к цели, о которой пока никто не знал, которую пока никто не обговаривал, но она казалась такой близкой, я осознавал, что после столь длинного пути, разукрашенного пылью и песчаными отрогами, хочу осесть. «Знаешь, вот так прикупить уютный домик, — говорил я во весь голос Джерарду, когда мы бежали за воздушным змеем в виде летучей мыши. — Только чтоб безо всяких там банальностей и допотопности, вроде “машина-телевизор-кровать с балдахином”, — хихикая, морщился я, потирая нос рукавом рубашки. — А так, понимаешь, выбрать потертый диван, да черт с ним, сломанный, обставить и обклеить комнату какими-нибудь абстракциями, рваными заплатками и коллажами из дурацких фотографий, — мечтательно улыбался, а Джерард вдогонку спешил за мной, прослеживая путь змея. — И чтобы все это не отягощало, наоборот — освобождало от ненужных плоскостей и лишних грузов» — «Чтобы и жизнь вне дороги дышала свободой?» — «Именно. Вот, чего я хочу. И лишь с тобой я согласен разделить все это, Джи», — я повел бровью и подпрыгнул, выпуская летучую мышь из рук в воздух. Наблюдая за тем, как тоненькая леска следует за темной улыбкой змея, я перенаправлял идею свободы на эту самую летающую игрушку, понимая, что вот оно — ты следуешь за чем-то, а затем, настигнув это, — отпускаешь, выуживая для себя только самое лучшее, что обеспечит жизнь крупицами счастья, теми, что осмысленно собирал по свету. Когда змей зацепился за острую верхушку пальмы, продолжая трястись на ветру, Джерард с хитрющей улыбкой подкрался ко мне и серьезно проговорил: «Только любовь ты не сможешь выпустить из рук; настоящее чувство навсегда с тобой»; я усмехнулся, по-доброму, и приобнял его за талию, молча соглашаясь с таким рассуждением. Я не собирался упускать то, что так долго искал, то, что заполнило пустоту внутри меня. Как-то в последний вечер нашего пребывания в Эл-Эй, перед тем как отправиться во Фриско[15], мы вновь гуляли, курили, перешептывались с ласковыми волнами-лисицами, я и гитару с собой прихватил, развлекая народ на пляже. Пока Дэмиен с Лил кружились где-то на берегу, забегая по пояс в воду и щекоча друг друга, мы с Джерардом уселись на ступени пустующей спасательной будки. Сапфировые воздушные перья обильными сгустками обволакивали небосвод, заслоняя собой огромный лунный алмаз, позволяя лишь кусочкам песочно-охрового очертания просачиваться чрез объятья облаков. Наши взгляды были устремлены в одном направлении — на покачивающееся в пенообразной поверхности воды отражение лунного света, как расплавленный на масле желток. «Смотри, океан прекрасен, будто, долго ныряя глазами в воду, окунаешься в его глубинные просторы», — размеренно высказывал свои мысли Джерард, запуская руку в волосы. «А этот шум? Шум воды, как мелодия вечности, как звуки неугасающих чувств; безмятежность», — спустя некоторое время добавил он. Я улыбался, вслушиваясь в его слова, поглаживая струны гитары. Рядом с Джерардом меня не тревожило ровным счетом ничего; я дышал, — жил. Он что-то говорил, снова молчал, опять говорил, а затем и вовсе притих, глубоко вдыхая ночную дымку, наполняя легкие минералами. Поцеловав Джерарда в плечо, я устроился поудобнее, расставив ноги, и принялся играть, петь для него; интимный жест — поделиться душой через скользящие ноты, подобно переплетению пальцев и столкновению вздымающихся грудных клеток.

«Misty morning in the springtime Close your eyes, crystal eyes On the darkside let the light shine Please, please stay with me tonight. These lips will find strawberry wine {…} Think of me, don’t let me keep These lips will find strawberry wine»[16].

Все, казалось, замерло, вдрызг растворилось по сотням микрочастиц и песчинок, вживаясь в кожу и мозг, как секретные миниатюрные чипы; пляж на мгновения песни существовал исключительно для нас двоих — безумцев-любовников. Сокрытый под натиском пышных волос, Джерард повернулся ко мне, открывая лицо, и одарил меня такой улыбкой, ради которой я готов был провалиться сквозь песок и задохнуться. Улыбкой, перекрывающей сонные артерии своей пылкостью. Закончив терзать струны и сотрясать вибрациями воздух, я отложил гибсона в сторону, наплевав на забившийся в барабан песок, и рьяно приник губами к оголенной шее Джерарда. Едва слышно простонав, он остановил меня, заключил мое лицо в объятия ладоней и благодарно прошептал: «Кто бы мог подумать, что весь смысл моей жизни будет заключен в твоей любви». Петляя по нескончаемым поворотам, изворотливым как хвост гремучей змеи милям, над отвесными обрывами и по мостам, с которых глядели на ярящиеся прибои, хлопками избивающие каменные фигуры пузырчатой пеной, мы ахали при виде таких красот, богатств и природных изобилий. Мириады картин — иллюзорных и вполне себе реальных — проносились мимо нас, оставляя неизгладимые впечатления на сердцах и несмываемые следы на сетчатке глаз. Покоренные свободой — вот кем мы теперь приходились старушке по имени Жизнь. По Сан-Франциско мы уже вдоволь щеголяли с камерой, со всех ракурсов снимая тот самый красный висячий мост над Золотыми воротами[17]. Окольными путями проходили мимо Норт-Бич[18], где когда-то ошивался вечно хмельной Керуак со всей той битовой джаз-боп-кодлой в джутовых одежонках и сартровским депрессивным настроем за пазухой; такие аскетичные интеллектуалы с треволненческими тугими лицами, сидящие на йоговских ковриках или шезлонгах и вдыхающие жизнь чрез затяжку-другую в перерывах меж распитием мятного пуэра. В харви-милковском квартале Кастро[19] становились свидетелями развеселых плясок моложавых раскрепощенных пареньков-завсегдатаев кафешек с прайд-флагами на входе. В более цивильных заведениях за уютными жгутовыми столиками на улицах потягивали кофе более взрослые пары в свободных, распахнутых у горла рубашках с фисташковым и лимонным отливом, глаза-в-глаза, едва поглаживая друг друга кончиком мизинца по тыльной стороне ладони. «Дай-ка я вас щелкну на фоне радужного флага, засранцы!», — прикусывая кончик языка, улыбался Дэмиен, подбегая сзади и наваливаясь на наши с Джерардом плечи. Какой-то старый, видный и весьма джентльменского типа гей распивал латте макиато с одиноко болтающейся в пенке трубочкой, так и не дождавшийся своей любви с пластмассовой парой для своего кофе. «Это же Бэтмен и Робин!», — вот так вот, вздернув нос и от удивления закрыв рот ладонями, восторгалась Лил, стоило нам только добраться до Сан-Диего и подойти к двухэтажному кафетерию, возле входа в который красовались комикс-персонажи. Нас встретили две милые девушки, разодетые в костюмы фей. Выяснилось, — пока мы перекусывали банановыми оладьями с черничным чаем — что лучшие подружки под предводительством своих парней, будучи ярыми поклонниками комиксов и аниме, создали такое кафе в комикс-стиле. На стенах в хаотичном порядке висели коллажи из комик-кон-снимков[20], а столики были устланы подставками с мультяшными героями. Девушки, Джил и Ким, показали нам альбом, который пестрел их размашистым воображением; зомби, манга-персонажи, — вот, в кого им удавалось преображаться, даже Сейлор Мун и миядзаковский Тоторо среди фотокарточек затерялись, чьи костюмы были сшиты из подручных материалов и выглядели довольно живописно и крайне оригинально. Впечатляющим — по крайней мере, для Джерарда — моментом был тот самый раз, когда огненно-яркие улочки Сан-Диего завели нас в тату-салон. Я, понятное дело, загорелся при виде буклетов с предлагаемыми примерами рисунков, стащив со стола один и, потирая подбородок, пялился на свои собственные художества в зеркале, сравнивая и предполагая, где-бы-что-бы еще набить. Лил с Дэмиеном с интересом расхаживали по коридору, разглядывая снимки обладателей нательных пейзажей и картин, тогда как Джерард, не сообщив никому о своей спонтанной идее, нарыв сотню, был клеймен зигзагообразной надписью на шее «I put my trust in you»[21]. Вдобавок ко всему, он и цвет своей красочной шевелюры освежить успел — и теперь гранатовое сияние отражалось на длинных прядках. Своим жгучим поцелуем Джерард без слов объяснил, кому посвятил вечный узор на островке кожи.

***

В таком почти коматозном состоянии из-за эйфории, впрыскиваемой в кровь из наполненного теми-самыми-чувствами воздуха, мы поплелись по дороге, уже без каньонных пейзажей, к не особо многолюдному хайвэю. Желание повторно раздирать ноги до мяса отсутствовало, так что мы, каменные изваяния, уткнулись в одно место, растормошили подле себя по-страусиному песок и стали ждать. До Невады оставалось восемь пар изношенных кед, гора промокшего насквозь хлопка, четыре иссохших горла и сгорбленные под тяжестью недо-походных рюкзаков спины — именно по таким уважительным причинам дождаться попутки было куда лучшей идеей, нежели свалиться на полпути и беспрепятственно преподнести свои тела на сытный ужин стервятникам. Затянувшийся привал, перманентные отказы суровых водителей подвезти скитающихся бедолаг, потеря последнего глотка воды на дне фляги — провоцировало всех нас на нервные трения пальцев о пальцы, массирование висков и внезапных выпадов, вроде того, как у Дэмиена: «Пропади оно все пропадом!», — и топтался он себе на месте, грозно плевался, не уступая верблюду в фирменном плевке, расцарапывал на себе волосы и хмыкал, как заядлый непоседа, коему не достался шанс рогаткой разгромить гнездо соек. А я откровенно хохотал над другом, потому как роль злодея у него выходила никудышная. Бедняга Лил, обессилев и растаяв на солнце, легла плашмя на сухую траву, завывая какие-то тибетские спасительные песнопения, словно вожделенно взывая к дождю, как в африканском племени. Один только Джерард ходил себе по кругу, преспокойно поднимая-опуская руки, виляя перед моим носом своими обтянутыми узкой тканью ягодицами, и то и дело норовил расчесать место недавней въедливой отметины на шее, шипя и цокая. «Меня шка-а-а-лит», — разминая суставы на руках и водя шеей по кругу, на выдохе чуть взвизгивал я, доказывая ту теорию, как без воды, еды и отдыха не успеешь и понять, как потеряешь пару-тройку извилин. «Если нам суждено умереть здесь, я хочу раздеться к чертовой матери и сделать из этих травинок юбку!», — как ненормальная, ей-богу, смеялась Лил, на что Дэмиен надменно скрещивал на груди руки: «Ну, валяй», и ждал, пока она приступит к задуманному. Я было подумал, что вдруг, если мы и вправду прирастем к этому треклятому месту и будем мирно покоиться под палящим небом; пошарив по карманам и достав сигарету, я задумчиво высунул язык, проведя по пирсингу, и полусерьезно-полушутя обратился к Джерарду: «Раз уж мы здесь помирать собрались, как смотришь на то, чтобы последовать примеру Лил?», и вскинул бровью, нацеливая хитрющий взор на его подтянутую задницу, на что он рассмеялся, показал мне свой тонюсенький средний палец, мол, «вот еще!», и пригвоздил объект моей охотничьей добычи рядом, выхватывая у меня изо рта сигарету и медленно затягиваясь. К счастью, никто из нас, дураков, не пострадал. Когда глаза застилал густой туман сновидения, и мы вчетвером припали друг к другу, на горизонте, подобно священной золотой чаше, появилась прозрачная, покрытая испариной и дымкой, бутылка негазированной воды. Разлепив глаза, я увидел, сокрытые в призрачной пелене, две человеческие фигуры и одну громоздкую, по очертаниям похожую на черт-его-разбери-какой транспорт. «Эй, вы живы хоть?», — растолкав каждого из нас за плечи, крепкий мужской голос пробудил в нас одичавших, умирающих от жажды животных. Как же нам свезло оказаться на борту скоростного кемпера, в сопровождении семьи Клеменс, явившихся как подношения с неба в виде спасения. Нейл и Бренда Клеменс, будучи заядлыми искателями приключений, а к тому же и азартными игроками, повсюду таскали своих пятилетних двойняшек — русую девчушку Мейбл с серо-зелеными большущими глазищами, и мальчишку-забияку Коди с веснушчатым носиком и ничего так подвешенным острым язычком для своего возраста — и самолично преподавали им уроки выживания, не только в прериях и пустынях, но и, безусловно, в мегаполисах. Они, запасшись деньгами, снеками и водой, мчали (попытать удачу) в Лас Вегас, куда требовалось найти дорогу и нам, пристроившимся на узеньких сиденьях рядом с умывальником и микроволновкой. Миля за милей, мимо нас проносились поля и ветряные мельницы, скачущие тени редких деревьев и исчезающие в покровах песка следы неведомых зверьков. А Бренда, отойдя от мужа, вцепившегося в руль, угощала нас водой и остатками чая с лесными ягодами и шоколадной пастой. При этом женщина, молодая и весьма сексуальная, набравшая аппетитные формы после рождения деток, сперва молчала, а потом в шутливой форме, но с явным болезненным подтекстом, озираясь на мужа, на полтона тише говорила, что они, мол, с ним как Ривера с Фридой[22]. Мы лишь вежливо улыбались ей в ответ, прекрасно осознавая, о чем в самом деле с неприкрытой печалью она толкует. Мейбл и Коди тем временем забирались на низкий шкаф и выглядывали в окна, маленькими ручонками удерживаясь за края, чтобы углядеть чего-нибудь интересного. И, что и требовалось доказать, писклявые голоса сумасшедше радостных детей раздались как раскаты грома в тесноте автобуса — таковой оказалась реакция на вид той самой неоновой надписи «Welcome to Fabulous Las Vegas. Nevada». Нейл катил трясущийся кемпер к местечку, в котором гарантированно пообещал, что мы запросто «отыщем клад», «сорвем куш», «вскрикнем “бинго!”», «запасемся зелеными», «заморим червячка». Проезжали мы по залитым застывшими фейерверками улицам, — мимо Танцующих фонтанов; отеля «Беладжио», у стен которого возвышалась уменьшенная копия Эйфелевой башни; “венецианских” каналов с гондолами; go-go-dance-клубов; вдоль Фримонт-стрит, забитой хоть-глаз-выколи афишами и зданиями, отделанными всяческими золотыми, серебряными и бронзовыми красками, поющими буквами, искрящимися бриллиантами и триллионными цветами радуги, вне фокусировки человеческого глаза. Казино, отели, казино, концертные залы и игровые павильоны, казино… КАЗИНО! Припарковав кривовато кемпер возле размашистого зданьица, Нейл аж вскочил с водительского сиденья, приступив к рысканиям по закромам небольшого комода, вызволив оттуда из слабо запечатанного пакета для себя любимого далеко не свежий костюм с бабочкой и затертыми запонками, чем выдал свою явную нелюбовь к парадным вещицам, как там говорится, на-черный-день. Бренда же наскоро облачилась в так называемое вечернее платье, чуть прикрывающее колени, якобы для более-менее деловитого вида. Коди и Мейбл гонялись друг за другом по кемперу, сшибая всевозможные угла и задевая неустойчивые предметы обихода, пока миссис Клеменс наконец не поймала их и не переодела в симпатичные детские рубашечки и мятые брючки. Ну а мы, за неимением чего-то эдакого, лишь протерли ради приличия грязнущую обувку, подлатали свои распрекрасные наряды, стряхнув пылинки, пригладили запотелые шевелюры и умылись прохладной водой под еле-еле льющейся струей. Перед нами размещалось одно из известнейших казино «Circus Circus», с тем устрашающим клоуном над названием, держащим полосатый лоллипоп в перчаточных руках. Именно это казино мелькало в седьмой части бондианы семьдесят первого. Пока родители напропалую веселились, теряя мешки деньжат, злобно воркуя и потирая переносицу, подобно диснеевскому селезню-миллионеру, зарабатывая сильнейшую зависимость и оголяя скрежещущие надменные улыбки, снисходительно качая головами и устало отказываясь от очередной порции шампанского, дети в те самые моменты отчаяния мам и пап забавлялись цирковым представлением, коим их отвлекали специально обученные клоуны. Так и Клеменсы, ступив на порог «цирка», нацепив сногсшибательные улыбки и притворившись идеальной семейной парой, завели за ручонки Мейбл и Коди в комнатку с приторным запахом фальши, а сами отправились покорять вершины низов пресловутого картежного олимпа, заправляя круглолицые мордашки королей игорного бизнеса-обманки непахнущими долларовыми начинками с перекошенными физиономиями первых лиц на купюрах. И снова наша четверка выглядела чересчур комично на фоне всех этих жалких игорных наркоманов в навороченных пиджаках, жакетах и струящихся платьях, лакированных ботинках и шпильках, с лоснящимися от изобилия вонючего лака волосами и в тонне шпатлевки на лицах. Пялились на нас с нескрываемым отвращением, охая и закатывая глаза (жаль, что руки к груди не прикладывали). Крупье галантно пересчитывали фишки, хмурым взглядом окидывая посетителей-игроков, попавших на крючок; охранники, все такие акулы и пираньи в шик-блеск-смокингах, прикрывали свое достоинство и со стеклянными глазами-убийцами выжидали нарушителей круглосуточного банкета. Мистер Клеменс, перед тем как зачесать на макушку волосы и предаться забытью, отвел нас, неумех, в закуток со слот-машинами. Я с каким-то ужасом косился на все эти огромные квадратные и круглые столы блэк-джека, техасского холдема, рулетки, баккары, карибского и текилы-покера, за которыми восседали важные персоны, жадно набрасываясь на свои выигрыши-проигрыши. Удивительно, но, пристроившись у самого обычного слот-аппарата с таким механическим рычагом, тем, что «однорукий бандит», мы прожгли аппетитными взглядами светящиеся картинки на экране, разделенном на три барабана — вишня, золотые слитки, семерки, BAR и колокола. «Ну-с, — усмехнулся Джерард, а я уж было поперхнулся игристым вином, которое мне преподнес чувак с тошнотворными золотистыми прядками на голове. — Дайте-ка, я попробую, у меня рука счастливая». …и, трудно поверить, но ушли мы из цирка-казино с недурным призом в сто двадцать пять долларов за три семерки на барабанах, довольные, покатывающиеся со смеху, поскольку позади нас, где-то там за игрой в рулетку, прикусывал фаланги пальцев от полнейшего разгрома и разочарования мистер Клеменс, успокаиваемый своей раздосадованной Фридой, проиграв все чертовы фишки, что ставил на кон. А мы, отвесив друг дружке крепкие хлопки пятернями, гребаные счастливчики, шелестя скруджовым выигрышем, отловили такси и понеслись в окраинный мотель, чтобы переждать ночь прежде, чем отправиться в прохладный Орегон. «Я же говорил, у меня рука счастливая», — заговорщически потирал ладони по дороге Джерард, на что Дэмиен корчил гримасы и перечил, мол: «А кто на рычаг-то нажимал? Ха-ха, без моей помощи-то ничего не вышло бы!». Всю ночь напролет Джерард бормотал мне что-то, ласкающее слух, пока мы предавались искрящейся любви на пропахших порошком скрипящих простынях, накрываясь с головой одеялом, дабы не разбудить недалеко расположившихся друзей. «Ах, черт!», — не выдержав, застонал я, получив тугой толчок в саму глубь, за что, раскрасневшись, отхватил удар подушкой, стрелой летящей из другого конца комнаты. Джерард захихикал, мгновенно заткнув мой рот и продолжив резко двигаться, превознося меня к чертовым Небесам…