Корабли — кораблики

В лицее я чувствовал себя как рыба в воде. Так хорошо мне нигде не было, ну разве что с братом. А когда оказалось, что Сенька Сидоркин будет учиться со мной на одном курсе, так совсем праздник души наступил. Оказывается, Вовка — мой брат с Сенькой взяли Сидоркина-старшего в оборот и за неделю уломали отца братьев на учебу со мной вместе. Тем более Сенька, как и Лешка, заразились от меня любовью к морю, но Лешка был младше на целый год и его еле уговорили немного потерпеть, чтобы на следующий поступить туда же. Все-таки мой брат самый клевый на свете, что ни говори. Занятия начались с сентября, всех новоприбывших разбили на группы человек по восемь и прикрепили к каждой старшекурсника, как старшего брата, чтобы без дедовщины, и дисциплина была о-го-го! Да и поселили рядом. Правда, нашим «старпомам», так называли мы своих старших товарищей, выделялась отдельная комната, мы же, новички, жили по четыре человека и спали на двухъярусных кроватях практически как в кубриках на кораблях — круто. Наш «старпом» был Дима, Димочка, Митя. Я таких красивых людей и не видел раньше. Куда там цыгановатому Вадиму или моему смазливому братику. Волосы у Мити были огненные, не рыжие, как у моего дружка Сеньки, а именно красные. Я сначала подумал — красит, тем более на коже ни веснушечки, хотя обычно у рыжих их море. И кожа не белая, а смуглая, загорелая. А потом, когда в душевых после тренировки увидел, что нехилое его хозяйство обрамлено такого же цвета завитками, понял — натурально огненный пацан. Бля-я-я! И уставился ему прямо туда, тупо в член. — Что, нравится? — ухмыльнулся на мой дурной взгляд Дима. Я только ответно плечом повел и почапал в соседнюю кабинку. Ага, так я и сказал ему, что мне нравится, а что нет. Больно надо! Дима, кроме того что помогал нам освоиться и следил за нашей дисциплиной, отвечал практически за все перед нашим воспитателем: и за наши отметки, и за уборку в комнатах; за наш досуг в свободное время; даже в увольнение в город водил то в кино, то в театр или музеи. Заодно занимался дополнительно с нами боевыми искусствами. Он на них вообще повернут был. Такая практика старшекурсникам помогала учиться быть будущими офицерами, ведь они, как старшие по званию, должны уметь управлять подчиненными. Новая программа помощи младшим показала себя на ура и была принята как экспериментальная в нашем родном лицее. Среди восьми салаг я у Димочки оказался самым щуплым и мелким, кто бы сомневался. И он взялся за меня всерьез, особенно в дополнительных тренировках. Вот наивный, да после Жоры и Васи он мне божьим одуванчиком показался. Особенно глянет своими медовыми глазищами из-под красной челки, мурлыкнет что-то ласковое, ну котик-котиком, еще бы о ручку потерся. Да-а-а, глаза у Мити казались мне, наверное, самыми необычными, цвета насыщенного гречишного меда с золотинками внутри, но когда он превращался в злобного зверя, глаза как будто выгорали и становились желтыми — страшными, расплавлено-золотыми. Вот тебе и домашний котик. Пантера перед прыжком на свою добычу покажется добрым зверьком по сравнению с ним. Правда, видел такие глаза я у него всего пару раз в жизни. И то, взор был обращен не на меня, и слава богу. Но об этом расскажу чуть позже. Так вот, гонял он меня дольше всех и сильнее, боялся, видно, что отстану в физической подготовке. Валерка Голяков и Ванька Иванов, наши с Сенькой соседи по комнате, надо мной просто откровенно ржали, мол, влюбился в тебя «старпом», вот и оказывает повышенные знаки внимания как девушке. А я с такого внимания просто бесился и вел себя полным дураком, специально тащился в самом хвосте, особо не напрягаясь на тренировках. Короче, дурку валял на полную. — Санечка, ты же лучше можешь! — Митя пытался меня подбодрить снова и снова. Не понимая, почему у меня это ласковое обращение вызывает спазм челюстей и скрежетание зубов на весь спортзал. Знал бы он, что сейчас мне напоминал своим поведением чертова Вадима. При этом все остальные семеро моих однокурсников весело ржали в тапки, ибо я с первого дня сказал, что кто меня назовет как-нибудь по-другому, кроме как Алька или Александр, зубы вкатаю в глотку. Тут пожаловали на нашу тренировку соседнее звено с нашего потока со своим «старпомом» — чернявым вертлявым парнем Женей, корешем Мити. Старшие, обменявшись рукопожатиями, быстро решили поставить нас против друг друга в спарринги. Ну, у Евгения один подопечный отсутствовал в карантинке, отлеживался с ОРЗ, и посему, как самого мелкого, меня оставили без пары. Я подошел к Мите и вопросительно уставился на своего старшого. — О, твоя Белоснежка пожаловала, — хмыкнул на меня Женя, сидящий рядом с Димкой. — Чего тебе, мелкий? — А мне что делать? — Я гордо воззрился на Митю, отслеживая бой других пар, разбежавшихся по всему спортзалу. — Девочка, и как ты сюда поступила, по блату? — Женя состроил мне похабно глазки и пиханул Митю в бок. — Отдыхай, пока можешь. А то вдруг помнут чего-нибудь в процессе. — Прекрати, Евгений! — Митя поднялся и, кивнув мне в сторону, пробормотал: — Я с тобой поспаррингуюсь, пошли. — Ой, не могу, не зашиби его, Димка, а то потом родственники заедят! — Ты не бойся. — Митя ритуально поклонился перед рукопашкой мне и, нежно улыбнувшись, добавил: — Нападай. Как же меня достало все это, я Ваську с Жорой на ура укладывал после месячного их измывания над моим бренным телом. А они боевики после Афгана. А это кто? Митенька, душка-одуванчик! — Сам нападай, — огрызнулся я. — Только потом не плачь и к директору не бегай с жалобами. Димка хлопнул своими глазищами, как-то помрачнел даже, видно, не ожидал от меня такой грубости, но потом, усмехнувшись, решил сделать пробный удар. Вот смешной. Блок, подножка, и я уже сижу на нем сверху, сдавливая в смертельном захвате горло. Боже, какие у него все-таки глаза! Особенно когда он не ожидал такого. Встаю с его бедер, делаю ритуальный поклон, жду, когда он замрет снова передо мной в боевой стойке. Вторая серия ударов более серьезная, но вижу, он медлит, боясь мне сделать больно. Что ж, начнем свой урок — дрессировки старшекурсников. Серия блоков в ответ, снова подножка, правда другая, и вновь смертельный захват на шее. Его глаза еще шире, чем раньше. Да, от такого хиляка, как я, такого ожидать трудно. Вадим тоже не ожидал. — Ну что, будем дальше заниматься балетом или все-таки нормальный спарринг? — оскаливаюсь я ему в его медовые глаза. — Во бля-я-я, Белоснежка дает! — не унимается Женька, и я чувствую, что кроме нас в зале уже никто не бьется. Все с интересом уставились на нас, прекращая тренировочные бои. Я встаю с тушки «старпома» и снова приглашаю к битве. Что же будет на сей раз, дорогуша? Димка поднимается, потирая скулу, всего мой один оборонительный удар достиг цели и, злобно зыркнув в сторону своего веселящегося однокурсника, становится предо мной в стойку. Снова нападение. Теперь он бьет не жалея, как равному, правда после боевиков моего братика это так — жалкие потуги. Я ведь его еще ни разу серьезно не ударил, только оборона, так как знаю — шваркну, и на месяц койка в больничном крыле ему обеспечена. А мне его жалко. Ведь он был ко мне всегда очень добр. Поэтому аккуратно укладываю снова, прижимая к его горлу свое колено. — Запомни, я не Белоснежка. И больше не называй меня «Санечка» — это бесит. И еще, напоследок, я пока ни разу тебя по-настоящему не ударил. Я отпускаю Митеньку и выхожу злым из зала, по пути ударяю со всей злости в висящую грушу. Эффект просто класс, снаряд остался висеть чудом на соплях. При всей моей хрупкости телосложения кости у меня тяжелые, словно из свинца, так что удар нормальный. Лучше не попадаться, а вообще заебли все к чертовой матери! — Вот сученыш! — Женька подлетает к валяющемуся до сих пор Димке, протягивая руку. — Нет, ну надо же, какой волчонок выискался. — Прекрати. — Митя поднимается сам, игнорируя протянутую ладонь. — Если ты еще хоть раз назовешь его Белоснежкой, получишь от меня по полной. И это при двух младших звеньях, ну надо же, практически признание мне в любви. — Что, втюрился, что ли? — наглеет чернявый. — Да пошел ты, брехло! — Митька потирает шею и обращается к своим подчиненным: — На сегодня хватит, тренировка окончена. Я пышу гневом, вот ведь, не сдержался. А ведь приемы запретные, и применять я их обязался только при самообороне. Выебнулся, придурок, славы захотелось. И Митьку чуть не покалечил, а ведь шею мог свернуть запросто, вот дерьмо! Прекрасно осознавая, что он никогда не ответит на все мои удары всерьез. Падаю со всего размаха на кровать, хотя нельзя, до отбоя еще куча часов. А мне насрать с высокой колокольни! На душе кошки нагадили всем скопом. Через пять минут в нашу комнату залетают все остальные. Сенька прыгает мне на спину и верещит: — Алька, ты просто супер! Валерка кидает сумку на стол и подлетает следом: — Ты как ушел, Митя из-за тебя с Женькой посрался вдым! А ведь они друзья с детства. Ванька усмехнулся от дверей: — Точно втюрился он в тебя! Я же говорил, что Митька педик. Я спихиваю с себя Сидоркина на пол. Он, охнув, шлепается на попу. — Сам ты педик! Вы что, не поняли, придурки, я ведь его мог угробить. Влегкую! И, рыкнув на притихших пацанов, вылетаю из комнаты. Не везет мне сегодня, так не везет. На втором повороте врезаюсь в бледного Митю. Он тут же хватает меня цепко за руку и тащит в свою каморку со словами «Надо поговорить». И я иду за ним как послушная девица, ведомая за ручку. Хватит, набрыкался сегодня вдоволь. Заходим, он кивает мне на свою кровать, сам садится напротив на единственный стул и, задумчиво подперев голову, смотрит прямо в глаза. — Ну ты меня удивил сегодня. И зачем тогда цирк устраивал три месяца, прикидываясь слабачком? Я молчу, зыркая на его четко очерченные чуть пухловатые губы нежного кремового цвета, чуть ярче загорелой кожи, и вдруг вспоминаю, что соски у него такие же цветом, красивой идеальной формы, настоящие, мужские. Невольно облизываю свои губы и замечаю, как Митя следит за моим языком, как вспыхивают его щеки легким румянцем, как отводит с силой от меня глаза. — Извини, — мой голос хрипловат. Отчего я и сам не знаю, только точно не от возбуждения. Его я не чувствую, может небольшое волнение и только, да злость на себя. — Я обещал не применять эти приемы на друзьях. — Ты меня считаешь своим другом? — удивляется откровенно Митя, все еще не смотря в мою сторону. — Да. — Я пожимаю плечами. — Вы против? — Нет, но друзей не называют на «вы», — медовые глаза смотрят с вызовом, осуждающе. Я встаю, комнатка маленькая, просто кладовка с небольшим окном по сравнению с нашей, хоть и отдельная. Он поднимается тоже. Митя меня выше и намного, оно и понятно — он старше и учится на предпоследнем курсе. — Этого больше не повторится. — Я смотрю снизу-вверх в его глаза с вызовом, без страха и сожаления. И он отступает, давая мне дорогу. — А как же на «ты»? — спрашивает робко проходящего мимо себя салагу. — Я не против. Но твои однокурсники не поймут. — Я практически упираюсь ему носом в грудь и чувствую, как его колбасит от моей близости. Он нежно касается моих рук, притягивая к себе невзначай и зарываясь своим лицом в мою макушку, шепчет в короткие мои остриженные волосы: — Мне плевать. Мы, наверно, простояли так минут десять, я не шевелился, сдерживая свои натренированные рефлексы, слушая его оглушительный ритм сердца. Тем более, в отличие от Вадима, Митя мне нравился. Но, вот незадача, только как друг. Подержав так меня в своих руках и почувствовав мое напряжение, Димка отступил от меня, расцепляя с сожалением пальцы. — Прости... — голос охрипший, едва сдерживает новый порыв опять накинуться на меня. — Ничего... — выскользнув из комнаты, я аккуратно прикрыл за собой дверь. *** Зима брала свое. Нам выдали форменные теплые шинели со знаками отличия лицея, я вытянулся к своему удивлению на полголовы, если не больше, развернулся в плечах, и у меня поломался голос. Теперь я пел бархатным мурлыкающим голосом и, видя, как колбасит от моих песнопений Митю, понял, что ничего не потерял. Музыкальными изысками мы занимались в кают-компании. И меня практически все вечера просили петь и старшие курсы, и младшие. И я выводил рулады, утопая в медовых глазах напротив. Ха! У меня не только поменялся голос, но и между ногами стало намного больше. Старший брат на очередных выходных, отправившись со мной в баню, хмыкнул, оценивая мои изменившиеся гениталии. — Ну вот, совсем мужиком стал. А все боялся, что у тебя маленький. Я тоже хмыкнул, осмотрев свое прибавление в хозяйстве, окруженное теперь золотистыми завитками. «Совсем как у Мити», — вдруг невзначай подумалось мне. Правда, я свою мысль тут же отдернул и засунул подальше в жопу. Да, а еще я понял, что Вадим был все-таки прав, и мне нравятся парни. Осознание, что я голубой, с потолка не взялось. Но, анализируя свои мокрые сны, и ощущения от близости с другими пацанами не могло обмануть, уж перед собой я душой не кривил никогда. Увы, но я — гей. И этим все сказано. Но при всем при этом мозгами бог меня не обделил, и я прекрасно понимал, что, если соглашусь встречаться со своим «старпомом», то стану его девочкой-дырочкой. Ни о каком равноправии здесь речь не шла. Несмотря на то, что я тогда его отделал под орех, Митя был меня намного сильнее физически и больше. А быть чьим-то пассивом, даже человека, который мне импонирует, более того, которого я хочу практически каждую ночь трахнуть сам — увольте! Дыркой-сучкой ничьей не буду, это точно. В очередной раз, возвращаясь из кают-компании после ну очень удачного концерта, я почувствовал, как меня утягивают в темноту комнаты крепкие руки. Черт, Митя! Не делай этого со мной. Но возбужденное, гибкое, сильное тело уже придавило меня по-собственнически к своей койке, трясь об меня и теряя все крупицы своего разума. Митьку колбасило и трясло, его руки нежно ласкали мою грудь, бока, опускаясь все ниже и ниже. Он, конечно, чувствовал, как у меня набухает в штанах. Еще бы, у него самого стояло так, что хоть вешайся. Да только в моих мокрых снах, Митенька... Ебу тебя я, а не наоборот. Поэтому я сжимаю губы, не давая целовать себя в рот, поэтому я лежу под ним бревном, совершенно не отвечая на его ласки. А он очень нежен. Ласковый, засранец! Видно, все-таки у него что-то было, правда с девушками. Вспоминая ловкие действия над моим телом Вадима, я осознаю, что с парнями Митя профан. А я, пардон, не девица. И это бесит еще больше! Я лежал и тупо ждал, когда Митеньку отпустит возбуждение, должен же он понять, что что-то не так? И он понял не сразу, но почувствовал и отпустил... Я встал с его кровати, распаленный и злой как черт, а, выходя из его каморки, жахнул дверь так, что та слетела с петель под звук осыпающейся штукатурки. — Что же я делаю не так? — простонав Митя, сполз по стенке на пол. — Он ведь хотел! Я же чувствовал, что хотел. Так почему не ответил? Я полный придурок. Парень замер в углу, схватившись за свои огненные волосы. Да только сидеть долго нельзя, надо ставить дверь на место, иначе будут лишние ненужные вопросы от старших по званию. *** — У тебя от твоей Джульетты совсем крыша поехала. Услышал я голос Женьки в душевых после очередной тренировки. Мне казалось, что все уже ушли, и я моюсь один, но нет, принес черт старшекурсников. — Он не Джульетта. — А, точно, Белоснежка! — Прекрати. Женька старался как мог весь семестр в отместку за своего друга Димку навесить на меня какую-нибудь девчачью кликуху. Перебрал все: и Златовласка, и Белоснежка, и Дездемона. Мне кажется, всех героинь сказок, пьес и романов смог воплотить в моем образе его неугомонный характер. Еще бы Анной Карениной окрестил, придурок, и сунул меня под поезд! Но мои кулаки в паре с Митиными быстро прекращали жизнь очередной женской кликухи. И потом другие старшекурсники в шутку стали называть меня Митиным Волчонком. Конечно, до морского волка было как до Луны пешком, но с кличкой я смирился, тем более эпитет Митин как-то среди других потоков не прижился. Волчонок, так волчонок — хер со всеми вами. — Тебя Лерочка спрашивала, соскучилась, — насмешливо-игриво. — Да пошла она и подальше. — Димка, не дури! Голубые в армии — это бред сивой кобылы, тем паче на флоте. Если начальство узнает, вылетишь из лицея как миленький. — Сам голубой! — огрызаясь в ответ. — Что, сам стучать пойдешь? — Ну как же! Только у меня башку на это зеленоглазое существо как-то не клинит, и члены я сосать не жажду, когда столько пизденок вокруг. — Вот и трахай свои пизденки. — А Лерочка? — Могу подарить. И совершенно безвозмездно. — Придурок, она тебя любит. — А я люблю другого, и все, хватит об этом. Я слышал, как Митя, не выключая душа, шибанул дверкой кабинки и учапал в предбанник. Любит значит, что ж, посмотрим-посмотрим. Старпом...