Корабли — кораблики

Представили нам японцев сразу после зимних каникул. Четверо пацанов явно восточного происхождения, судя по их лицам, стояли перед построенными классами лицеистов и тупо смотрели вперед. Трое из них были конкретными мужиками; сразу видно, старшие курсы, а четвертый мне показался издалека девушкой. Я еще подумал, а девица тут причем?! Таким тонким и беззащитным он казался по сравнению с другими. А еще прическа была странной, челка, что падала на глаза, ежик волос, торчащих в стороны, и длинные две тонкие прядки, сзади забранные в хвост. Его звали Сейджи, Митю приставили к нему главным, и таким образом этот тонкий японец попал на зависть всему первому курсу в наше звено. В первый же вечер в кают-компании мы подружились. Вблизи он оказался еще более похож на красивую фарфоровую статуэтку девчонки, одни только миндалевидные глаза чего стоили, и кто сказал, что у японцев они узкие? У Сейджи очи были огромными, черными, вернее черно-синими, как переспевший чернослив, просто обалденными. Меня, как всегда, попросили спеть, ну я и пел, утопая теперь уже в двух парах не сводящих с меня глаз, как всегда медовых и теперь присоединившихся к ним сливовых. Уходя, Сейджи подошел ко мне и поблагодарил за песни; он хорошо говорил по-русски, поэтому и выиграл конкурс сюда наравне со старшими курсами. Папа оказался у него послом, причем работающим как раз с Россией. Посему в их семье наш язык оказался на втором месте. Митя смерил нас ревнивым взглядом и дал еще на общение полчаса, потом отбой. Сейджи подошел ко мне вплотную и заглянул в глаза, рост у нас был один в один, только мой новый друг был более узкий в плечах и тонкий. Впервые в жизни почувствовал себя громилой, даже понравилось. Проболтали мы больше получаса, причем обо всем на свете. Я рассказывал про Францию и Париж, а еще про своего любимого брата. Сейджи про Японию и мегаполис Токио, про свою семью, нравы в которой были очень серьезными и крутыми, на старинный манер. Оказывается, он происходит родом от какой-то очень далекой побочной ветви, состоящей в дальнем-предальнем родстве с самим императором Японии. Практически принц, и у него даже есть невеста, с которой он обручен чуть ли не с пеленок. А еще есть старший брат, как и у меня, да только с ним Сейджи был в очень натянутых отношениях. Митя разогнал нас через час, ворча про устав, нарушения правил и отбой. Через неделю мы были не разлей вода. У меня и друзей-то раньше не было окромя Сидоркина, да и то он был больше приятелем, а не другом, а тут такой подарок. Сейджи хоть и был хрупкой комплекции, но дрался отлично. А на наши с ним совместные спарринги приходила смотреть половина лицея. Митя ревновал издалека, но не вмешиваясь особо в наши отношения и бурно развивающуюся дружбу. — Что, Митенька, твой волчонок променял тебя на узкоглазого ино-С-С-С-ранца, — лыбился Женя. Еще бы, приятно, когда ни себе, ни людям. — Он просто его друг, — Митя пытался убить Евгения своим взглядом. — Ну да, для Сашки может и друг, но не для Сейджи. Ты что, не видишь, как он его взглядом пожирает? — Подавится, — хмурел Митя, отлавливая голодный взгляд японца в мою сторону. Но Сейджи не подавился, более того, после следующей тренировки он скользнул в мою кабинку душа и, закрыв аккуратно за собой дверь, прижался к моей мокрой спине. — Аля? — я, вздрогнув, повернулся в его объятьях и утонул в темно-синих глазах. Его член уже стоял, и он, не скрывая этого, тянулся ко мне за поцелуем. — А как же невеста? — изумился я на поведение друга. — Я люблю тебя, а не ее, — фыркнул мой восточный принц. — Но семья. Они же не позволят тебе быть со мной? — прижимая к себе дрожащее от возбуждения тело и сам уже возбуждаясь от близости этого красивого парня. — Плевать, пока я с тобой, здесь и сейчас. И потом, я раньше о сексе вообще и не задумывался, пока твои глаза не увидел. Мне, честно, все были по боку: и девушки, и парни. Он коснулся нежно моих губ, прося разрешения на поцелуй и, почувствовав, как я приоткрываю рот, проник вовнутрь, лаская своим языком. Это был мой первый настоящий поцелуй, настолько желанный и прекрасный, что я застонал невольно в ответ. Он немного отстранился и, смотря на меня горящими очами, прошептал: — Я хочу быть твоим, Аля. Ты мне позволишь? И прежде, чем я что-то выдавил из себя, пытаясь успокоить дыхание, мой японец встал на колени передо мной и приник жадным ртом к моему стоящему члену. Когда он погрузил мою пульсирующую головку к себе в рот и стал нежно посасывать, я сошел с ума. Я прикусил до крови свою руку, чтобы не орать от счастья на весь лицей, правую же вплел в его мокрые волосы, пытаясь поймать наш общий ритм. Сейджи, чувствуя, что я на грани, стал поддрачивать себя рукой сам, чтобы слить со мной вместе. Так мы и кончили, я ему в рот, толкнувшись в самую глубь, а он себе в руку, захлебываясь моим семенем. После оргазма я сполз к нему в объятья, и мы с ним, наверно, еще с полчаса просидели, целуясь под теплыми водами душа. А когда вышли, то столкнулись с желтыми глазами Мити, он остался в душевых один, выгнав всех остальных, как только понял, чем мы занимаемся с Сейджи. *** Моему любовнику выделили как старпому отдельную комнату, по иронии судьбы соседнюю с Митиной. И в эту же ночь мой Димочка насладился нашими стонами всласть. Сейджи был девственником, я тоже. Посему наша прелюдия растянулась на несколько часов. Пока мы исследовали свои тела, не торопясь, делая поочередно друг другу минет. Но Сейджи хотел большего, посему через пару дней, уйдя вдвоем на чердак и закрывшись там, мы приступили к нашим грандиозным планам. Детский крем, куча салфеток и два возбужденных в предвкушении молодых парня. Что еще надо для хорошего траха? — Возьми меня, — прогибаясь в моих объятьях, шепчет мой любимый. И я, помня инструкцию, неизвестно где найденную предприимчивым японцем, смазываю обильно кремом «Машенька» свои пальцы, растираю жирную смазку и, разведя его поджарые ягодицы в сторону, проникаю вовнутрь. Боже, как там жарко и восхитительно, его задница сжимается вокруг моего пальца. Стенки как бархат, я хочу туда забраться весь, без остатка. — Как ты? — мой голос хрипит, сбивается от возбуждения. — Нормально, давай второй. Ох-х-х! Я исполняю его приказ-просьбу, выцеловывая бисеринки пота с лица и слезинки с прекрасных глаз. На чердаке холодно, посему мы полностью не раздеваемся, только расстегнули рубашки, потираясь сосками друг о друга и приспустили штаны. Я добавляю третий и, толкаясь вперед, задеваю что-то у него внутри. Его стон разносится по всему чердаку, а он, прижимаясь еще сильнее ко мне, просит: — Трахни, а то я сойду с ума. Сейджи разворачивается ко мне оголенной задницей. Стоя на коленях, опирается на кирпичную стену, прогибаясь сильнее в талии, и сам разводит для меня ноги. А я как во сне раздвигаю его молочные полушария и вижу розовое приоткрытое колечко, так манящее меня. Его подрагивающий вход — ворота в рай или ад?! Мне все равно, ведь я этого хочу не меньше. Я приставляю головку своего ноющего члена, предварительно выдавив лихо на него пол тюбика «Машеньки», и плавным рывком вхожу как можно глубже. Его крик пугает местных голубей, а я, замирая внутри него, тихо схожу с ума от переполняющих меня чувств нежности и любви. А потом, чувствуя, когда его стенки кишечника раскрываются под моим напором, толкаюсь до конца, похабно хлопая яйцами о его промежность. Он весь мокрый в моих объятьях от боли, но тянется к губам, шепча слова любви по-японски, половину которых я просто не понимаю. Я целую в ответ нежно, но властно. Он теперь только мой, мой Сейджи, а потом пробую плавно двигаться внутри. Сначала я чувствую его напряжение от спазмов боли, но с пятым толчком я слышу уже стон блаженства в его устах, я сильнее прогибаю его в талии. Заставляя оттопырить распахнутый по-блядски зад и, чуть отстраняясь, наслаждаюсь видом. Мой член с хлюпами погружается в его естество, а покрасневшее его колечко тесно сжимает меня у самого корня. Боже, как же он прекрасен, извивающийся и стенающий передо мной. Он кончает только от толчков внутри, его ноги слабеют, и мой принц прижимается сильно к холодной стене, но я держу его, не давая упасть, и продолжаю трахать размерено и с силой. Пока он через некоторое время не кончает второй раз, сливая снова со стоном, прикусывая до крови свои поалевшие губы, и я разделяю это блаженство вместе с ним. — Ками-сама, — шепчет он осевшим голосом, пока я оттираю его от своей и его спермы. — Я и не думал, что так можно... — Я тоже, — ответно шепчу я, прижимая свою любовь к себе, поправляя и его и свою форму. Когда мы выпали с чердака, то снова наткнулись на Митю, сидящего на корточках на ступенях, ведущих на крышу. В последнее время он играет роль нашей личной охраны, когда мы уединяемся вдвоем. Его глаза уже не горят тем золотым медом, как раньше. Они тусклые и больные, он смотрит на меня, как побитая собака, но все равно таскается за нами по пятам, как последний мазохист. Но я ничего не могу с этим поделать, так как мое сердце полно любви к другому, к моему маленькому японскому принцу. *** После отбоя я встаю с кровати и, мастерски сооружая вместо себя «куклу», ухожу к своей Джульетте, перед побудкой возвращаюсь обратно в свою кровать. И так изо дня в день. Когда я высыпаюсь? Одному богу известно. Но я безумно счастлив как никогда. Мои друзья-соседи молчат как рыбы, откровенно завидуя моей любви, и прикрывают меня перед всеми преподами. У меня такое чувство, что весь лицей заговорчески скрывает нашу с Сейджи любовь. — Наверное, с парнем проще, — выдает задумчиво вечером Иван в потолок. — Я вот свою Светку за три месяца только и развел что на поцелуи. Да яйцам от этого не легче. — Было бы проще, я бы был с Митей, а не с Сейджи, — отзываюсь я со своей лежанки на втором ярусе. — Наш старпом совсем плох, — вклинивается Валера, а Сидоркин поворачивается ко мне и выдает. — Митька твоего хахаля побил. Сам видел! — Это какого? — я раскрываю удивленно глаза. — Как какого? На красной тачке! — Так ему и надо, придурку, — бурчу в ответ, а на сердце приятно, значит все-таки еще обо мне думает старпом. — И чего вы с Митькой не поделили? — спрашивает озабоченный Валерка. — Что-что... Мой зад! — и видя, как от таких подробностей вытягиваются лица друзей, добавил: — Шучу. С Митькой не было никакого равноправия, а я в этом вопросе весьма щепетильный. — Можно подумать, у вас Сейджи равноправие? — Можно... — закрывая глаза и ожидая отбоя. Неделю назад я сам захотел, чтобы мой любимый взял меня. И долго его уговаривал, пока тот не согласился. Мы снова ушли на чердак, ибо, как я понял, в первый раз больно, а на чердаке хоть закричись — никто не услышит. Как это, вы спросите, подставить кому-то свою жопу? Больно, чертовски больно, особенно в первый раз. И еще я понял, что Сейджи по-настоящему любит меня, коль сам согласился на роль пассива или по ихнему уке в нашей паре. Он был ласков как никогда, нежен и заботлив. Несколько раз, пытаясь прервать мою пытку, но я останавливал каждый раз его за руку, прося продолжения. Я должен был знать, на что идет мой любимый ради меня. Я что-то говорил про всунутые пальцы в зад? Член вводить было еще больнее, но я все вытерпел, обливаясь потом и трясясь под телом любимого, чем и был в конце вознагражден, когда его головка фаллоса задела мою простату. Испытав впервые жизни этот сплав боли и острого возбуждения, я понял, почему так стонет подо мной Сейджи. Я даже не заметил, как боль отступила и осталось только острое возбуждение и дикая эйфория от соития. Я сам стал подмахивать ему, как последняя шлюха, стеная и прося добавки. И он мне ее дал. Уж поверьте, в полной мере. А потом, приходя после оргазма, я гладил своего любимого по длинным волосам и шептал: — Люблю. Но я, наверное, не мазохист-камикадзе, — и, смотря в смеющиеся миндалевидные глаза, добавил: — Это было потрясно. Но в активе я себя чувствую намного лучше и увереннее. — Еще бы, ты по природе семе, — хмыкнул мой японец. — И не вини себя, я сейчас практически не чувствую боли, когда ты проникаешь в меня, даря мне наслаждение. Я — уке, милый, это я понял сразу, как только увидел тебя. На том мы и порешили, правда, выступить в роли семе я еще раз попросил Сейджи недели через две. И, правда, поразился тому, что острой боли как в первый раз больше не испытывал. Он только хохотнул на мою просьбу, вытрахивая меня до донышка. — Не доверяешь, любимый? — Нет... Ох-х-х! Просто... Ах-х-х! Беспокоюсь, — выгибаясь навстречу его плавным толчкам во мне. *** В весенние каникулы я решил познакомить Сейджи с Вовкой. Посему мой брат забирал нас домой втроем. Меня, мою любовь и Сидоркина. Вовка понял сразу, кто для меня Сейджи, только увидя, как тот бережно берет меня за руку, прижимается нежно к моему боку. А Сенечка, раскрасневшись, отводит от нас затравленный взгляд. Володька долго с задумчивостью смотрел в глаза моему японцу, пока шофер Серега не надавил на газ. До дома доехали молча, завезли соседа, сдав родителям, и покатили к себе в особняк. Нет, брат просто человечище с большой буквы. Пока мы ездили, нам уже баню приготовили и стол накрыли в предбаннике. И после того, как Вовка засунул отогреваться застывшего с мороза японца в парилку, у нас состоялся разговор. — Я вижу, ты все-таки по мальчикам, — хмыком опрокидывая рюмку водки в себя. — Вот Вадька, шельма, не ошибся, сукин сын! Видно сказалась твоя французская кровь, братик. — Что, теперь откажешься от меня? — спросил я, смотря в суровое лицо Владимира. — С каких щей, брательник? — тот удивленно приподнял брови. — Ну, я же гей. — И что? Ты мне только скажи, у вас как, серьезно, по любви? Или так, потрахушки? Я вздыхаю, тяжко. — Ох, братик, очень серьезно... — практически замогильным голосом. — Так радоваться надо, дурень! — Вовкины глаза искрятся так, как будто это у него любовь-морковь, а не у меня. — Он уезжает, Вовка! Через три месяца закончится контракт, и он должен быть в Японии в кругу своей семьи и в объятьях невесты. — А чо, здесь никак нельзя остаться? — Брат удивленно взирает на меня, вроде какие проблемы, ёлы-палы! — Политика. И потом, он из знатной семьи, и у них серьезные традиции, — вздыхаю я тяжко. — А сам-то он что хочет? — Что-что, быть со мной. — Значит любит? — Очень, да толку-то. — Ладно, не грузись, чего-нибудь придумаем. Не из таких передряг вылезали. Ты это, обязательно все о нем запиши. Адрес, фамилию, год рождения, телефоны. Жизнь долгая, все может измениться. — Хорошо, — тупо и плоско. — И запомни, мне наплевать — ебешь сам или свою жопу кому подставляешь. Ты мой брат. Так что я сделаю все, лишь бы ты был счастлив. — Спасибо, Вовка, а про адрес... Ты что, первую свою любовь так потерял? Поэтому до сих пор и не женился? — Вот ведь башковитый, все-то ты понимаешь. Да по дури своей потерял, поругались, даже подрались. А теперь до сих пор жалею. — Вовка, и потом, я жопу не подставляю. Я актив. Понял? — с вызовом. — Да я в тебе и не сомневался, все ж таки родная кровь, хоть и наполовину, — и, видя выпадающего из парилки моего раскрасневшегося парня. — Алька, ай-да, веником отходишь. Не Вадима же звать, этого сукиного кота! Я к нему попой повернуться не решусь, точно. Я усаживаю практически невменяемого от пара Сейджи на лавку и, напоив его квасом, отправляюсь в парилку к брату. Все-таки у меня классный брат. Самый родной, самый любимый. *** Полдня валяемся на кровати в обнимку после бани, распаренные и разомлевшие, а потом трахаемся до потери пульса. А когда спускаемся вниз, видим, как Вовка натягивает нервно куртку, собираясь куда-то в вечерний поход. — Ты это куда на ночь глядя? — Я усаживаюсь в глубокое кресло у камина, утягивая на колени свою черноокую любовь. — Мальчики, ваши стоны просто прекрасны, и если вы не хотите меня лицезреть третьим в ваших кувырканиях, то не спрашивайте. Думаю, отправлюсь в свой любимый салон, сниму девок двух, нет, лучше трех, и утрахаю их до утра. Да, ребятки, ваши вопли почище Виагры, — рассматривая с интересом алеющие уши и скулы японца, так как по большей мере крики были как раз Сейджи, а не мои. — Ладно, я утром буду, и, походу, ваше влияние плохо сказалась на моих слугах. Боюсь, у меня и слуги с вашей легкой подачи лихо поменяют ориентацию, — махнув на прощание рукой и удаляясь сопровождаемый ухмыляющимся в нашу сторону Серегой. Утром нас Вовка застал все там же, около камина. Мой принц уснул на мне, оседлав мои бедра сверху и положив на плечо доверчиво голову, уткнувшись в ключицу носом. Мне же не спалось, и, прижав Сейджи за оголенный торс к себе, я, перебирая его мягкие непослушные пряди, смотрел на догорающие угли дров. Вовка сытым котом потянулся перед живым жаром и, подняв упавший плед, накрыл моего мальчика, а потом, наклонившись, поцеловал меня в лоб, а Сейджи в висок, огладив его черные гладкие волосы. — Вижу, совсем мужиком стал, — он сел в соседнее кресло, смотря, как японец сжался клубком на моих коленях во сне. — Ты и раньше мне это говорил, — прошептал я тихо, чтобы не разбудить своего любимого. — Мужиком быть — не членом махать. Ты о нем заботишься и любишь, теперь вижу, что именно ты в паре актив. — Ну, спасибо за комплимент. Нагулялся? — А то, надеюсь, до вечера не встанет под ваши буйные охи, ахи и вздохи. — Сейджи там очень чувствительный, хоть и потомственный самурай. — Тебе бы туда такое хозяйство загнали, тоже бы орал как резанный. — Я пробовал... Больно только попервости, а потом даже приятно. — Не агитируй! Надеюсь, пробовал с ним? — Да. — М-м-м, у него меньше твоего. Вот и приятно. — Не ерничай, — я ухмыльнулся, пытаясь поднять любимого на руки. — А вот это тебе рано, — Вовка выхватил мою любовь и, прижав к себе, пробормотал: — Он, конечно, легкий, не то, что ты, бугай. Но пока тебе такие тяжести таскать не надо, тем более по лесенкам. — Я не девица, и потом, я его как угодно верчу в постели. — В постели одно. На лестнице другое. Мал еще! Так, быстро оба под одеяло в кровать и баиньки. Чувствую, сегодня днем Вадим точно прикатит. — А этот хрыч зачем здесь? — следуя за поднимающимся братом. — Это благодаря тебе. Теперь мой компаньон ошивается у меня все праздники и выходные в надежде узреть твой божественный зад, — укладывая Сейджи аккуратно в мою постель. — А у тебя отменный вкус. Он у тебя нежный и красивый, как девушка. — Ты бы видел, как он палкой да катаной машет. Никогда бы в жизни после этого девицей не назвал. — Верю на слово. Японцы — народ серьезный. Ладно, спите, наверняка всю ночь протрахались. — Занимались любовью. — Я и говорю — трахались, — уже из-за закрытой двери. *** Вадим приехал в три дня. Он с удивлением зыркнул на шушукающихся мальчишек–слуг Вовки и прошел к хозяину дома. Володя восседал у камина и попивал чай с пряниками. — Какие-то у тебя сегодня парни странные? — заметил компаньон братика, прислушиваясь к еще более странным звукам, лившимся с потолка. — Ориентацию решили сменить, — фыркнул Вовка. — Чай будешь? И, получив в ответ задумчивый кивок согласия, протянул чашку чая, налитого из горячего самовара. Сверху раздалось мелодичное «Ах!», а потом забористый скрип кровати. Вадим, поперхнувшись обжигающим напитком, уставился на невозмутимого Вовку. — Это кто? — Не отвлекайся, друг, пей чай и рассказывай, зачем пожаловал, — у Вовки в глазах, кажется, скакали все местные черти. — А то ты не знаешь? Санечку повидать, — осторожно прислушиваясь к чьим-то поступательным движениям под скрип мебели и откровенным стонам. — А, ну тогда жди. Скоро закончат, — Володя невозмутимо вгрызся в очередной пряник. — Держи, шоколадные. — Я не понял, там у тебя кто? — недоуменно вертя в тонких пальцах протянутый пряник. — Алька. — Что? — Что слышал. Потерпи, немного осталось. Они уже как два часа кувыркаются, скоро мой брательник спустится, вот и повидаетесь. Да, и ты был совершенно прав, Алька — гей. С чем тебя и поздравляю, — дуя на кипяток в своей чашке. — Он там с этим рыжим? — Вадим сжал кулаки, бледнея. — Неужели тебе приятно, что твоего брата ебет совершенно незнакомый человек? Он что, лучше меня? — Какой рыжий? — удивленно поднятые брови над шоколадом глаз. — Как будто не знаешь. Из лицея — красные волосы, желтые глаза. — А-а-а, это Димочка. И чем тебе он не угодил? — складывая руки перед подбородком и хитро улыбаясь. — А то ты не знаешь? Верхний клык выбил, сука! — показывая вставной зуб другу. — Честно, не знал. Митя — Алькин старпом. — Глазки мне не заговаривай. Ебаль он твоего Сашки! — Ну, ты это зря так. — Что зря? Будто я не видел, как он Санечку глазами раздевал. — Вадик, уймись, у вас с Алькой ничего не выйдет, он, как и ты, актив, — наливая очередную кружку чая и вслушиваясь в предоргазменные крики сверху. — Только не говори... Что этот рыжий ему жопу подставляет. — Хм-м-м... — Ввек не поверю. — Не верь, — кивком головы показывая в сторону спускающейся пары. Я, спускаясь вниз, вел за руку своего порозовевшего после хорошего секса любимого. Сейджи плавился от моей нежности, сжимая ладонь и не отставая ни на шаг. Вадим, выпучив на моего мальчика глаза, пробормотал: — А это кто? — А, здравствуйте, Вадим, как ваши дела? — улыбнулся я извечному своему поклоннику и, усевшись в кресло с другой стороны брата, посадил между своих разведенных ног Сейджи. Так, чтобы наши губы находились на одном уровне. К повышенному вниманию мой японец отнесся стоически, беря чашку из рук Вовки и ритуально кланяясь. — Спасибо, Володя-сама, — Володя он выговаривал ближе к Володья, с небольшим мягким акцентом и придыханием. — Знакомься, Вадим, это мальчик моего братика — Сейджи, — хмыкнул Вовка на окончательно выпавшего из реальности компаньона. Я, прижимая своего парня к себе, чувствовал его тепло, запах. Этого хватало с лихвой, чтобы снова возбудиться и почувствовать шевеление в своих штанах. Отстранившись от пряников и чая, я забрал в свои руки левую ладонь Сейджи и стал выцеловывать, прикусывая осторожно нежную, белую кожу. — Э-э-э, так дело не пойдет, молодежь, — Вовка забрал властно к себе на колени моего любимого и всучил ему тарелку с горячим жаркое. — Парня своего пожалей, совсем укатал мальчишку, неугомонный. Я только фыркнул, возвращаясь к чаю. — И оставь пряники и колбасу в покое. Поешь нормально мяса и каши, — вот ведь, я уже девственность потерял во всех местах, а для брата так и остался «Саша кушай кашу!». — Слышишь, и мяса. А то свалишься в середине процесса, и мне придется довыполнять твой любовный долг, брательник, — притягивая ближе к себе моего парня. Сейджи сначала было неудобно, но, видя, что я спокойно воспринимаю действия старшего брата, японец расслабился и откинулся спиной на прокачанный Вовкин торс. Пришлось давиться мясом с подливкой, зажевывая все гречкой и не отрывая голодного взгляда от любимого в братовых руках. Сейджи ел аккуратно, тщательно прожевывая и благодаря каждый раз Вовку за протянутый хлеб, подставленный чай и так далее. Вадим, находясь в глубоком ауте, наблюдал нашу семейную идиллию, совершенно забыв про свой остывший чай. Я же, быстро проглотив свою порцию, еле дождался, когда Вовка накормит моего любимого и разрешит выцарапать из своих крепких рук. — Мы наверх, и просьба не беспокоить, — утаскивая за собой посоловевшего после еды Сейджи. — Сильно его не загибай, а то заворот кишок будет, — посоветовал Вовка, ухмыляясь в мою спину. А мне было плевать сейчас на всех, кроме Сейджи. И видел я только его подернутые пеленой страсти миндалевидные глаза. Через минут пятнадцать я прижал наверху к себе любимое тело и, подмяв под себя, продолжил наслаждаться своим мальчиком, даря ему любовь и ласку. — Боже! — прошептал Вадим, пытаясь заткнуть уши. — Как ты это терпишь? — Да, мальчишки действуют лучше всякого афродизиака, я сегодня ночью троих девок укатал до потери пульса в местном салоне после того, как слушал весь день их любовную музыку, — Вовка был сама невозмутимость. — А сегодня утром застал зажимающихся друг с другом слуг. А ведь оба девок раньше имели. Так что, Вадька, заразна эта ваша голубая любовь. — Это ты мне говоришь? — Вадим взвыл от бессилия. — Слушай, в том салоне мальчики есть? — Не спрашивал, ты же знаешь, мне без надобности. — Поехали сейчас, еще десять минут их песнопений я не выдержу. Яйца лопнут! — кидая так и не откушанный ни разу шоколадный пряник на стол. *** Утром я проснулся в постели один, быстро натянув на себя домашние спортивные штаны, спустился вниз и застал своих двух любимых людей за серьезной беседой. Вовка сидел в кресле, а Сейджи стоял к нему боком, смотря на заснеженное окно. Несмотря на раннюю весну и оттепель, несколько дней шел пушистый снег, завалив на радость детишкам все окрестности. Рука моего любимого покоилась на плече брата, а тот гладил ее, видно успокаивая. О чем они говорили, я узнал только летом, но их разговор с глазу на глаз приведу здесь и сейчас. — Не спится? — Вовка подкинул дров в камин и, выгнувшись в кресле, осматривал спускающегося к нему японца. — Да, простите, Володь-я-сама. — Сейджи подошел к окну и уставился на заснеженную панораму. — Красиво... — Такое у нас бывает весной редко, похоже на сказку, верно? И потом, давай без «Сама» — просто Володя! — Хорошо... — с тяжелым вздохом в ответ. — Ты хочешь со мной поговорить об Альке? — Вы самый хороший старший брат, которого я встречал, и все понимаете. Спасибо, что приняли меня как родного в свою семью. Жаль, у меня с моим братом так не выходит, — Сейджи внимательно глянул в глаза Вовки. — И как ты будешь жить, когда вернешься в Японию? Без Альки? — А я не смогу без него жить... — вздохнул японец, отворачиваясь к окну. — Разве... Что влачить жалкое существование. — Он без тебя тоже, — буркнул брат. — Я попробую связаться с японским посольством. Вдруг что-нибудь удастся сделать. — Спасибо, но это сложно. Сейчас между нашими странами отношения неоднозначны. Одно знаю точно, когда приеду домой, верну кольцо невесте, расторгну помолвку. — Пойдешь против семьи? — Да. Я не смогу после Альки с женщиной, если вы меня понимаете. — Понимаю. — А потом, как получится... — Ясно. Помолчали минут десять, а затем Сейджи коснулся Вовкиного плеча и прошептал: — Аля не я. Ему будет сложнее, Володь-я, он очень ранимый человек. Дайте мне слово, что поможете своему брату с Мить-ей. Вовкино лицо вытянулось от таких слов: — Но как же ты? Разве не любишь? — Поэтому и прошу, Мить-я очень хороший человек, и он любит Алю. Не знаю, что между ними вышло, как это по вашему — боком, но и Але он до сих пор небезразличен. — А как же... — Я буду счастлив, зная, что мой любимый не одинок. И потом, честно, Володь-я, Мить-я мне тоже очень нравится, да только он видит лишь твоего брата. Мою любовь. Вовка только головой покачал, а что тут скажешь... Чужая душа потемки, а восточная вообще беспробудная ночь. Вовка нежно погладил холодные тонкие пальцы Сейджи и согласно кивнул, слыша, как я спускаюсь по лестнице к ним. — Так, братцы-кролики! — оживился Вовка, отпуская руку Сейджи. — Хватит ебаться! Идите погуляйте. Алька, покажи своему парню достопримечательности. В Петергоф съездите, что ли. А то он кроме твоей постели и русской бани ничего и не видел. — Были мы там и не раз, старпом как выходные так и таскает по всем музеям, — буркнул я, вспоминая не к месту Митю. — Он у вас молодец. И все равно, марш на улицу, и чтобы раньше трех часов я вас не видел. Мы, ворча, потащились одеваться. Вовка ждал внизу, держа мой старый красный пуховик, из Франции еще привезенный. — Сейджи, скидывай свою холодную куртку и надевай это. Все равно моему балбесу он узок в плечах. А тебе в самый раз, — натягивая покрасневшему от внимания парню мой пуховик. — И с собой заберешь, весна нынче холодная. А ты чего, Алька, раньше не сказал про своего любимого? Тоже мне, мужик называешься! — и выпнул нас пинками из дома. На улице и впрямь было классно, мы сходили в гости к Сидоркиным. Леха косился сначала на моего японца, а потом ничего, привык, даже не краснел, когда я властно прижимал его к себе за талию, видно Сенька просветил заранее все нюансы в наших отношениях. Разбившись по парам, строили снежную крепость. Потом рыжики отбивались, а мы с любимым нападали на их оборону, беря эту чертову крепость в клещи! Короче, заявились мы к Вовке поздно вечером — мокрые, возбужденные и счастливые. Вовка как заботливая мамаша взял нас сразу в оборот, выгнав обжимающихся слуг из бани, затопил сам, а потом, раздев обоих, выпарил за милу душу, охаживая веником. Ну, мне не в первой, а вот японец мой орал как резаный, поминая весь пантеон японских богов. В эту ночь Вовка остался дома, ибо спали мы с Сейджи как убитые на радость братцу. А вообще, это были самые счастливые мои каникулы с двумя горячо любимыми людьми. *** Месяцы вместе пролетели незаметно... Последний день мы с Сейджи провели на крыше, Митька снова как верный пес перекрыл туда доступ всем желающим под предлогом ремонтных работ. Правда, периодически слышимые оттуда охи и вздохи говорили о странном характере оных. Небо было синим, солнце грело как летом. Сейджи, обняв меня и поцеловав, попросил: — Давай здесь займемся любовью. И когда я буду в Японии, то, смотря на синеву небосвода, буду вспоминать тебя, нас и эту крышу. Я молча разложил его под собой, чувствуя, как мой парень приподнимает чуть бедра, чтобы мне легче было освободить его от ненужной одежды, а потом как можно шире разводит ноги, прогибаясь в талии и открываясь для меня полностью. Когда я толкнулся вовнутрь него, то понял, что глаза у него синие, темно-синие и глубокие, как два колодца. Так я и не знаю, то ли небо отражалось в них, то ли они такими и были, а я раньше просто не рассмотрел. А позже мы лежали в послеоргазменной дрёме, греясь в лучах золотого солнца. — Аля, дай Мить-е шанс, — вдруг выдал Сейджи. — Позволь себя любить. — Что? — я тупо посмотрел в синие глаза напротив. — Он хороший и очень мне нравится, я бы даже с ним попробовал. Но он видит только тебя. — То, что было между мной и им, к тебе не относится. И потом, я тебя люблю, а не Митю! — вспыхнул я до корней волос. — Дурачок, — японец покрутился в моих объятьях. — Ты к нему до сих пор неравнодушен. И потом, мое самое заветное желание, оказаться в объятьях вас обоих. И, поцеловав меня, прошептал: — Мне пора, не провожай, не надо, будет только больнее. Поправив униформу, Сейджи в последний раз припал к моим губам и, с сожалением отодвигаясь, добавил: — Ты мое небо. Моя любовь. И покинул крышу. Когда я спускался за ним следом, то увидел разговаривающего Сейджи с Митей. Единственное, что я смог разобрать из их разговора, это мягкое «спасибо», произнесенное с особым японским акцентом. Через полчаса Сейджи и еще трех японских парней увезли в тонированной машине. Я снова стоял на крыше и наблюдал, как мой любимый садится в джип. И видел, как он запрокинул голову, махнув на прощание рукой. Так кончилась моя жизнь, в один момент. И я, стоя в синеве неба, смотрел на отъезжающий кортеж, ибо там уезжала моя любовь, мое дыхание, мое счастье...