Потеряемся вместе

— Мне жаль, что они сделали это с тобой, — прошептал ему мужчина, глядя на тряпку в его руках и склянку с резким запахом алкоголя, но Кенме показалось, что он отводил взгляд от стыда. — Осторожнее — сейчас пощиплет… Слышать предупреждение о том, что дезинфекция «пощиплет» после получения стольких ран клинками было настолько забавным, что побуждало истерически расхохотаться. Но он сжал зубы, когда только было притихшая боль снова запылала с новой силой от обжигающего ощущения. Он впился ногтями в ладонь, контролируя собственное дыхание, мысленно считая. Главное было оставаться спокойным. Хотелось бы ему самому почистить свои раны — присутствие человека так близко к его шее было более чем неприятным, но он сомневался, что этот парень развяжет его веревки. Кенма сжал и разжал пальцы, медленно прекращая их чувствовать. — Мне жаль, — повторил Сокол. — Но я уверен, с тобой все будет в порядке. Она не станет… она лишь хочет… Сокол замолчал, прикусив губу. Кенма заметил, что они у него были сухими и потрескавшимися, так что не удивился, увидев на них кровавые следы. — Она лишь хочет использовать меня в качестве наживки, чтобы заманить моих друзей на верную смерть? — сухо предположил он. Сокол не ответил. Вместо этого он осторожно помог Кенме расправить руки, чтобы он мог достать до его ладоней, несмотря на то, что те были связаны. Он изо всех сил старался игнорировать боль — и контролировать ярость, которую чувствовал. Времени обращать внимания на подобные вещи у него не было. Кенме нужен был план. И Сокол был его лучшим шансом. — Почему ты следуешь приказам такого человека? Сокол напрягся. — Ты извинился передо мной, ты обработал мои раны — но ты все же позволил ей натворить все это. Кенма понимал, что он играл с огнем, но выбора у него особого не было. Процесс очищения ран продлится недолго, и ему необходимо было обработать Сокола, сделать это прямо сейчас, пока он был один. — Разве это, по-твоему, не лицемерие? Сокол замер, прекратив обрабатывать его рану. Может, это все-таки была очень, очень плохая идея со стороны Кенмы. — …я больше не могу до нее достучаться. Не знаю, что произошло. Она спасла мне жизнь. Она хранила меня в безопасности, всех нас… а я приглядывал за ней. Но теперь… я не могу, она не слушает… Он все еще не вернулся к обработке раны Кенмы, но тут до него внезапно дошло. Кенма был благодарен, успев уже было испугаться, что тот оставит его с открытым, неочищенным порезом. А вот у Яку, наверное, начался бы экзистенциальный кризис, увидь он, как вообще обрабатывали его раны. Яку… — Поверить не могу, что я все это тебе рассказываю… — пробормотал Сокол самому себе. Кенма вернулся с небес на землю. Сейчас он должен был сосредоточиться на способе побега. — Она к тебе не прислушивается? А ты все равно ей помогаешь? Разве в ее акте мести есть хоть какой-нибудь смысл? Неужели ты хочешь следовать за человеком, который планирует сжечь все дотла? Мой дом, дом моих друзей… Его голос надломился, и, закрыв глаза, он все еще видел взмывающее к небу пламя, и это ранило его похуже любого пореза. В ремонте крыши лазарета больше не было необходимости. Годы работы, что они вложили в строительство их дома… напрасны, напрасны, обесценены за одну ночь. Он даже не мог сказать, все ли его друзья были живы — они забрали его сразу, как только на поле битвы разразился хаос после атаки. — Мы лишь хотели мирной жизни. Никто из нас даже не видел ваших людей, пока вы не напали, намереваясь убить нас. Ты действительно можешь жить с этим, зная, в чем принимаешь участие? Кенма боялся, что удача у него закончилась, а сам он зашел слишком далеко, но павшее духом выражение лица Сокола, когда он начал бинтовать его руку, дало ему надежду. Может… может, все-таки сработало? Но когда Сокол снова открыл рот, он всего-то снова извинился. Кенма отклонился головой на кору, и, глядя на ночное небо, мерцавшее между листьями, он задумался, сможет ли он перекусить веревки, если будет работать над этим всю ночь — или как ему еще можно было выбраться отсюда. — Она хочет… пытать тебя ради информации, — прошептал Сокол, отпустив его руку. Кенма закрыл глаза. — Ты меня приободрил. — Я ей не позволю. Голос Сокола вернул какое-то самообладание впервые за этот вечер, какую-то силу. Сердце Кенмы ударилось о грудную клетку чуть сильнее, наполняясь надеждой. — Ты прав. Я не могу жить с этим. Я даже не знаю, как теперь смотреть брату в глаза… — он замолк и покачал головой. — Не беспокойся. Я тебя как-нибудь отсюда вытащу. Просто пока не уверен, как. Ну вот. Вот с этим Кенма мог сработаться. — Знаешь, меня ведь не просто так называют разумом. («Или мы просто используем это в качестве диверсии», — сухо бормочет Кенма, когда звучат взрывы, делая его собственный план бесполезным).