Потеряемся вместе

Глава, в которой семья для всех значит нечто разное.

* * *

Яку поморщился, глядя на трещины под ногами. Любой другой не обратил бы на этот хруст внимания — но он гордился своим острым слухом, а еще больше — тем фактом, что мог передвигаться по лесам неуслышанным. Но вот эти незнакомые места меняли положение дел. По сравнению с тем, как беззаботно Яку ходил в районе их лагеря, это был… позор. Не говоря уже о том, что без Суги он и не знал, где найти все необходимое, чтобы пополнить свои запасы. Встречать зиму без необходимых лекарственных припасов… Честное слово, с таким же успехом Яку мог попытаться сделать это босым. Он ведь был целителем, а у него не было средств, чтобы позаботиться о своих людях… Разумеется, слава богам, они могли воспользоваться запасами Карасуно, но не все было так просто. Полагаться в этом на кого-то, одалживать лекарства — это было уже другое дело. А с тем количеством увечий, которые они перенесли, им приходилось расставлять приоритеты. Выбирать тех, кто во внимании нуждался больше других, и как-то выкручиваться, помогая остальным. Слишком уж сильно это напоминало Яку о тех временах, когда они только-только основали лагерь. Неуверенность, царившая тогда повсюду, казалась ему лишь плохим воспоминанием. Очевидно, он ошибался. По крайней мере, сбор трав помог ему немного отвлечься. Внезапная смена обстановки на лагерь, где людей было вдвое больше обычного, была процессом шумным и суетливым, поэтому ненавязчивая лесная тишина успокаивала его головную боль, как масло лаванды. (Вот только масла лаванды у него больше не было. Зато, благодаря запасам Суги, Лев последнее время только лавандой и пах). — Давай немного прервемся. Я покажу тебе мое любимое место для сборов. Вырванный из своих мыслей голосом Суги, Яку кивнул, все еще неуверенный, нормально ли зазвучал бы его голос. Проследовав за ним через запутанные корни, ныряя под низко висящие ветви, он понял, почему Суге там нравилось — они вышли в крошечное, уединенное местечко с пятнышками теней и света, танцующими по почве и отражающимися в медленном, ленивом ручье. Мягкое капанье воды прибавляло атмосфере умиротворенности, и у Яку сложилось впечатление, будто он оказался в доме какого-то создания из сказки. Суга скромно, несколько гордо улыбнулся ему, разулся и опустил ноги в воду, мягко вздыхая и присаживаясь на траву. Секунду поколебавшись, Яку повторил его действия, присоединяясь к своему другу и моргая от теплого солнечного света. Сколько же времени у них оставалось до того, как холод схватит их в свои ледяные тиски?.. Холодная вода, в которую погрузились его стопы, стала благословением в столь теплый денек. Но надолго они тут не задержатся, и разум Яку никак не переставал напоминать ему об этом, напоминать каждую секунду, а иногда еще и во снах. Зима, приготовления. Возведение нового лагеря. То, что займет у них мгновение, день, неделю, месяц — список все крутился и крутился у него в голове. Иногда Яку казалось, словно у него в мозгах шумнее, чем во всем лагере. Чуть наклонившись вперед и заметив собственное тронутое рябью отражение на поверхности воды, он не удержался и вернулся к нему взглядом, чтобы перепроверить. Неужели все было так плохо? Мышцы лица действительно болели, когда бы он ими ни пользовался (а к сожалению, люди делали это постоянно), но он и не думал, что на нем было столько синяков? Яку попытался сглотнуть ком в горле, уставившись на свои ладони. На них были следы драки. Раны и царапины с того случая, когда он врезал кулаком незнакомцу в лицо, слепо нанося удары направо и налево, пока кровь стучала у него в ушах, а паника охватила его с головой и заглушила все клятвы никогда не причинять никому боль, не прибегать к насилию. Как… как он мог… натворить нечто подобное?.. Пускай он и давал Льву под зад время от времени, но это было нечто другое — то, что он сотворил во время битвы, было совершенно другим. Как он мог так легко нарушить собственную клятву? Его руки пахли травами, которые он собрал, чтобы помочь людям. Излечить их. Утихомирить боль. Подлатать раны. Каким же он был лицемером?.. Что теперь подумает о нем Суга?.. Следы драки были разбросаны по всему телу Яку, видны всем и вся. Мягкое прикосновение к плечу вернуло его к реальности, к идеальному местечку и красивому, умиротворенному пейзажу. Взгляд Суги был мягок и полон беспокойства. — Яку… ты в порядке? В порядке? Ему хотелось рассмеяться, позволить горечи сорваться с его языка в воздух, но вместо этого он погрузил ладони в воду, словно она могла очистить их от воспоминаний того, что он натворил. Или попросту охладить жгучую боль. Он следил за своими пальцами, находящимися под водой, не смея глядеть в глаза Суги, когда заговорил с ним. — …ты когда-нибудь… нарушал… свою клятву?.. От одного только вопроса Яку повесил голову от стыда. Разумеется, нет. Как он вообще мог предположить, что кто-то вроде Суги потеряет контроль над собой, как сам Яку?.. Единственное, на что он мог надеяться, так это на то, что его друг-целитель не будет презирать его за это. Потерять его уважение было бы больно. Но он сомневался, что это могло сломать их дружбу — Суга не был таким человеком. Сделав дрожащий выдох, Суга вытащил ноги из воды и поставил их на землю; грязь тут же прилипла к его влажной коже. — …я сделал нечто ужасное. На этих словах Яку дернулся и в шоке уставился на Сугу. Его друг спрятал глаза во внутренней стороне локтя, держа руку на коленях так, чтобы лица не было видно, но напряжение в его плечах выдавало то, как тяжело ему было говорить об этом. — Уверен, все было не так плохо, — эта фраза первой сорвалась с губ Яку, пускай он и знал, что это были наиглупейшие слова, которые он только мог сказать в такой ситуации — и ему очень хотелось взять их обратно. — Вообще-то, даже хуже. Суга хотел создать впечатление, словно он улыбался, но голос у него был слишком сдавленный. Эта его отчаянная попытка держаться заставила Яку еще сильнее захотеть убедить его в том, каким замечательным он был человеком, и что бы он ни натворил, это точно не могло быть нечто настолько жуткое… — Я намеренно воспользовался своими знаниями. Я отравил кое-кого, Яку. Отравил умышленно и с решительными намерениями. Откровение лишило его дара речи — и в то же время, Яку все равно не сумел бы подобрать нужных слов. Хуже всего было то, что он испытал невероятное облегчение — потому что слова Суги в какой-то мере приободрили его. Если уж такой человек, как Суга, смог совершить нечто подобное и все равно остаться… самим собой. Значит, и у Яку было еще не все потеряно, не так ли?.. Какое-то время они оба сидели молча — Суга так и не показывал лица, а Яку морщился в лучах солнца, глядя куда-то далеко наверх, туда, где ничего не было так неправильно, как в их мире. Он искал место в облаках — место, где можно отдохнуть и почувствовать себя в безопасности. У него ушло достаточно раздумий, чтобы нарушить тишину. — …чувство вины никогда не покидает тебя, верно? — Никогда. Такое не искупишь. Повернуть назад и что-то исправить тоже нельзя… Остается лишь двигаться вперед и помогать как можно большему количеству людей, правильно? — …да. Они снова умолкли, погрузившись в свои мысли, но все-таки не будучи… одинокими. — …Суга? Почему… зачем ты сделал это? Если не хочешь, можешь не говорить. — Тот, кого я… отравил. Он чуть не убил Даичи. Я увидел всю ту кровь вокруг его головы и понял, что если сейчас же не окажу ему помощь, я его потеряю. А тот, кто напал на нас… он должен был убить его. Мои родители никогда не любили «его влияние». Яку охватило внезапное желание разинуть рот. — Твои родители пытались?! — Убить его. Вернуть меня обратно. Поэтому мы, в конце концов, и сбежали в лес. Ах, надо же. Давно я… не говорил об этом. Суга, наконец, поднял голову, проводя тыльной стороной ладони по глазам. — Пожалуй, нам стоит выдвигаться назад. — Да, согласен. Но… спасибо, что рассказал мне. Такой ответ застал Сугу врасплох. Мельком глянув на Яку, он заметил, что тот смотрел на него все так же — пускай теперь он и знал всю правду. Пускай даже Суга перестал лгать ему. (Он не то чтобы лгал, но и правды никогда не рассказывал). И, возможно, тот факт, что Суга понимал его, сможет помочь и Яку. Он понимал мучительное осознание того, на что ты способен, когда пытаешься защитить дорогих тебе людей. — Эта зима будет жестокой, но мы ее переживем, — снова сказал он Яку, когда они почти уже дошли до лагеря. Там они не смогут обсуждать подобные вещи столь открыто, вновь погрузившись в работу. — И у меня такое предчувствие, словно случится что-то хорошее. — У тебя предчувствие? — переспросил Яку, приподняв бровь. — У меня предчувствие! — Тогда, полагаю, мне стоит доверять тво… ох, черт побери. Голос Яку внезапно сменил тон со слегка развеселенного на ощетинившегося со злобы, и перемена была столь внезапной, что застала Сугу врасплох. — Что такое? Яку указал на дерево над ними. — Угадай с трех раз, какой придурок может ломать ветки своим тупым высоким лбом. Я ведь говорил ему оставаться в лагере. Или, по крайней мере, научиться не оставлять следы буквально повсюду. Яку покачал головой, кожа его лица внезапно чуть порозовела, в глазах зажегся слабый огонек, а темп ходьбы ускорился, пока он направлялся ко входу и ворчал о том, как отпинает Льва за это. Суга последовал за ним, мягко улыбаясь. Приятно было видеть, как нечто настолько, казалось бы, незначительное, приносило такие перемены. Яку первым ворвался в лазарет, уже с тысячей слов наготове, чтобы отругать Льва, но так резко застыл на месте, что Суга чуть не врезался в него. Подглядев через его плечо, он широко улыбнулся. Тсукишима свернулся рядом с Ямагучи, уткнувшись носом в его плечо, мягко посапывая с наполовину открытым ртом. Суге казалось, что уснул он как-то быстро, но не успел он это обдумать, как он заметил кое-что еще. Ямагучи приподнял дрожащую руку и неловко приложил палец к губам, прося их вести себя тихо. Когда до Яку все дошло, он отошел в сторону, чтобы Суга мог рвануться вперед и упасть на колени перед Ямагучи, беря его ладонь в свою и улыбаясь, одновременно пытаясь не прослезиться — что было безуспешно. Он очнулся. Очнулся достаточно, чтобы попросить их не тревожить сон Тсукишимы. Он вел себя прямо как нормальный, здоровый Ямагучи, и Суге хотелось обнять его и больше никогда не отпускать. Он откинул волосы со лба, все еще улыбаясь ему. — Знаешь, ты ведь такой сильный? Я горжусь тобой, Ямагучи. Крошечная, едва заметная улыбка, которую он получил в ответ, заставила сердце Суги запеть. Ему не терпелось рассказать остальным, увидеть ту же радость и облегчение, которые испытывал он, на их лицах. Напрочь проигнорировав травы, которые надо было рассортировать и высушить, он как можно тише беседовал с Ямагучи, не забывая про спящего Тсукишиму. Ямагучи попил немного воды и подтвердил, что, в общем и в целом, чувствовал себя хуже некуда. Но он был с ними. Он был рядом, и Суге пришлось попросту поверить, что он будет в порядке. Как и Тсукишима. Как и все они. Снова глянув на расслабленно лежащего, совершенно умиротворенного Тсукишиму, очень подозрительный Суга вытащил из Ямагучи признание того, что это он подменил кружку Тсукишимы на свою собственную — вот только он не мог понять, случайно ли Ямагучи это сделал или же заметил, как сильно Тсукишима нуждался во сне (особенно учитывая то, что он, судя по всему, даже разницы во вкусе не почувствовал). Но пока он не хотел мучить его подобными расспросами, так что попросту заварил ему еще один чай и заставил сделать несколько глотков, чтобы Ямагучи тоже заснул. Сделать перевязку они смогут и позже, когда они с Тсукишимой снова проснутся. У Суги словно камень с души свалился, когда он, наконец, принялся за сортировку. Так как Яку орал на Льва и разволновавшегося Хинату на другом конце лагеря, Суга попросил помощи у Кагеямы. Его ученик уже действительно набил на это руку. Суга не чувствовал себя настолько гордым с тех давних пор, как у него была привилегия каждый день учить Хинату и Ячи чему-то новенькому. Сидя и осознавая то, что Ямагучи очнулся, Суга почувствовал прилив новой энергии. Ему словно хотелось напеть какую-то мелодию, и, возможно, то, как он сдерживал себя, выглядело несколько пугающе, но он все равно радовался, когда Кагеяма время от времени пытался улыбнуться ему в ответ. Совсем хмуриться его ученик не переставал, однако к этому моменту Суга научился намного лучше распознавать в этом искреннее старание и желание учиться, замечая, как загорались огоньки в глазах Кагеямы каждый раз, когда он хвалил его. От этого Суге хотелось немножко его побаловать. А еще — немножко его подразнить. — Значит… вы с Хинатой последнее время весьма неплохо ладите, не так ли? Кагеяма тут же замер, как вкопанный, и раздавил ягоду пальцами, даже не заметив этого. Нервно глядя на свою ладонь, он попытался тихо уронить остатки несчастной ягоды в траву и вытереть руку как можно более незаметно. (Скажем так, у него как бы не совсем получилось). — С-с чего вы так решили? Кагеяма отчаянно пытался придать своему голосу как можно более спокойный тон, однако он так откровенно выдавал себя этим, что это было просто очаровательно. — Ну, он постоянно оглядывается на тебя. — Правда? — глаза Кагеямы успели распахнуться прежде, чем брови его снова нахмурились — причем складывалось ощущение, что он пытался не сконцентрироваться на своем задании, а придать своему лицу какое-то убийственное выражение. Но вот то, как покраснели его щеки, испортило все старания. — Правда. Да и ты сам не без греха. К тому же, оно и неудивительно, учитывая, что вы буквально каждую свободную минуту проводите вместе. И Суга никогда не видел, чтобы Ворона так сильно ревновала Хинату к кому-то. Он испытывал наслаждение, наблюдая за расцветающим чувством после всех разрушений, свидетелями которых они стали за последние дни. А еще ему было приятно для разнообразия увидеть кого-то жутко смущенным и покрасневшим, а не пытающимся сдержать слезы. — П-пожалуйста! — Кагеяма внезапно поклонился. — Вы можете объяснить мне, что значит, если… — он замолчал, словно мгновенно пройдя через какой-то жизненный кризис, а потом все-таки выдавил из себя остальные слова, словно они были осколками стекла, готовыми покромсать его язык, — если… если кто-то д-дает тебе… Последовала очередная длинная пауза, и Суга уже догадывался, что будет дальше, но терпеливо выжидал, пока Кагеяма набирался храбрости, чтобы продолжить. Сердце Суги наполнилось гордостью и радостью от одной только мысли, что он говорит с ним о чем-то подобном. — Перо. …перо? Так, ладно, в своих ожиданиях Суга ошибся. — Хината дал тебе перо?.. Кагеяма сжал губы, а потом вперился в него слишком уж напряженным взглядом. Возможно, ему было проще говорить об этом на каком-нибудь… коде. — Ты спросил его, что это значит? Или, может, он сам сказал тебе что-нибудь? — Э-э, он… сказал… что это было… на удачу?.. Суге хотелось спрятать лицо в ладонях. Он должен был догадаться, что до этих двоих доходить все будет очень долго. — Что ж, если хочешь, ты можешь просто взять и подарить ему… перо в следующий раз. Уверен, ему понравится. Кагеяма ведь должен был понять, что Суга использовал перо как метафору, верно? Но то, как он быстро и сосредоточенно глянул на Ворону, заставило Сугу испугаться за бедную птицу. — Так или иначе, как мне вообще сохранить это перо? Погодите-ка, сохранить? Так значит, Кагеяма все-таки говорил о настоящем пере? Неужели Суга чего-то недопонял?.. Странно, ему казалось, что все было логично. — Ну, если ты хочешь сохранить перо… отдай его мне, идет? А я сделаю тебе ожерелье… Не успел он договорить, как Кагеяма засунул руку в карман и вытащил довольно-таки потрепанное воронье перо, укладывая его в ладонь Суги, словно оно было хрустальным. Как же он заботился о простом пере, а?.. — Прошу вас, позаботьтесь о нем! — Со мной оно в безопасности, — у Суги все еще оставалась парочка-другая бусин, и ему очень хотелось сделать хорошее ожерелье — такое, которое Кагеяме понравилось бы носить. Но найдется ли у него для этого время?.. Хотя все тут носили перья, и это был явный знак того, что Кагеяма теперь был одним из них. Знак, который действительно что-то для него значил. Уж для чего-чего, а для этого Суга время найдет. — Суга! Кагеяма! Давайте я вам помогу? Ячи аккуратно уселась рядом с ними, пытаясь сильно не шевелить рукой. Ее улыбка все еще была несколько более напряженной, чем обычно, но румянец вернулся к ее щекам. В конце концов, с ней все будет в порядке, а о большем Суга и просить не мог. — О чем вы тут, ребята, разговаривали? Целебные штучки? — Что-то вроде того, — поддакнул Суга, пытаясь спасти Кагеяму от разрыва сердца в процессе придумывания ответа. Разница с человеком, который ожидал, что Даичи заставит его делать грязную работу, и хотел уйти как можно скорее, и человеком, который сидел среди трав, пытаясь разобраться со своими отношениями, не давая никому об этом знать… это согревало душу Суги. — Кстати говоря, Ячи — хочешь помочь мне попозже сделать ожерелье для Кагеямы? Ячи и так стала бы его первым кандидатом — она была невероятно творческой и умелой. Но вот с одной рукой управиться с таким заданием было бы непросто. А он сам, таким образом, сможет провести с ней какое-то время. Последнее время везде стояла такая суета, и Суге хотелось знать, как она поживала — и что прятала под солнечными улыбками, которые не отпускала с лица для всех остальных. После его предложения у нее в глазах загорелись огоньки. — Конечно! Звучит замечательно! — ее взгляд упал на перо, которое все еще держал Суга, потом прошелся по Кагеяме и Суга буквально увидел, что она все знала. — Это перо, которое дал тебе Хината, так ведь? Как это мило. Кагеяма выдал что-то, неподдающееся расшифровке, и Ячи рассмеялась, пододвигаясь к нему и опираясь щекой на левый кулак, чтобы усмехнуться, глядя на своего друга. — Хочешь поведать мне кое-что о тебе и моем брате, Кагеяма? — Я-я… что… — пискнул Кагеяма, и Суга попытался скрыть смех за кашлем. Ячи тоже пыталась остаться серьезной, но все равно улыбнулась. — Не беспокойся, все у вас сложится! А мы пока сделаем для этого пера самое красивое ожерелье, что ты когда-либо видел, я обещаю! Возможно, Суге следовало вмешаться, потому что Кагеяма, судя по всему, был готов в обморок грохнуться, понятия не имея, как разрулить ситуацию. Видимо, Ячи тоже это осознала. — Спокойно, спокойно! — потрепала она его по плечу. — В общем… так, вы тут своей медициной сами займетесь или мне все-таки помочь?

* * *

Будучи неспособной заснуть вот уже на протяжении получаса, Мерле больше не могла лежать в темноте рядом с Мичимией и прислушиваться к ее дыханию. Даже самые расслабляющие, успокаивающие звуки в мире капали тебе на нервы, когда ты была достаточно отчаявшейся или уставшей. Дальше так продолжаться не могло. Сначала она думала о Саеко, Мичимие, Соколе и лагере, в котором они себя обнаружили. Но вот что было любопытно насчет разума, который был способен изобретать, подолгу размышлять, запоминать и придумывать истории — по ночам это было сущее проклятие. Сознание связывало тени в силуэты ее темного прошлого и окрашивало будущее в еще более мрачные тона. Мерле хотелось разбудить Мичимию. Попросить ее поговорить с ней, отвлечь ее от всего, но она уже так долго полагалась на нее. Поэтому вместо этого она аккуратно встала и на ощупь вышла из укрытия, надеясь очистить разум на свежем воздухе. Тьма была ее врагом. Ночь с небом, полным звезд, была ее утешением. Царившая вокруг тишина ярко контрастировала с шумихой суетного дня. Все остальные спали, и Мерле оказалась наедине с самой собой. От одной только мысли об этом ей стало полегче дышать. В этом лагере люди везде были чем-то заняты. За ними повсюду следовали настороженные взгляды, а Мерле знала сотни историй, которые могли напугать любого. И, если уж на то пошло, то люди, сказаний о которых она не слышала, заставляли ее переживать еще больше, потому что в их случае она понятия не имела, чего от них ожидать. Обоих здешних лидеров преследовали жутко гнусные слухи, и единственным человеком, которому она доверяла помимо Сокола и Робин, была Саеко. Саеко. Доносчица. Ее героиня снова ожила, слушала ее, рассказывала ей истории — взгляд ее был таким острым, каким Мерле всегда его и представляла, но намного более… намного более нежным. Мерле и не знала, чем заслужила такую благодать. Ее все еще ставило в тупик то, что Мичимия всегда была рядом, безо всяких сомнений готовая ее защищать. Но Саеко… Саеко поражала ее еще сильнее. Рассеянно прогуливаясь по округе, Мерле слишком поздно осознала, что возле лагерного костра сидела одинокая фигура, глядящая на последние тлеющие угольки. Запах следовал за Мерле по пятам все утро, потому что сегодня они сушили мясо — и пускай их кормили вдоволь, аромат пищи всегда заставлял ее чувствовать необходимость украсть что-то; на всякий случай, если следующий обед уже не состоится. Вздрогнув, она осознала, что это был лидер — Цепной Пес, с его ужасающей аурой и шрамами на лице, которые все еще заставляли что-то сжиматься от напряжения внутри Мерле, когда она попросту видела их. Люди обычно не переживали столь серьезные раны. Ей хотелось развернуться и украдкой вернуться в укрытие, но тут позади появился еще один человек, и в панике она могла лишь заставить себя сжаться и спрятаться в тенях. — Я знал, что найду тебя здесь, — сказал новоприбывший, и Мерле заметила, как лидер дернулся, выдыхая в следующую секунду и шепча: «Суга» — с усталостью и облегчением одновременно. Мерле показалось, что нечто подобное случалось довольно часто. — Иди спать. Ничего серьезного, мне просто нужно немного времени. — В постели без тебя слишком пусто, — ответил Суга, словно это была самая естественная вещь на планете, и Мерле почувствовала, как что-то у нее в груди забилось — в той самой клетке вокруг ее сердца. Она задумалась, каково это было — говорить кому-то нечто подобное. Суга присел рядом с лидером, приобнимая его одной рукой. Мерле ожидала, что тот оттолкнет его, но вместо этого человек с самой жуткой аурой, что когда-либо встречалась Мерле, казалось, заколебался, а потом прижался к Суге, словно ища защиты. Она ощутила внезапный укол вины, осознавая, что эта сцена не была предназначена для ее глаз, хотя Мерле и любила знать вещи, наблюдать за отношениями и развитием историй — ей не хотелось больше смотреть на это. Она чувствовала себя как-то странно — чувствовала что-то странное, чего ощущать не хотела. Но почему-то она словно прилипла к земле. Мерле даже с места двинуться не могла. — Дело в детях? — Только не говори мне, что ты не испытываешь чувства вины, — ответил лидер тихим, хриплым голосом. После всех тех раз, когда Мерле видела его — с голосом острым, как сталь, как заточенное оружие, которое приказывало либо подчиниться, либо страдать от последствий непослушания, подобный контраст ошеломлял ее. — Разумеется, испытываю, но… годовщина попросту померкла во всем произошедшем. — А ведь так не должно быть. Это важно. Важно для нас, тем более — для них. Они потеряли всю свою семью, всю деревню тем днем. И что получили взамен? Зиму, когда мы все чуть не замерзли до смерти, и кучку отбросов общества, которые пытались выжить в лесу и позаботиться о них. Уберечь их, — он поверхностно рассмеялся. — Видишь, как здорово я уберег Ячи. Я ведь обещал, что больше с ней ничего плохого не случится, я держал этот крошечный комочек в своих руках и обещал ей… я не должен был брать ее с собой в ту битву… то, как она кричала, Суга, я… это было… Его голос словно готов был сломаться от напряжения, и Суга прижался к нему покрепче. — Я знаю, Даичи, я знаю… — Я не смог уберечь ее. Я не смог уберечь Хинату. Я никого не могу уберечь, я просто хренов идиот… Мерле как можно крепче обхватила себя руками, глядя на то, как Суга обнял Даичи, гладя его по спине и волосам и шепча слова, которые Мерле расслышала лишь урывками: «не говори так», «великолепный лидер», «люблю тебя». — Нет, нет, я не… я ужасный отец. Я даже и не отец вовсе. Я просто уебок, который нашел детей посреди резни и решил, что взять их с собой будет лучше, чем оставить там, но… — Но… ведь это все неправда! Они оба вздрогнули, когда голос зазвенел посреди ночи. Мерле узнала гипс и светлые волосы, когда девочка вошла в блеклый свет и присела рядом с двумя мужчинами, располагаясь так, чтобы она могла смотреть Даичи в лицо, держа его за руки. — Пожалуйста, не говори так! Без тебя я была бы мертва! Как и Хината! Мы обязаны вам с Сугой своими жизнями. Может, может мы и потеряли своих родителей — но благодаря вам, нам даровали новую семью. И, и т-ты был мне лучшим отцом… чем мой собственный. И я очень сильно тебя люблю. Ее голос буквально захлебывался в эмоциях, и после мягкого толчка от Суги, Даичи обнял ее таким образом, словно он вынужден был сдерживаться, чтобы случайно не поранить ее руку — а на самом деле хотел обнять ее так крепко, как только мог. Мерле спрятала лицо в ладонях, не в состоянии больше наблюдать за этим. Она была лишь наблюдателем из теней, и никогда в жизни она не ощущала себя столь одинокой. Как могли существовать люди, которым была дарована вторая семья, когда жизнь не дала ей ни одной? Что она сделала, чтобы заслужить такую жизнь?.. — Это так! Вы и наши родители тоже! — раздался четвертый голос того громкого мальчика с яркими глазами, который нервно улыбался им несколько часов назад. — И мы любим вас, и мы многим вам обязаны, и, разумеется, годовщина не столь важна, как жизни людей, которые находятся здесь сейчас! И мы тоже здесь, верно? И пока мы помним нашу потерянную семью… пока мы ценим нашу другую семью, то неважно, когда мы это делаем! Слова было почти не слышны, и когда Мерле подглядела сквозь пальцы, она увидела всех их, обнявшихся, перешептывающихся и тихо смеющихся. Сдавленные звуки. Эмоции, которые объединяли их, связь крепче кровной. Семья. Ей и смотреть туда не нужно было, чтобы знать, что глаза у них были на мокром месте. Или же она просто думала об остальных так же, как о себе. Зажмурившись, она попыталась загнать слезы назад, но они упрямо бежали по ее щекам, и внезапно ей уже не хотелось стирать их с лица. Ей хотелось, чтобы они навсегда остались на ее коже — напоминаем того, чего у нее в жизни не было. Свернувшись в тенях и наблюдая за столь личной сценой, она словно и не существовала вовсе. Разве у нее было такое право?.. Мерле хотелось вернуться, уйти, но у нее не было сил. Поэтому она подождала, пока Ячи затушила свечи. Она выждала, пока они обменялись историями и поблагодарили друг друга за все дрожащими голосами, сидя так близко. Должно быть, там было тепло. Очень, очень тепло. А Мерле чувствовала лишь холод. В конце концов, Суга уговорил всех идти спать. Ячи дразнила того Хинату по поводу того, к кому он возвращался. Даичи сказал всем перестать ссориться и взъерошил их волосы, словно они все еще были детьми, а Суга обнял их напоследок, прежде чем он взялся за руку Даичи и исчез с ним во тьме. После нескольких минут тишины Мерле, наконец, выползла из своего укрытия, тащась по лагерю, словно лунатик. Вернувшись в лазарет, она хотела свернуться рядом с Мичимией и поспать. Вместо этого она споткнулась, и острая боль в запястье, которая никак не повлияла бы на нее в любой обычный день, заставила ее разрыдаться. Она попыталась приглушить себя, собраться, но Мичимия уже проснулась и села, спрашивая тысячу вопросов и притягивая ее к себе, в теплое объятие. Утешение лишь заставило Мерле плакать еще сильнее. Мичимия убрала мокрые волосы с ее лица и позволила ей уткнуться в ее плечо, выводя маленькие круги у нее спине кончиками пальцев. — У меня нет семьи, — наконец, выдавила Мерле; и это было единственное объяснение, на которое она была способна. — У тебя есть я, — не сомневаясь, ответила Мичимия, словно это была простая истина. Мерле засмеялась, и звук перерос в странный, напряженный всхлип, но она все равно с трепетом заулыбалась уголками губ. Как она могла чувствовать себя столь одинокой, когда у нее была Мичимия?.. — Я ведь все равно тебе как старшая сестренка, так ведь? Самая крутая старшая сестренка! Я уберегу тебя и буду дразнить по поводу и без, как и всегда. — Спасибо тебе, — всхлипнула Мерле, все еще прижимаясь к ней. Мичимия мягко заставила ее отстраниться, чтобы они могли посмотреть друг на друга и обменяться мягкими улыбками, а потом щелкнула ее по носу. — Глупышка. Само собой. А теперь нам нужно поспать. Саеко хочет, чтобы с завтрашнего дня мы начали всем помогать.

* * *

Когда Тсукишима проснулся, он чувствовал себя более отдохнувшим, чем за последние несколько недель. Что-то было тут не так. Он не открывал глаз, пока его лицо было прижато к чему-то мягкому и теплому — и это было намного, намного приятнее, чем его размышления над тем, почему он заснул, или почему его сны были темными и вечными, но в то же время не ужасающими. И тут он вспомнил. С тихим сорвавшимся с его губ звуком его глаза распахнулись, и он приподнялся так резко, что чуть не завалился на Ямагучи, веки которого затрепетали от такого резкого развития событий. Когда он открыл глаза и посмотрел на Тсукишиму, на его лице снова отразилась все та же маленькая, дрожащая улыбка, и на секунду Тсукишима было испугался, что это был всего лишь сон. Может, он все еще спал. Его пальцы дернулись от необходимости протянуть руку и убедиться, что Ямагучи был настоящим, но он опирался ладонями о кровать, балансируя и пытаясь побороть жутко, жутко сильное желание поспать. Ему вновь показалось, словно его лишили дара речи, когда он оглядел Ямагучи и заметил чистые бинты. Когда они успели провести перевязку?.. — Доброе утро, — прохрипел Ямагучи слабым голосом, но уже будучи больше похожим на себя. И будто эти простые слова сломали какое-то заклятие, Тсукишима прикоснулся к нему, ощущая компресс на лбу Ямагучи. Слишком уж теплый. Он обмакнул его в воде, благодарный за возможность сделать что-то своими руками. Потом он вернул его на лоб Ямагучи — он снова закрыл глаза, но его друг все еще улыбался ему, еле заметно, но улыбался. — Доброе утро, — наконец, ответил Тсукишима. — Ты спал слишком долго. — Извини, Тсукки… И это было все, на что он был способен? Заставить своего друга извиниться за то, что его закололи после того, как Тсукишима оставил его одного? Он мог предотвратить это. Куроо что-нибудь да придумал бы. А королевский пес так и вовсе не был бы такой уж большой потерей. Или, возможно… — И ты тоже. Тсукишима заморгал, пытаясь сопоставить слова Ямагучи с тем, о чем они беседовали. Дошло до него только когда он увидел озорной блеск в глазах своего друга. Ты тоже спал слишком долго. Тсукишима фыркнул — то был жутко недостойный его рта звук, но это лишь развеселило Тсукишиму еще больше. Прикрывая лицо ладонью, он покачал головой, пока плечи его тряслись от беззвучного смеха. Ямагучи был жив и подкалывал его. — Тсукки?.. — по тону голоса, с которым он произнес его имя, Тсукишима слышал, что Ямагучи хотелось знать, был ли он в порядке. И да, быть может… возможно, так оно и было. — Все хорошо, — честно сказал он Ямагучи. — Все будет хорошо, не волнуйся. Позволив своей ладони снова лечь на бедро и встретившись с взглядом Ямагучи, полным тепла, Тсукишиме пришлось подключить силу воли, чтобы не отвести глаз и не уйти куда-нибудь — куда угодно, где он не чувствовал бы себя так, словно сгорал на медленном огне. Ямагучи снова издал один из тех тихих, полных боли звуков, от которых у Тсукишимы оставалось чувство, словно его кололи кинжалами, зажмурился, а улыбка растворилась в гримасе. — Суга… может… еще чая?.. Раз он просил еще чая, значит, боль была невыносимая. Тсукишима сжал его ладонь, а потом встал на ноги, игнорируя летающих перед глазами мушек. — Держись, я скоро вернусь, — пообещал он, быстро выбегая наружу и удивляясь тому, как высоко в небе стояло солнце. Что-то казалось ему неправильным. Но времени думать о столь бесполезных вещах у него сейчас не было. Разумеется, в поисках Суги он натолкнулся на Куроо. — Спящая красавица, наконец, пробудилась? Ты вырубился на целый день. Приятно снова видеть тебя на ногах. Теперь ты хотя бы не так дерьмово выглядишь. Брови Тсукишимы дернулись, острые слова уже были готовы сорваться с его языка, но разум все еще пытался собрать новые кусочки мозаики. Свежие бинты. Странное чувство того, что солнце было слишком высоко в небе, учитывая, сколько он проспал… Он отключился на целый день?! Твою ж мать. Как он вообще мог?! — Ты нуждался в этом. Самобичевание тебе не очень к лицу. Тсукишима только и смог изогнуть бровь, глядя на него. Вот честное слово, уж кто бы говорил, но не Куроо. Однако, судя по всему, он тоже кое-что понимал, потому что он положил ладонь ему на плечо с необычайно открытым выражением лица, и, возможно, именно поэтому Тсукишима и не сбросил с себя его руку. — Я знаю, я обязан тебе жизнью. Спасибо. Я немного вышел из себя тогда, и если бы не ты… что ж. Теперь Кенма вернулся, а Ямагучи очнулся. Все наладится, тебе так не кажется? — Наверное, — пробормотал в ответ Тсукишима, пораженный искренностью Куроо — ни намека на дразнилки, ухмылки или что-то подобное. Куроо рассмеялся и потрепал его по плечу, а потом отпустил. — Осторожнее, не лопни от такого энтузиазма. А теперь, что ты думаешь… насчет?.. Куроо замолк, когда взгляд Тсукишимы остановился на ком-то, стоящем на другом конце лагеря, направляющимся в их сторону. Он нес в руках огромную кучу дров, следуя за Саеко, которая непринужденно с ним болтала. Видение было столь не к месту, такое неправильное, настолько нелепое, что Тсукишиме тоже захотелось рассмеяться. Но он не издал не звука — лишь молча смотрел на него. Изучал лицо, которое помнил с юности, лицо человека, на которого он равнялся. Самого замечательного человека, которого Тсукишима когда-либо знал. Человека, который пал на войне и никогда не вернулся, так и не смог изменить мир. Лицо человека, который присоединился к группе жуликов, которые резали всех направо и налево. Лицо человека, который чуть не убил самого важного человека в его жизни. Куроо развернулся и цокнул, увидев Акитеру, а потом вновь посмотрел на Тсукишиму. — Этот зовет себя твоим братом. Что скажешь по этому поводу? — Он ранил Ямагучи. Уберите его с моих глаз долой. Его психика словно кренилась, кренилась, кренилась и кренилась все дальше от нормального положения, готовая рухнуть и рассыпаться, и у Тсукишимы складывалось впечатление, что если она упадет, он распадется на кусочки вместе с ней. Он не мог разбираться с этим. И не станет. Акитеру тут было не место — не посреди его дома, не рядом с мальчиком, который испытывал невыносимую боль из-за него. — Я ж нахрен так и знал. — Мне нужно найти Сугу. Куроо посмотрел на него уж больно понимающим взглядом. — Он осматривает Кенму. Иди к нему. Я об этом позабочусь. К тому времени, как ты вернешься, этой сволочи тут уже не будет, это я тебе обещаю. Тсукишима кивнул и молча ушел. Он даже не оглянулся.