Потеряемся вместе

Глава, в которой у Кагеямы проходит лучший день в его жизни. А вот у братьев Тсукишима — не совсем.

* * *

Акитеру пялился на топор, который держала Саеко, словно ожидая, что она замахнется им на него в любую секунду. — Итак, э-э… что конкретно ты хочешь от меня… нужно нарубить дров? На этот раз Саеко рассмеялась вслух. Как мило. — Дорогой, к топору ты и не прикоснешься. Ты поможешь мне отнести уже готовые в лагерь. Она поставила одно из бревен на пень и, размахнувшись, ударила по нему топором, тут же разрубив пополам. Акитеру буквально излучал ошеломленную тишину, наблюдая за ней. Саеко практически слышала, как работали у него в голове извилины. Заговорил он только тогда, когда она закончила работать со вторым поленом. — Но… разве от меня будет хоть какой-то толк, если я буду просто сидеть и смотреть на тебя? Саеко нанесла очередной удар по дереву. — Ну, для начала, ты можешь складывать готовые в кучу. А еще ты можешь говорить. Если ты бросил своего младшего брата, у тебя должна быть чертовски хорошая причина. Уж я-то знаю — я ведь тоже старшая сестра. Так что дерзай, ублажи мой слух, — голос у нее был нежен, но даже сквозь эту завесу была слышна подразумевающаяся угроза. Ее заданием было узнать этого парня получше. Не только Карасуно и Некоме было необходимо понять его намерения, чтобы решить, следует ему доверять или нет. А Саеко тем более хотелось разгадать эту головоломку, сопоставить факты и сформировать о нем собственное суждение. Она не была одной из тех женщин, которым было все равно, если им что-то недоговаривали — и она поклялась приглядеть за ним. Узнать что-нибудь про него было ее обязанностью. Мужчина смотрел себе под ноги, склонив голову с манерой сожаления о своих ошибках — таких ужасных, что их тени никогда не оставят его в покое. Эта аура прочно укоренилась в нем — боль, которую Саеко легко узнала. Сломленные люди притягивались, чувствуя шрамы под кожей друг друга, шрамы такие же, как у себя — потому что все они пытались их спрятать. Ее собственные раны уже почти излечились, но как, например, шрамы Даичи начинали чесаться и жечься от дождя, иногда и Саеко чувствовала нечто подобное, глядя на того, в кого вырос Танака. Как она могла такое пропустить — мальчик с горящими глазами, который слишком быстро злился и не давал другим людям разглядеть свое золотое сердце за громкими криками, вырос в мужчину, который рисковал собой, спасая жизнь из пожара. Пускай Мичимия и не была на их стороне — он все равно решил спасти ее. Саеко буквально светилась, гордясь своим маленьким братом — сильным и непоколебимым, настоящим героем. И то, как она пропустила его превращение из щекастого засранца с щелями между зубов в человека, которым он был сегодня — почему-то это все равно причиняло ей боль; осознание того, что она не сможет вернуть так много драгоценных лет, которые она могла бы провести вместе с ним, наблюдая за тем, как он рос. Но и за настоящее, за все эти моменты, когда она могла подтрунивать над своим братом и ухмыляться ему по пути, делиться с ним своим десертом и дразнить каждый раз, когда он становился заикой в присутствии Киеко — она была благодарна за каждую секунду этих времен. Ей был дарован второй шанс стать частью жизни своего брата. И, по ее мнению, такого шанса заслуживал каждый. Те напуганные девушки заслуживали второго шанса. И, возможно, этот юноша тоже. У него ушло какое-то время, чтобы набраться храбрости. Он тихо собирал дрова, слишком уж аккуратно складывая их, учитывая простоту задания, а потом положил руки на жесткие края порубленного дерева, выдыхая с настроем человека, готового поведать историю, вспоминать о которой было попросту слишком больно. — Тебя рассмешит то, насколько я был глуп. Тон голоса у него был столь могильный и словно смирившийся с горем, что Саеко сама невольно пыталась придать своим словам как можно более нормальное звучание, чтобы немного рассеять напряжение, повисшее в воздухе. — Ну, это мы еще посмотрим. Тут вновь последовала тишина, и Саеко заметила, что и сама стала работать аккуратнее, стараясь делать все помедленнее и обеспечить Акитеру необходимое ему время. Она хотела подарить ему второй шанс, чувствуя то же горе, что гноилось внутри нее самой, где-то там, под его кожей. — Я думал, что смогу изменить мир. Он выдал эту фразу с такой горечью; должно быть, ему уже успели внушить, что все его старания были тщетны, а мечты оказались лишь иллюзиями, которые и запутали его по жизни. Сердце Саеко сжалось, и она чуть не промахнулась с очередным ударом, разрубив полено удивительно неровно. Время от времени она натыкалась на подобное ощущение, глядя в молодые, полные уверенности глаза Танаки, свет которой реальность уже успела затушить в ее собственных. Встречаясь с ним взглядом, ей хотелось порвать мир на части голыми руками и создать взамен нечто лучшее — место, где этот свет никогда бы не померк. Где ее брат мог бы вырасти, не видя вещей и не оказываясь в ситуациях, которые никогда не покидали его в кошмарах, тенях его воспоминаний. В ее острой нужде защитить его, в ее юной вере в возможности чего-то более великого, она тоже попыталась изменить мир ради него. Когда она вновь нашла его, света в глазах мальчика уже не было — он видел слишком многое, попросту слишком многое. Иногда она все еще задумывалась, а могла ли она предотвратить это, могла ли облегчить его жизнь, не занимайся она такой огромной аферой, как свержение короля. Вот что, если бы она вместо этого осталась со своим братом, охраняла бы его и защищала от мира, а не пыталась заставить мир прогнуться под ее желания, стать добрее… — Разве нам всем так не кажется? — в ее словах слышался невольный вздох, следы сожалений, которые Акитеру мог бы узнать. Уголком глаза Саеко заметила, как он поднял голову и пристально посмотрел на нее. Возможно, до него дошло, что она будет последним человеком, который поднял бы его на смех из-за чего-то подобного. Быть может, это и помогло ему продолжить. — Я вступил в армию. Стал солдатом, потому что я презирал их — презирал то, чем они занимались. Но систему можно изменить, лишь став ее частью, не так ли? Я был молод и опьянен перспективами будущего. Я хотел, чтобы Кей вырос в лучшем мире, я обещал ему — обещал, что сделаю мир лучше ради него, и что я вернусь… но я не должен был его покидать. Он начал говорить с такой неохотой, но потом разошелся, и слова сами срывались с его губ, словно вода, вытекающая из разрушившейся плотины, которая сдерживала все слишком долго, а теперь, наконец, дала мыслям свободу. — Я думал, что смогу пробраться в верха, взять власть в свои руки. Изменить мироустройство. Заставить их защищать людей, а не использовать свою силу для бесполезных репрессий. Акитеру поверхностно рассмеялся, напоминая последние раскаты грома, исчезающие в небе. — Мы были лишь пушечным мясом. Они послали нас — мужчин и женщин, готовых на великие свершения — отправили нас сражаться за честь и гордость, за наши семьи и наше отечество. Знаешь, во что это в итоге вылилось? Что стало с моими друзьями, моими товарищами? Они погибли. Акитеру и говорить этого не надо было, Саеко сама не первый день жила, и она встретилась с ним взглядом, не отводя его, пытаясь намекнуть мужчине, что сама все поняла. Ему не обязательно было договаривать. Она хотела лишь послушать и понаблюдать. Придерживаться привычки той женщины, которая знала все, и от образа которой она отказалась, было плохо — то была привычка женщины, которая своими знаниями могла свергнуть любого мужчину и любую женщину с разным статусом и властью в руках. — Я мало что помню. Помню, как закрыл глаза и весь день и всю ночь чувствовал запах огня и горящей плоти, иногда я все еще могу… Тут его голос надорвался, словно он задыхался. — Я никогда не смогу забыть это, — прошептал он, и Саеко не смогла заставить себя рубануть по дереву и вмешаться в и без того хрупкую ситуацию. Она положила топор на землю, присев поодаль от него, и оперлась на руки, вытянутые позади, глядя на знакомую крышу листьев над головой. — Я помню, как умирал, и как я обо всем сожалел. О том, что я никогда не исполню свое обещание. Никогда больше не увижу Кея. Помню, каким я чувствовал себя потерянным, всего лишь как очередное сломленное тело. Шахматная фигура, одна из множества пешек, пожертвованная безо всяких раздумий. А потом меня нашла она. Его голос смягчился, наполняясь чем-то вроде восхищения, уважения и какого-то напряжения. Акитеру не произнес ее имени, но Саеко и так обо всем догадалась. Это была Воробей, которая стала причиной всех тех бед, свидетельницей которых Саеко стала за последнее время. Казалось, Акитеру говорил о ней в каком-то совсем неприемлемом тоне. Но если человек спас тебе жизнь, наверное, какая-то часть тебя всегда будет принадлежать твоему спасителю, что бы он ни натворил. — Она осталась со мной, выходила меня. Проводила обратно в мой родной город, чтоб я мог, наконец, воссоединиться со своей семьей. Но когда мы туда добрались… дом был пуст. Мне сообщили, что моя мать умерла. А Кей вступил в армию, пойдя по моим стопам. И что он так и… Акитеру с дрожью вздохнул и спрятал свое лицо. Саеко хотелось объяснить ему, что в горе и боли нечего было стыдиться. — Что он так никогда и не вернулся. Я думал, что он… Саеко понимала эту скорбь — пылающий ярким пламенем страх, который стал спутником всех ее путешествий в поисках этого лагеря, не зная, найдет ли она Танаку или нет, жив ли он. Но для Акитеру это была реальность. Никаких «а что, если». Несколько лет назад он потерял своего брата. И они оба не знали, что на самом деле ничего еще не было кончено. От столь неудачного воссоединения у Саеко заболело сердце. Не было никакого облегчения, слез счастья, радости от того, что они нашли друг друга, от того, что они получили второй шанс. Но, возможно, все это еще ждало их впереди, как только Ямагучи очнется. Когда все успокоится. — Воробей — она понимала меня, — прошептал Акитеру тяжелым от непролитых слез голосом. — Знала, каково это — потерять брата. Поэтому она защищала меня, а я приглядывал за ней, мы собирали людей и как-то выживали. Она не плохой человек. Раньше… она не была плохим человеком. Она изменилась. Кажется, что сейчас она буквально живет местью. И я так больше продолжать не могу. Я больше не могу держать ее в рамках, я не могу… я не справился… Он издал странный звук — смесь икоты со всхлипом, и в Саеко зажглось странное желание подойти к нему, мягко положить ладонь ему на плечо. Предложить ему какое-нибудь утешение. — Это все моя вина, я должен был… я должен был лучше стараться, больше настаивать… может, тогда она не стала бы… — Эй-эй, тише, — Саеко неосознанно пододвинулась к нему, и ее собственное поведение настолько удивило ее, что она сама запуталась в словах, беря себя в руки несколькими секундами позднее. — Не… ты не должен винить себя. Она — это она. А выбор за других людей ты, знаешь ли, делать не можешь. Если она хочет развязать войну, она ее получит. Ты с этим ничего не мог поделать. А то ты какого-то лицемера мне прям напоминаешь, тебе так не кажется? С его рта сорвался другой звук, напоминавший застрявший в горле смешок. И все же, сам факт того, что он попытался усмехнуться, заставил Саеко улыбнуться. Что бы он ни испытывал, ей хотелось утешить его. Она не хотела видеть его в таком состоянии, пытающимся спрятаться, словно он не мог осмелиться поднять головы и посмотреть кому-нибудь в глаза. — Наверное, ты права, — пробормотал он. — Разумеется. К тому же, ты пытался избежать насилия. Тон ее голоса сменился, и она надеялась, что он поймет, что это был его последний шанс рассказать правду, и лучше бы он ей все уже выдал, а не то будет потом жалеть. — Я его никогда и не хотел. Большинство из нас не хотели. Там есть… и плохие люди. Но почти все мы просто хотели выжить, понимаешь? И не принести никому еще больше горя. Я участвовал в сражениях, чтобы следить за потерями. И в той битве я тоже пытался помочь раненым. Клянусь, я-я не предам вас. Понимаю, поверить мне трудно, но боже, я уже просто хочу увидеть, как вырос мой младший брат. Снова узнать его. Он жив, Саеко. Он жив, и так высок, и красив, и силен. Я думал, что все еще спал, даже когда нашел Ямагучи. Но когда я увидел там Кея… Он замолчал, содрогаясь всем телом, и Саеко больше ничего не могла с собой поделать. Она приблизилась к нему и положила ладонь юноше между лопаток. — Ты так говоришь, словно больше никогда с ним не увидишься. Он ведь тут, понимаешь. Просто позволь ему сначала разобраться со всем. Как только ему станет лучше, вы все наверстаете. Я понимаю, почему люди тебе не доверяют, и черт побери, тебе тут действительно будет непросто. Просто стисни зубы и потерпи ради своего брата. — …вот только он меня ненавидит. — Да ладно, с чего бы это? У него ведь нет на это причин, так? — Акитеру не ответил, но она все еще чувствовала, как он немного дрожал под ее ладонью. — Ты ушел. Вернулся позже, чем рассчитывал. Дай ему немного времени. Придется залечивать множество старых шрамов, но они затянутся. Я обещаю. Мужчина молчал, и Саеко не убирала руки с его спины, предлагая то скромное утешение, а потом посмотрела на небо и притворилась, словно не замечала того, как он едва-едва держался. Она не догадывалась, что ее на такое подвигло, почему он стал исключением, почему она разрешала незнакомцу находиться так близко к ней, но когда она почувствовала, как он буквально разваливался на части, то приобняла его за плечи и мягко подтолкнула прижаться к ней, позволив ему положить свою голову ей на плечо. Иногда большим парням было попросту необходимо отпустить всю накопившуюся боль и выплакаться. Да и вообще — любому человеку приходилось делать это время от времени. Саеко вспомнила, как рыдала у ног Киеко, и поняла, что нисколько не стыдилась. Никто не мог разобраться с миром, попросту держа все в себе. Когда ты не отпускал то, что тянуло тебя вниз, это в итоге и ослабляло тебя. (Хотя и самой Киеко уже действительно пора бы усвоить этот урок). Она не знала, сколько они сидели вот так на земле, но та улыбка, которой она одарила Акитеру, когда он вновь посмотрел на нее, была искренней. Что-то между ними поменялось — за то время, пока Саеко никак не могла понять, почему она позволила себе приблизиться к нему, и почему ей было от этого так легко. Обычно она проникалась доверием медленно, но, возможно, он стал исключением. Инстинкты никогда ее не подводили — и они утверждали, что она не будет сожалеть о предоставленном троим новичкам доверии. Ни девушкам, ни этому парню, который совершил ошибки, так похожие на ее собственные. — Ладно, пошли — пора тебе, наконец, стать полезным и поносить дровишки. Она нагрузила как можно больше поленьев ему в руки, а сама шла назад с одним только топором. Это было чертовски приятно по сравнению с тем, когда ей приходилось носиться туда-сюда, чтобы дотащить все до лагеря. Ха, а ведь она и впрямь сможет найти этому пареньку достойное применение. — Надеюсь, ты понимаешь, что пока остальные не начнут тебе доверять, ты так и будешь таскать манатки за мной, — бросила она ему через плечо, когда они зашли в лагерь. На губах ее все еще играла улыбка, которая была там на протяжении всего их обратного пути, а в поступи проскакивала какая-то легкость. Пожалуй, это было облегчение от осознания того, что на этот раз Куроо был неправ — и что, в конце концов, все ее птенчики заработают доверие общества. Что Акитеру сможет воссоединиться со своим братом и испытать ту же радость, которую когда-то ощутила и она, и ощущала до сих пор от одной только возможности всегда быть рядом со своим младшим братом и наблюдать, как он растет. Они направлялись к складам, когда заметили направляющегося к ним Куроо — с решительной походкой и тем же огнем в глазах, как когда они решали судьбу новоприбывших; но теперь это пламя словно вырвалось на свободу. Саеко сжала кулаки и автоматически встала между Куроо и Акитеру. — Что такое, петухоголовый? Не думаешь, что я смогу приглядеть за этим парнем? — сказала ему она спокойным голосом, но уже упреждающе. Она не позволит ему канать Акитеру, когда он все еще был уязвим после их беседы. — Даже не смей защищать его, — прошипел Куроо. Он тут же попытался промчаться мимо нее, чуть было не толкнув ее в сторону, но тут Саеко пришла в себя и остановила его. Она ругнулась, не веря, что Куроо так к ней отнесся. Похоже, до него тоже дошло, что он напортачил, но было слишком поздно: Саеко грубо оттолкнула его назад, прочь из своего личного пространства, и уставилась на него пронзительным взглядом. Пусть только попробует снова выкинуть что-то подобное — тогда сломанный палец станет лишь первым предупреждением. — Объяснись, — рявкнула она холодным от злобы голосом, нацелившись острием клинка прямо в шею Куроо. Никто не смел с ней так обращаться. Никто больше никогда не проявит к ней непочтительность. Никто не имел права прикасаться к ней без ее разрешения. — Я говорил с Тсукишимой. Этот скотина и ранил Ямагучи. Чуть не убил его. Тсукишима хочет, чтобы он убрался прочь, и я об этом позабочусь. Отойди… пожалуйста. Он добавил последнее словно после мгновения нерешительного молчания, но с какой-то настойчивостью — наигранным уважением, словно он хотел избежать еще больших проблем в этой схватке. — Давай посмотрим, как ему понравится клинок в брюхе. Улыбка Куроо ужасала большинство людей, но Саеко к этому большинству не относилась. И она не собиралась отступать. Вместо этого она развернулась, пристально глядя на Куроо и предупреждая его, чтобы он не двигался с места. Он не имел к этому никакого отношения. Это ее тут предали, потому что она поверила Акитеру, и она сама должна была узнать, действительно ли он ей солгал и была ли это его вина, что Ямагучи едва выжил. Она вспомнила, как умолк Акитеру, когда она спросила, были ли у Тсукишимы причины ненавидеть его — Саеко полагала, что он попросту больше не мог говорить из-за давившей на него печали, и даровала ему благодать сомнения. Она доверилась Акитеру, сидела с ним, попыталась его утешить. В конце концов, она была готова простить ему то, что он натворил, если он был готов доказать, что на самом деле являлся лучшим человеком. Но никогда, ни при каких обстоятельствах она не простит ему то, что он чуть не прикончил Ямагучи и подло предал ее доверие, когда она была с ним предельно честна. — Так это был ты. Ты ранил его. Она помнила слабого, дрожащего мальчика, стоящего позади Тсукишимы, пытавшегося спрятаться в его тени. У него ушло так много времени, чтобы дать проявиться своим собственным силам. Столько тяжелейшего труда, столько поощрений. Она наблюдала, как он вырос в хорошего молодого человека, способного постоять за себя, но все равно решившего остаться рядом с Тсукишимой — который, в свою очередь, наконец, осмелился завести друзей. Ямагучи очень многое значил для всех, а он чуть не отобрал его у них. — Прошу, я клянусь… я не причинял вред Ямагучи. Я никогда бы не пошел на такое. Никогда бы не ранил его. Он был мне вторым братом… когда я нашел его, было уже слишком поздно… — Хотя бы признайся, — рявкнул Куроо. — Разве в тебе не осталось никакого достоинства?! Думаешь, я поверю тебе, а не Тсукишиме?! Саеко, просто дай мне… — Отойди, — вырвалось у нее, пока не могла двинуться с места, все еще глядя на Акитеру и желая, чтобы Куроо просто закрыл бы свой рот и дал ей тут разобраться, дал ей все уладить. Неужели Акитеру наплел ей все это, потому что догадался, что это тронет ее? Или же это была правда? — Что тут происходит?! Даичи. Саеко закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ничто не спасет Акитеру, когда Даичи узнает, что это он ранил Ямагучи. Судя по его взгляду, колебаться он не станет. Дура, дура, дура, повторяла она себе, дура, что поверила ему так быстро, дура, что подумала, будто он похож на тебя, дура, раз доверилась какому-то незнакомцу — мир уже так прогнил, а ты все еще ничему не научилась? Сам Тсукишима подтвердил, что все слова Акитеру были пустым враньем — все россказни о том, как он пытался не причинить никому вреда, уменьшить потери по мере возможного, когда на самом деле он чуть не убил одного из ее подопечных воронят. Так почему же она все еще не отводила глаз от испуганного взгляда Акитеру и все равно отчаянно хотела ему поверить? — Я поговорил с Тсукишимой, — ответил Куроо вместо нее. — Его замечательный братец ранил Ямагучи и даже не хочет это признавать. Он и клинка-то моего не стоит, но я все равно хочу заставить его страдать. Как насчет того, чтобы снять с Саеко ее должность стражницы? Она резко повернулась к Куроо. — Не смей говорить так, словно меня тут нет! Как же он ее сегодня бесил. Того, как обманул ее Акитеру, было уже более, чем достаточно, и неуважительное отношение Куроо к ней было уже ни к чему. Но, что еще важнее, она заметила, как напряглась челюсть Даичи, и как его поза наполнилась решительностью — взять око за око, наказать того, кто посмел тронуть Ямагучи. Ему не нужно было даже обнажать оружие, чтобы всем своим видом показывать, что он мог прикончить Акитеру голыми руками. И черт побери, судя по его виду, этим он и собирался заняться. Она так и не могла объяснить мотивы своих следующих действий. За них были в ответе не разум, не сердце, а предчувствия, инстинкты, которым она следовала — ведь в мире, в котором никому нельзя доверять, Саеко прежде всего научилась всегда верить самой себе. Она повернулась к Акитеру и беззвучно произнесла одно-единственное слово: Беги. Он не был глупцом и не колебался. Может, он тоже поверил ей. А может, решил воспользоваться удобным шансом сбежать, потому что Саеко все-таки была круглой дурой. (Но она не верила в это, не могла поверить). Она услышала, как дрова позади нее рассыпались на землю, и рванулась вперед, чтобы остановить Куроо, который был готов ринуться за сбегающим Акитеру; Саеко толкнула его в сторону, врезаясь в Даичи. Акитеру не был глупцом, а еще он был очень, очень быстр. Саеко лишь успела мельком заметить его спину прежде, чем он выбежал из лагеря, скорее всего, возвращаясь туда, где они рубили дрова. Она лишь надеялась, что он не попадется ни в какие ловушки по пути. Пускай он и вряд ли мог долго протянуть в лесу в одиночестве, но там у него хотя бы был шанс. Шло бабье лето, добывать еду было просто, а ночи не были столь холодными. И так ей хотя бы не придется наблюдать, как он будет плеваться кровью и мучиться в агонии, пока от него не останется один лишь только труп. Может, она больше никогда его и не увидит, но и наблюдать за его смертью ей не хотелось. — Какого хрена ты вообще творишь?! Не успел Куроо дотянуться до нее, как Саеко выхватила свой кинжал, и так они и застыли — с клинками у шей друг друга, обмениваясь такими пронзительными взглядами, словно они напрочь забыли, кто был их настоящим врагом. — Ну давай, — прошипела Саеко. — Перережь мне глотку. — Ох, дамы вперед, — шикнул в ответ Куроо ядовитым голосом. — Ты же у нас все равно за врагов. Может, теперь и этот лагерь тоже подожжешь? Потому что какой-то красавчик тебе подмигнул? Она оскалилась, глядя на него; все ее тело наполнилось таким количеством гнева, что она не знала, что вообще поделать с собой — и была очень благодарна, когда рядом с ними прогремел голос Даичи. — Достаточно! Прекратите сражаться, оба! Совсем с ума посходили?! Теперь хотите пустить кровь друг другу?! Мы все на одной стороне! Уберите свое оружие немедленно. Они повиновались, и Саеко отдышалась, пытаясь успокоиться, что было невозможно — один только тон голоса Куроо раздражал ее все больше и больше. — Куроо, это было совершенно недопустимо, и мы оба это знаем. — Она отпустила врага! — Ты обвинил ее в том, что она якобы собиралась поджечь свой дом. — Слушай, тот парень ранил Ямагучи. Я думал, что у тебя было бы столько же желания понаблюдать за его страданиями, как и у меня, Даичи. И я считал, что и для Саеко это тоже будет достаточной мотивацией. Он глянул на нее таким образом, что Саеко едва смогла сдержаться и не налететь на него с кулаками. — Если хочешь знать мое мнение, мы должны избавиться от всех посторонних, пока еще не стало слишком поздно. — Ты не тронешь моих девочек. Слишком уж сильно они напоминали ей молодых девушек в борделях — новеньких, всегда слишком юных и напуганных, нуждающихся в том, чтобы кто-то сказал им, что они выживут. Она обезопасит их ценой своей жизни, если потребуется, потому что напуганные девочки нуждались в защите, заслуживали ее. Черт побери, да она и Киеко переманит на свою сторону, если потребуется. — Успокойся, — сказал ей Даичи, все еще используя свой властный тон голоса. — Мы не тронем их, пока они не дадут нам на то причины. Акитеру это сделал. Не знаю, почему ты позволила ему сбежать, но это была ошибка. Я тебе доверяю, Саеко. Но в этот раз ты облажалась. Причем облажалась очень сильно. С этим поспорить она не могла.

* * *

— Ты слишком завелся. — Вот уж нахрен точно! Кенма даже не дернулся, слыша голос Куроо, рассеянно наблюдая за тем, как он шатался туда-сюда по комнате. Это было утомительно и не к месту, но Кенма его понимал. Он чувствовал ту же злость, то же разочарование — они просто показывали это по-разному. — Видел бы ты Тсукишиму — мать моя женщина. Блять, он настолько сломлен и истощен, Кенма. Он не должен так выглядеть. Он должен быть раздражающим всех придурком, притворяющимся, что плевать он хотел на всех и вся. А от него осталась лишь гребанная оболочка прежнего Тсукишимы, а этот его бесполезный сволочь-брат еще пытается лгать нам насчет… — Куроо. Он произнес его имя мягко, но настойчиво, когда Куроо умолк на мгновение, чтобы вдохнуть. Его друг, наконец, встретился со взглядом Кенмы, и он остановился, прекратил кричать. Теперь он выглядел потерянным, разбитым и раненым — и ведь, в конце концов, в глубине души все они такими и были? — Иди сюда. Казалось, Куроо сомневался, но Кенма терпеливо выждал, пока он не сдался и не позволил ему потянуть себя за запястье и посадить рядом с собой. — Саеко не виновата, как и те девушки, которых она защищает. — Но… — Я понимаю, ты хочешь что-то сделать, чтобы все это исправить. Но это никому не поможет. Ты, знаешь ли, тоже ранен. Ты должен позаботиться о себе и отдохнуть. От бессмысленных всплесков гнева не будет никакого толку. — Все не так плохо… — Я знаю, что рана воспалена. Я же вижу, как ты ходишь и пытаешься скрыть это и не оказывать на нее сильное давление. Думаешь, я совсем глуп? Куроо усмехнулся и устало потер свое лицо. — Если уж на то пошло, то идиот среди нас двоих — точно я, раз думал, что ты не заметишь. — Верно, — спокойно выдал Кенма, чувствуя облегчение, когда Куроо притворно обиделся на него за это. Он продолжал говорить, пытаясь отвлечься от переполняющего его гнева. — Но ты все-таки можешь кое-что сделать. — И что же это? — Построить вместе со мной наш новый дом. Кенма встретился с ним взглядом и взял его за руку. Куроо, не раздумывая, переплел их пальцы и сжал его ладонь, а секунду спустя в его, казалось бы, пустых глазах, блеснуло что-то, напоминающее надежду. — Наш новый дом?.. — В этот раз мы тщательно спланируем все с самого начала. Лев не будет повсюду биться головой. Мы найдем место побезопаснее, возможно, поближе к Карасуно, чтобы в следующий раз помощь прибыла быстрее. Все будет замечательно — мы ведь можем все так хорошо продумать. Мы можем… — Кенма замолк, нахмурившись, глядя на Куроо. — Что же тут такого смешного? — Ничего, просто… мне нравится видеть тебя, полным энтузиазма. Это тебе к лицу. И все это и впрямь звучит неплохо. Новый дом. Не пойми меня неправильно, я люблю всех этих чертовых ворон, но я хочу, чтобы у нас снова было свое собственное место в этом лесу. Достало уже меня то, как Даичи ведет себя, типа он тут главный только потому, что это, видите ли, его лагерь. Я ведь тоже лидер. А слушать этих двух голубков по ночам у меня уже вообще сил нет. Куроо пододвинулся, прижимаясь к Кенме боком, все еще держа его за руку, и положил подбородок на голову Кенме. Было немножко неудобно, но близость, которую даровала им эта поза, была важнее. — Итак, планировка. У меня уже есть парочка идей насчет подходящего места, и я даже кое-что набросал… погоди, можешь передать мне вон те бумажки? — Конечно. Покажи мне, Кенма. Покажи, каким будет наш новый дом.

* * *

Это перо на его шее обладало каким-то сверхъестественным весом. Кагеяма все никак не мог перестать прикасаться к гладким деревянным бусинам, поражаясь их простой, ненавязчивой красоте. Это ожерелье собрали Суга и Ячи, собрали очень аккуратно, а перо — перо дал ему Хината. Ну, или попытался. Кагеяма даже не помнил, как подобрал его с земли — в его голове и так царил полный хаос, потом он увидел кровь на руках Хинаты, а там не успел и глазом моргнуть, как отправился с Карасуно на битву. Лишь несколько часов спустя он смог, наконец, улечься и прочувствовать мягкую поверхность пера кончиками пальцев. Теперь он уже больше не волновался, что случайно уничтожит его. Возможно, на его шее оно будет в безопасности. Он заметил, что задержал дыхание, только когда выдохнул, заметив, как по лагерю идет Даичи — в кои-то веки, никто не составлял ему компанию, и, похоже, к нему можно было спокойно подойти. Кагеяма слышал кое-что о драке, которая состоялась чуть ранее, и Даичи, должно быть, все еще был зол, но тут все было на уровне «сейчас или никогда» — пути назад больше не было. Пускай у него и было на лице написано, как же сильно он был утомлен, Даичи все еще выглядел ни чуть не менее устрашающе, чем с их первой встречи с Кагеямой. Но теперь он знал его лучше — и видел, как смягчались черты его лица, когда он смотрел на свою маленькую семью, своих людей. Он осознал, что Даичи был так серьезен, потому что взвалил на себя долг защищать всех живущих здесь. И теперь Кагеяма видел доброту под его внешностью. Несмотря на его усталость, несмотря на то, что он, несомненно, все еще был расстроен из-за недавних событий, казалось, он нисколько не раздражал Даичи. — Что такое, Кагеяма? Кагеяма снова глубоко вздохнул, чувствуя, как Даичи задержался взглядом на его новом ожерелье и замечая маленькую улыбку у него на лице. — Я… хотел бы попросить вас об одной услуге. Если можно. Пожалуйста. — Услуге? Какой же? — Я хотел обратиться к Ячи, но она теперь ранена… а вы знаете, как привыкать к какому-то увечью. Если бы вы могли выделить мне немного времени… не могли бы вы снова научить меня сражаться? Я… я больше не хочу быть беспомощным. Воробей хочет распустить по округе столько бедствий, и я… Он остановился, будучи не в состоянии передать словами то, что накопилось внутри него — то было слишком большим чувством, и его настойчивость даже пугала его самого. — Ты хочешь защитить Карасуно. Некому. Твоих друзей. Хинату. Так ведь? То, как Даичи посмотрел на него… не Кагеяме об этом судить, но у него сложилось впечатление, что, возможно, именно так отец смотрел на своего сына. Если бы Кагеяма еще знал, как ему на это реагировать. Под этим взглядом все сомнения исчезли у него с языка, оставив его в молчаливых раздумьях. Даичи был прав. Кагеяма хотел защитить их. Всех их. Людей, которые о нем позаботились. Он больше не хотел видеть страдающую Ячи, не хотел наблюдать, как на Хинату покушается сумасшедшая убийца — Кагеяма не хотел быть неспособным помешать этому. Впервые в своей жизни Кагеяма действительно хотел вернуть себе все те проклятые навыки, которым он когда-то успел обучиться. Чтобы он мог прикончить Воробья и разобраться со всем этим. С этими восхитительными людьми ничего бы не случилось, не будь он таким глупцом, когда она предала и ранила его. Он скучал по путешествиям, скучал по разным уголкам мира. Но со всем происходящим особенно скучать времени у него больше не было. Да и места в его сердце на это чувство почти не осталось — учитывая, сколько других его уже заняли. Улыбка Даичи изменилась, все еще будучи скромной и утомленной, но искренней; он смотрел на Кагеяму с такой теплотой в его глазе и чем-то еще, практически… как же это называлось?.. Слово буквально вертелось на языке Кагеямы. — Ты хочешь научиться защищать тех, кого любишь — разумеется, для меня будет честью помочь тебе. Я должен еще кое о чем позаботиться, но сразу после этого мы сможем начать. Однако будь готов — поддаваться тебе я не собираюсь. Озорство и, быть может, немного азарта. Кагеяма ахнул. Лидер этой вороньей стаи был ужасающим оппонентом, даже когда ты был в полном здравии. А будучи настолько слабым и беспомощным, как сейчас… но нет, гудел в его груди вовсе не страх. Это было предвкушение — то же самое, которое излучал Даичи, когда они обменялись сдержанными улыбками. Он, наконец, перестанет быть бесполезным, и Кагеяма понятия не имел, как выразить Даичи всю его благодарность. Со всем, происходящим вокруг, Кагеяма ожидал, что ему откажут — но Даичи так легко согласился, и его сердце сменило тяжелое, обеспокоенное биение на легкий и непринужденный ритм. Это чувство едва ли не опьяняло его, и Кагеяма все никак не мог понять, как же перевести в слова все то, что для него это значило. — Спасибо вам, — медленно и осторожно произнес Кагеяма, пытаясь придать словам то значение, которого они заслуживали. Сопутствующий жест случился непроизвольно — он не пользовался им годами, с тех пор, как сбежал из дворца и поклялся себе больше никогда не кланяться дворянам, в прогнивших телах которых не было ни толики чести, которые только и умели врать да кормиться за счет прислуги. Но тут ему впервые захотелось таким образом проявить уважение, и он поклонился низко и с легкостью, параллельно удивляясь тому, как быстро он сам на такое пошел, потому что это был довольно точный способ показать, что он принимал Даичи, как лидера — человека, за которым он последует в битву, которого он защитит. На которого он будет равняться. — Спасибо вам огромное за все, что вы для меня сделали. — Ты не должен кланяться мне, Кагеяма. Мы с тобой равны, ты этого заслужил. Ты спас жизнь Хинате, ты сражался вместе с нами, ты подлатал наши раны. Ты позаботился об этой семье, и больше я тебя ни о чем не могу попросить. И ты ведь теперь тоже стал ее частью, верно? Снова подняв голову, Кагеяма увидел, как Даичи снова оглядывал его ожерелье. Он не был уверен, как ответить, а потому просто кивнул. Так ли это? Мог ли он действительно назвать это место своим домом, а этих людей — своей семьей? В его сознании вспыхнули воспоминания. Руки Суги, сортирующие травы, и то, как он объяснял ему свойства растений; руки Ячи, собирающие цветы, и то, как она осторожно учила его делать то же самое, не разрушив лепестки; руки Хинаты, держащие его собственные, и то, как он говорил ему, что Кагеяма сможет сделать ими что-то хорошее. Если у него когда-либо и был дом, он был здесь. — Меня так научили показывать уважение, — неловко пояснил Кагеяма, будучи непривычным объяснять свои действия, ведь его никто никогда и не слушал. Не с тех пор, как он потерял Иваизуми. Странно было вспомнить о его старом наставнике в такое время… — Я уважаю вас, и я несказанно благодарен. Я буду стараться! Даичи усмехнулся, но не поддразнивая его. Смешок был теплым, полным нежности. — Больше мне от тебя и не нужно. Встретимся на задворках лагеря: посмотрим, как сильно ты заржавел, и что мы сможем сделать с твоей рукой. — Да! — И еще, Кагеяма. Спасибо тебе. Кагеяма неверующе уставился на него. — За что? Даичи потрепал его здоровое плечо. — Спасибо за хорошие новости. На этом он ушел, и Кагеяма тоже отвернулся, чувствуя, как его щеки растянулись в улыбке. Все прошло намного лучше, чем он ожидал, да и со своими заданиями он уже справился. Наконец он мог провести немного времени с Хинатой. Вот правда, они видели друг друга только за приемом пищи, и то были слишком голодны и заняты поглощением еды, а по ночам обычно не могли долго беседовать, так как тут же засыпали. — Привет, — поприветствовал он своего друга у ручья, пытаясь позабыть тот факт, что ему пришлось опросить троих человек, чтобы узнать, куда ушел Хината. Его удивленная, но довольная улыбка, когда он увидел Кагеяму, стала хорошим за то вознаграждением. — Привет, Кагеяма! Класс, ты сможешь помочь мне с посудой. Клянусь, у нас так много народу, что с ней тут можно весь день сидеть. И почему все скучное опять поручают мне? — Потому что ты постоянно ошиваешься снаружи, это утомляет тебя, и все хотят, чтобы ты передох… — Заткнись и помоги мне, — пробурчал в ответ Хината, не отрицая слов Кагеямы. Ну, это ведь была правда, так что. Какой смысл. Кагеяма плюхнулся на землю рядом с ним и заметил, как Хината нервно шевелил пальцами ног и отводил от него взгляд. Ох, о чем это он думал? — Чего это ты такой взволнованный? Тебе больше не нужно беспокоиться, Даичи снова научит меня сражаться, и я смогу защищать лагерь. И тебя. И всех, о ком мы заботимся. Хината повернулся к нему, как обычно широко распахнув свои удивленные карие глаза, и это заставило сердце Кагеямы слегка болезненно сжаться, когда он подумал о прошлом Хинаты, о том, что он пережил, и все равно увидел свет, так никогда и не покинувший его глаз. — Ты что? Даичи что? — Ну, он обучит меня сражаться, — Кагеяма заметил, как немного выпрямился, позволив несколько довольной улыбке отразиться на своем лице. — Ва-а-а-ау! Это так круто! Даже не помню, когда он в последний раз кого-то тренировал! Или тренировал ли вообще… надо же! Улыбка не покидала губ Кагеямы, пока он помогал Хинате; все еще несколько неуклюже, но уже медленно привыкая. Мытье посуды в лесу наедине с Хинатой и плеском воды в качестве фонового шума действительно помогло ему успокоиться. Но пальцы ног Хинаты все так же дергались, и, возможно, Кагеяме не стоило так удивляться, когда он сжал тарелку в руках, замер и заговорил: — …прости меня, — прошептал Хината. Шокированный Кагеяма повернулся к нему, понятия не имея, за что вообще Хината извинялся, но потом встретился с ним взглядом и увидел, как сильно он был напряжен. И тут до Кагеямы тоже дошло. Это было то, о чем они так и не поговорили, что все время откладывали в долгий ящик, ведь с ранеными людьми, драками и сумасшедшей убийцей на свободе времени обсуждать это не было совершенно. О таких вещах говорили только с погруженными в воду руками, отскребая сковородки в лучах заходящего солнца — подобное спокойствие и позволяло успокоиться и разобраться со своими мыслями. — Прости меня за то, что я назвал тебя эгоистом. Я там вообще такого наговорил… — Все… ты ведь все равно был прав, то есть… — Нет, не был! Прекрати вести себя, словно ты это заслужил, потому что я вел себя, как полнейший засранец, причем абсолютно неоправданно по отношению к тебе! — Хината рассеянно ткнул в него указательным пальцем. — Но ты тут тоже немного виноват — спросил меня о подобном так внезапно! Почему ты вообще завел эту тему? Кагеяма прикусил губу, глядя на свои ладони. Он ведь не мог рассказать Хинате о своих глупых снах, да? О снах, где они вместе стояли в горах, глядели на море, держались за руки, а сердца их бились в унисон. Он не мог объяснить Хинате, как сильно он хотел превратить тот сон в реальность, уберечь Хинату от той опасной женщины. Это действительно было эгоистично. Ведь все остальные тоже были в опасности. Все было не так просто, как считал до этого Кагеяма — Воробью было плевать на него и на Хинату, она была озабочена чем-то большим, и Карасуно с Некомой попросту невольно затянуло в этот водоворот событий. То, кем ты являлся, было не важно. Весь ее гнев был направлен на Сугу, и все, кто посмеет встать у нее на пути, окажутся под прицелом. И Кагеяма хотел сделать, что было в его силах, чтобы защитить своего наставника. — …мне очень хотелось бы показать тебе мир, — в конце концов, ответил он; пускай это и не был весь ответ, но хотя бы его суть. — А мне очень хотелось бы увидеть его вместе с тобой, — прошептал Хината, и Кагеяма не мог осмелиться даже вздохнуть, лишь позволив себе уголком глаза посмотреть на своего друга и увидеть, что он глядел не на небо или деревья над его головой, а вниз, себе под ноги. — Но ты же понимаешь, что я не могу… — Я понимаю. Я знаю. Они ведь твоя семья, верно? Тебе без них было бы одиноко. Кагеяма продолжил неосознанно скрести другую посудину, пытаясь справиться со сдавливающим его грудь и горло чувством — болью, с которой он не был знаком, и это удивляло его. — …я знаю, что не был бы одинок. У меня ведь был бы ты, правда? Голос Хинаты все еще был непривычно тих, и без всей его обычной яркости и жизнерадостности он внезапно показался Кагеяме очень маленьким. Может, из-за того страха, что он испытывал. А что если, в конце концов, они не так уже и сильно друг от друга и отличались — некоторые вещи они не понимали, зато в других буквально видели свое отражение. Ему эта мысль понравилась — от нее Кагеяме стало теплее. — Разумеется, — подтвердил Кагеяма; голос его был слишком уж высоковат и хрипл. — Я всегда был бы рядом с тобой. — Звучит потрясающе. Кагеяма согласно хмыкнул. Да, это было бы потрясающе. — Я бы отправился с тобой куда угодно. Но я не могу уйти — и я знаю, что ты не можешь остаться тут навсегда, но в то же время не хочу, чтобы ты был одинок. Ведь до того, как ты сюда попал, тебе было одиноко, правда? Я не хочу видеть тебя таким, каким ты был сначала, молчаливым и замкнутым. Ты становишься настолько лучше, когда ты… — Хината взмахнул руками, охватывая жестом всего Кагеяму. — Ну, когда ты становишься самим собой. Ты — тот еще упрямый придурок, и таким ты мне нравишься больше всего. — Это кто тут еще упрямый придурок?! — автоматически выдал в ответ Кагеяма, когда его мозг отключился и заставил его замереть, сердце бешено забиться в груди, а пальцы — беспомощно сжать тарелку. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. Как Хината умудрился изменить его и подтолкнуть к пути, который Кагеяма никогда бы не смог выбрать сам, несмотря на то, как ему нравилось по нему идти? Хината усмехнулся ему, расплываясь в такой скромной улыбке, какой Кагеяма у него никогда не видел; щеки у него чуть покраснели, а в глазах зажглись огоньки. — То перо… неужели это?.. Кагеяма уже практически о нем забыл, и напоминание вовсе не помогало ему вернуть самообладание. Скорее, наоборот. — Э-э… да. Ячи и Суга сделали для меня такое ожерелье. Ему хотелось спрятать его под рубашкой, потому что взгляд Хинаты был так полон удивления и чего-то еще, и Кагеяма просто не мог спокойно это выносить. Это ведь было всего лишь перо, вот и все. — Ты дал мне его в качестве амулета на удачу, правильно? Разумеется, я решил его носить. Надеюсь, оно сработает. — Нет. И вот что он вообще нес?! Придурок Хината. Естественно, он дал ему перо на удачу, он ведь сам так и сказал. Хотя, возможно, он имел в виду их… но Кагеяма решил, что перо было несколько менее чувствительным и трогательным способом Хинаты пожелать ему удачи. — Это не на удачу, — Хината присел на колени, поворачиваясь к нему. Кагеяма инстинктивно отклонился назад, но не двинулся с места — да и вряд ли бы смог, даже если бы попытался. Хината протянул к нему ладонь и накрыл ей перо. Даже со всеми слоями одежды между их кожей, от той близости, с которой пальцы Хинаты чуть прижались к ткани его рубашки, у Кагеямы перехватило дыхание. — Это обещание. Это обещание того, что тебе больше никогда не придется быть одиноким. Хината был так близко, глядя на него из-под ресниц решительно и без страха — так уязвимо, но безо всяких сомнений или испуга. Кагеяма беззвучно ахнул и чуть-чуть пододвинулся к Хинате, к физическому воплощению этого обещания и всех тех обещаний, которые Кагеяма никогда не ожидал услышать от своей жизни. Поцелуй был мягким, нежным прикосновением, как скромная разделенная улыбка, недостаточно большой секрет, чтобы его скрывать, но им все равно хотелось оставить это между ними. Как и при их прошлом прощании, Хината снова обнял его, уткнувшись лицом в плечо Кагеямы и прижимаясь к нему. Не с тем минувшим отчаянием, но крепко, словно он был намерен не подпускать одиночество к Кагеяме одним своим присутствием и силой воли. Кагеяма дотронулся ладонью до волос Хинаты, закрыл глаза и облокотился своей головой об его. Какое-то время они вот так и сидели, просто дыша. Но ожерелье на его шее все равно словно стало чуть-чуть тяжелее.

* * *

Моменты, что он разделил с Хинатой, все еще не оставляли его воспоминания, заставляя его почувствовать жар, напряжение и какую-то свежесть, но схватка с Даичи быстро, очень быстро исправила положение дел. К концу их занятия Кагеяма мог чувствовать лишь боль буквально в каждой кости и мышце. Теория была недолгой — Даичи кое-что ему объяснил, но он был человеком действий и тут же начал все демонстрировать на практике. Но подо всей этой болью тело Кагеямы было разогретым, живым и словно воодушевленным. Как же давно ему не было так хорошо с тех пор, как он презирал свое тело за то, что оно не восстановилось полностью и оставило его бесполезным? Вот уже очень, очень давно. Они оба лежали на спине, пытаясь отдышаться — причем у Кагеямы одышка была намного тяжелее, чем у Даичи, да и сам он был намного, намного сильнее потрепан. — Сказал же, что поддаваться не буду, — выдохнул Даичи, и Кагеяма уловил усмешку в его голосе. Несмотря на то, сколько он перенес ударов, то, как его мысли растворились в движениях его тела во время схватки с Даичи, то, как он снова учился правильно им пользоваться принесло ему невероятное удовольствие. Возможно, Даичи чувствовал то же самое. Кагеяма был практически в этом уверен. — А я и не надеялся. Черт побери, мое плечо… — Переживешь. Я сначала спросил разрешения у Суги, а то он бы с меня живьем шкуру спустил, если бы я навредил его драгоценному ученику. Он сказал мне, что все будет нормально, так что не волнуйся. Поешь и отдохни, а завтра продолжим. Не знаю, сколько у нас времени до следующего сражения. Похоже, что не так уж и много, а я хочу, чтобы ты к этому моменту хоть немного вернулся к своей прежней форме. Наверное, ему стоило беспокоиться о той предстоящей битве, но что-то еще больше занимало его мысли. В кои-то веки Кагеяме не хотелось думать о плохом, размышляя вместо этого о хороших вещах. Драгоценный ученик. Сегодня был просто какой-то день сюрпризов. Кагеяма уставился на темнеющее небо, задумавшись о значении имен, пытаясь понять, кем же он был для всех остальных. Драгоценным учеником Суги?.. Другом Ячи… так кем же он был для Хинаты? — А ты действительно немалому научился за свою жизнь, верно? Кагеяма замер, тут же наполненный чувством вины, думая, как же ответить. «Да, я был диким псом короля, тем, кого посылали по души врагов и ненадежных союзников — я обязан был уметь хорошо сражаться и убивать?!» — Слушай, я мало что знаю из твоей истории. У меня есть лишь слухи, а живя в трущобах, я научился относиться к ним с недоверием. Я лишь хочу, чтобы ты знал, что ты больше не помеченный ребенок и не пес. Как и я. Кагеяма повернул голову к Даичи, хотя, он едва мог разглядеть его лицо в меркнувшем свете. — Меня тоже раньше называли псом. После того инцидента… Цепным Псом. Тем, на чьем пути не стоило становиться, потому что он порвал бы тебя на части, чтобы защитить своего друга. Ах, хорошие были времена. Но мы не собаки, Кагеяма. Мы — люди, и мы можем выбирать, как пользоваться теми навыками, что мы получаем. Мы с помощью них защищаем наших близких, а Воробей решила нападать и приносить другим страдания. Ты свой выбор сделал. Помни это. Ты больше не убийца. Ты — Кагеяма, ты ученик целителя и часть этой вороньей стаи. И куда бы ты ни отправился, с нами у тебя всегда будет дом, куда ты всегда сможешь вернуться. Даичи сел, застонав, когда хрустнули его суставы. — Черт побери, я себя прямо стариком чувствую. Пора тебе поспать — завтра я хочу заставить тебя попотеть чуть побольше. Попотеть чуть побольше?! О боже, и на что только подписался Кагеяма. Даичи протянул руку, помогая ему встать, и Кагеяма улыбнулся, когда Даичи пихнул его в плечо, пока они возвращались в сердце лагеря, словно это был самый что ни на есть естественный жест на свете, словно Кагеяма и впрямь был частью этого лагеря. Частью этой семьи. Словно тут его действительно всегда будет ждать дом, куда бы он ни отправился. Слова все еще эхом отдавались у него в сознании, став теплым утешением, о существовании которого он раньше и не догадывался. Он закрыл глаза, вдохнул прохладного воздуха и почувствовал себя сильным. Перед тем, как они разошлись, Даичи напоследок щелкнул его по лбу и сказал: «Хорошо обращайся с Хинатой».

* * *

Тсукишима и вспомнить не мог, когда он в последний раз чувствовал себя таким слабым и сбитым с толку. Он словно пытался идти по воде, по глупости своей веря, что у него получится, вместо того, чтобы смириться с тем, что он уже все равно тонул. Он не любил лгать самому себе, не цеплялся за надежду, но в кои-то веки Тсукишима действительно об этом жалел. Хоть какая-то мотивация могла бы помочь ему в этом, могла бы помочь разобраться, где верх, а где низ. Но единственная мысль, за которую он по-настоящему держался — то, что с Ямагучи все будет хорошо, потому что он должен был справиться. Других вариантов не было, и Тсукишима сделает все, чтобы удостовериться, что у его друга есть все, что нужно, чтобы поскорее поправиться. — Как ты? — спросил он, все еще пытаясь немного смягчить тон своего голоса, но Тсукишима всегда плохо обращался с людьми, испытывающими боль или нуждающимися в поддержке. Это было столь хлопотно, и с этим алгоритмом он был не знаком. Зачем он вообще старался, если все равно не мог с этим справиться? И все же, он продолжал свои попытки — ради Ямагучи. Лицо его друга блестело от пота, а сам он все еще выглядел так, словно уже был одной ногой в могиле, но глаза у него были открыты, и Тсукишима видел в нем дух сражения, который разгорелся внутри него за проведенное ими вместе время, когда Ямагучи повсюду следовал за ним, даже в этот лес. Это ведь должно было что-то значить, верно? С чего бы Ямагучи теперь взял и сдался? — Ты должен перестать беспокоиться обо мне, — сказал Ямагучи настолько слабым голосом, что было практически смешно слышать от него такую фразу. Прекратить волноваться за него, когда он был в таком состоянии? — Со мной все будет в порядке. Ты должен заняться чем-нибудь еще. Ты можешь оказаться полезен. Вот ведь идиот. И это все, что его заботило. Тсукишима цыкнул, пытаясь придумать, как побыстрее и попонятнее объяснить Ямагучи, что он вел себя нелепо и неправильно. Чертовски нахрен неправильно. — Не понимаю, о чем ты. Ямагучи прикусил губу и отвел взгляд, словно тупой камень у него над головой внезапно стал самой интересной вещью на свете. — Это значит, что ты не станешь никого обременять и заставлять беспокоиться о тебе. Это значит, что ты займешься чем-нибудь, что им действительно поможет. — Выжить. Это поможет всем. Как и то, что ты останешься жив. Ямагучи, все еще слишком истощенный, улыбнулся ему с подозрительным проблеском в глазах. — Как мило, — еле слышно сказал он, и Тсукишима тут же напрягся, потому что это была не благодарность, а замаскированный под нее стыд. Мило, но это не так. Черт побери, Ямагучи. — Нет, это не так. От тебя в буквальном смысле только это и требуется. Твое пробуждение подняло всем моральный дух, ты просто сам этого не видишь. И прекрати себя так глупо вести. — Прости, Тсукки. Как будто он извинялся всерьез. — Не проси у меня за это прощения. Извиняйся перед самим собой, — ох, как же все докучало ему. Вот почему Ямагучи никак не мог перестать видеть себя в таком свете? Его представление о себе было столь неточное и неправильное, столь далекое от яркого и решительного парня, каким он на самом деле был. — И насчет твоих мыслей о том, что я тебя оставлю, — добавил Тсукишима, будучи неуверенным, зачем у него вообще вырвались эти слова; возможно, это все еще его беспокоило. С чего Ямагучи вообще мог подумать о таком? Словно Тсукишима был таким же бесполезным говнюком, как его отец. — Я бы никогда так с тобой не поступил. Так что выброси из своей головы это дерьмо и сосредоточься на своем выздоровлении. И вот теперь Ямагучи плакал. Все пошло не по плану. Ну, в принципе, плана-то никакого и не было, но вот это Тсукишиму действительно беспокоило. Все эти слезы. Вся эта боль. И все из-за его собственного брата. То, что на них напали незнакомцы, и так было хреново. Но еще и вот так вот? Он не знал, как с этим справиться. Он не знал, как со всем этим разобраться, и теперь он снова заставил Ямагучи плакать. — Спасибо тебе, Тсукки, — сказал ему Ямагучи дрожащим голосом вперемешку с надрывными всхлипами. — Думаю, мне очень нужно было это услышать. — Вот и хорошо, — может, хоть в этот раз он не так сильно облажался. — Тебе нужно еще что-нибудь? Тсукишима перевернул компресс на лбу Ямагучи, прикладывая к его коже ту сторону, что была попрохладнее, и оставил ладонь у него на лбу, наблюдая, как его лучший друг закрыл глаза и улыбнулся. — Нет, я… погоди-ка. Вообще-то! Глаза Ямагучи вновь распахнулись, и в его новообретенном запале он начал слишком сильно двигаться, словно хотел попытаться присесть. Поморщившись, он снова прилег и замер, осторожно дыша и терпя боль. Тсукишима не мог ничего поделать, лишь наблюдать за его муками. Как же он чертовски бесполезен, бесполезен, бесполезен. Честное слово, во всем свете вряд ли можно было найти кого-то настолько беспомощного. И он ненавидел эту свою сторону. Как же он сильно ненавидел свою бесполезность. — Акитеру… — прошептал Ямагучи, и сердце Тсукишимы пропустило удар от ужаса, ведь теперь Акитеру преследовал его и здесь, теперь его имя сорвалось с губ Ямагучи. — Акитеру… ты видел его?.. До Тсукишимы дошло, что он не ответил, только когда Ямагучи повернул к нему голову, дожидаясь его реакции. — Я… не волнуйся. Больше его рядом нет. Тсукишима предпочел бы пожевать осколки стекла, чем говорить об этом. К несчастью, Ямагучи решил, что было самое время поговорить о парне, который чуть его не убил. Иногда он все еще умудрялся поражать Тсукишиму. — Что? Почему? Но… Похоже, он был сбит с толку — возможно, виноват был маковый чай в комбинации с жаром. Тсукишиме не стоило даже заводить этот разговор. — Не переживай, больше он тебе не навредит. Пожалуй, тебе стоит отдохнуть. — Навредит? Но… Похоже, Ямагучи лишь начинал волноваться еще больше, снова ерзая, а ведь это только ухудшало его боль. — Успокойся, ты сделаешь только хуже. — Но он ведь не?.. Он не ранил меня… Тсукки, что? — Это сделал он, Ямагучи. Он ранил тебя. — Нет, тот… другой парень… какой-то другой парень… он ранил меня. — Тебе это явно не идет на пользу, нам следует прекратить беседовать об этом. Ямагучи, расслабься. — Но… Акитеру… пытался помочь? И он… он сказал мне… что все будет хорошо. У меня было кровотечение, а он… попытался его остановить… Ямагучи ухватился за его рукав с широко распахнутыми глазами. — Тсукки, это был не он. Он не ранил меня, он… Тсукки?.. Он не был уверен. Он не знал, как оказался в таком положении, но внезапно его голова оказалась на плече Ямагучи, и Тсукишима прижался к нему, пока Ямагучи гладил его по волосам и бормотал отрывистые утешения. Несмотря на то, что ведь это Тсукишима должен был заботиться о нем. Несмотря на то, что у него не было абсолютно никакой причины на то, чтобы из его глаз лилась и лилась вода, а сердце словно хотело выпрыгнуть через глотку. — Я не знаю, что делать. — Все хорошо. — Все плохо, все… — Все хорошо, все хорошо. — Я все испортил. — Тсукки… — Это все моя вина, это все моя… прости меня, мне так жаль… — Не надо. — Ямагучи… — Я здесь. Все хорошо. Все хорошо… Все было плохо. Все было очень плохо.