Потеряемся вместе

Глава, в которой много еды, надежды и объятий.

* * *

— Надо же, какой отстой, — проворчал Танака жестким голосом. — И не говори, приятель, — пробормотал в ответ Ямамото, и его ноющее лицо расплылось в улыбке, которая не сильно улучшила его физическое состояние, но!.. Его друг очнулся. Слава богам. Не то чтобы он сомневался в Танаке — да кто в здравом уме вообще стал бы сомневаться насчет любого члена их семьи?! Однако!.. Вспоминая, как он сравнительно недавно выглядел... — Вот дерьмо, — простонал Танака. — Да вообще. Тебе еще похлеще меня досталось, сумасшедший ты придурок. Танака хрипло рассмеялся — прозвучало это слабо и бездыханно, но совершенно ясно. Ямамото повернул голову, чтобы посмотреть на его лицо: вокруг одного глаза все опухло, и тот был зажмурен, едва приоткрываясь, но... Танака был жив и в сознании, и лишь это и было важно, верно? Лишь это и было важно. — Как я вообще умудрился не умереть, — промямлил он. — Такое ощущение, что... — Должен был? Бро, да ты вообще представляешь, насколько ты силен? Как ты вообще говорить можешь? Ты просто потрясающий, слышишь меня! Только не шевелись. Суга и так уже из-за тебя с ума сходит. Сказал, что ты в лучшем случае завтра очнешься. Донесся еще один бездыханный смешок, чуть слабее предыдущего, но, судя по всему, чувство собственного достоинства Танаки не пострадало. — Эх, как же я мог не... удивить вас немного... а что у меня на животе? — Ноя. Не двигай его, запястье ему конкретно подпортили. Бедный парень до сих пор в себя не пришел. — Что еще, — потребовал знать Танака, пускай и звучал его голос так, словно он вот-вот готов был отключиться. Ему показалось, или Суга говорил что-то насчет воды?.. Блять, шанс упущен... — Потери есть? Ямамото молчал, пытаясь справиться с новым ударом душевной боли. Когда он узнал обо всех их потерях, тех, что случились из-за него, что были его виной за то, что он принес ту женщину в их лагерь и... за то, что позволил ей все выжечь и превратить их жизнь в ненормальную мелкомасштабную войну, которая стоила им слишком многих потерей. Чересчур, чересчур многих. Если бы только тогда он не был таким доверчивым и наивным, может, теперь Яку не был бы... Ячи с Хинатой не были бы... все могло бы сложиться по-другому... — У нас четверо пропавших. — Вашу ж мать, — выдохнул Танака. — Раненых еще больше. Но Киеко вернулась. Как и Суга с Даичи. И Саеко... она нас спасла. — Я в ней и не сомневался, черт побери, — пробормотал Танака, и Ямамото не был уверен, слышал ли его друг себя или уже нет. Но то, что их спасла Саеко, никого и не удивляло — это был случай из серии «само собой», как говорится, по-другому и быть и не могло. А как же иначе. Это ведь, в конце концов, была Саеко. — Останься тут, ладно? — выдохнул Танака. — Конечно, — ответил Ямамото, потому что это тоже не требовало оговорок. И тогда, даже не задумываясь, он как можно аккуратнее взял незабинтованную руку Танаки в свою. Потому что серьезно, они и так чуть не умерли, и от того, что они подержатся за руки, хуже никому не станет. Так он в лазарете и лежал, то беспокойно засыпая, то вновь просыпаясь, будучи словно пойманным в ловушку между пробуждением и причудливой пародией на реальность, полной переживаний, сожалений и чувства вины. Он сумел немного успокоиться лишь тогда, когда в лазарет прохромал Фукунага — чуть ли не весь покрытый бинтами, и все равно в лучшем состоянии, чем большинство. Пришел присмотреть за вами, вздохнул он, искренне улыбаясь, несмотря на то, что опухшая губа заставила его поморщиться. На его виске тоже виднелось ранение, но покуда Суга разрешал ему передвигаться и приглядывать за остальными, Ямамото понимал, что причин волноваться не было. Когда Фукунага устроился у него под боком, положив голову ему на грудь, а Танака с Нишиноей все так же лежали поблизости, все казалось не таким уж невыносимым, и в нем даже расцвело какое-то облегчение. Он слышал тихое бормотание Энношиты, который снова и снова говорил Киношите перестать беспокоиться за него и поволноваться о себе, но голос у него был нежный и счастливый, вскоре перейдя в успокаивающий фоновый шум. Может, с ними все-таки будет все в порядке.

* * *

Все вокруг запахло тушеным мясом, которое готовил Асахи. Он делал это уже так много раз — вне зависимости от сезона или погоды. Руки у него двигались сами собой, нарезая, перемешивая и взбалтывая, но вот мыслями он был далеко, застрял в том кошмаре, из которого они едва выбрались. Крики Нишинои все еще звенели у него в ушах. И Асахи прикусил губу, стараясь не расклеиться, когда он подумал о Хинате с Ячи, о Яку и Кагеяме. О всех их людях, которые пропали, которые, очевидно... — Эй, дурень. Даичи ударил его в плечо, а Асахи вздрогнул, приглушенно вскрикнув, и уронил в тушенку целую морковь. Даичи усмехнулся, потрепал его по плечу и присел рядом. — Решил, что тебе не помешает чья-нибудь компания, пока ты не успел переволноваться до посинения. — Я не... — попытался сказать Асахи, пробуя выудить морковку обратно. — Даже не притворяйся. Я и сам никакой. Как тут по-другому? Асахи нахмурился, глядя на свои собственные ладони. Его передернуло от воспоминаний. Передернуло от прижавшего его к земле давления и ощущения, словно он впервые не смог оправдать ожиданий, не смог быть тем, в ком нуждалась его семья. Тело у него болело, он был невероятно изможден и, возможно, все еще мог готовить; знакомая рутина утомляла, но скорее успокаивала, чем приносила неудобства. Вот только какой от этого толк, если четверо из них... Даичи щелкнул языком. — О какой бы ты там ерунде не думал... Хочу, чтобы ты знал — ты отлично поработал. Ты защитил лагерь, пока... Асахи оглянулся на своего давнего друга, который словно скрылся в себе, не смея встретиться с ним взглядом. Его руки нервно дергались — этого жеста Асахи у него не видел уже давно. — Прости меня за... то, что я сделал, то есть... — Убежал, никого не предупредив? Никогда больше так не делай. Асахи указал на него ложкой. — Но если мне извиняться нельзя, значит, и тебе тоже. Даичи улыбнулся ему на этакий извиняющийся манер. — Да, полагаю, ты прав. Но все равно — прости. Я едва мог здраво мыслить, не говоря уже обо всем этом... — Понимаю. Это был... худший кошмар. Даичи резко выдохнул через нос, приставляя указательный и средний палец ко лбу между бровей. — Да, — сказал он жестким голосом. — Я рад, что мы вообще живы. Понятия не имею, как от этого будет оправляться Суга. Я... судя по всему, она убила Хинату с Кагеямой, но... мне просто не верится, я... эти болваны когда-то прыгали с этого чертового водопада, чтобы повеселиться, Хината бы... и Ячи, она!.. — Эй, — Асахи приобнял друга за плечо, пытаясь поддержать его, когда голос того оборвался. Он старался не потерять равновесия и выпрямиться. Не может быть. Это невозможно. Хината с Кагеямой не могли... Ячи не могла... — Они не заберут у нас наших детей, — прошептал Асахи в попытке побороть жжение в глазах. Даичи покачал головой. — Она солгала, — выдавил он. — Я найду их и верну домой. Я обещаю, Асахи. Я обещаю. Если Асахи и мог кому-то поверить, услышав эти слова, это был Даичи. И в эти непростые времена разве он мог сделать что-нибудь кроме того, что делал на протяжении всей своей жизни? Он без колебаний вверил бы свою жизнь Даичи. Разумеется, он ему доверял. — Да. — Ты можешь на меня рассчитывать. — Всегда. На какое-то время они притихли, и Асахи все же оставил потерянную морковку в покое, тыча палочкой в угольки, а они вдвоем смотрели на мягкое свечение. — Я отправлюсь с тобой на поиски, — сказал он Даичи. — Я и не сомневался. Тут Даичи чуть ли не подскочил на месте, словно возвращаясь к жизни. — Я хочу выдвинуться как можно скорее. Но сначала приготовь тушеное мясо для Нои. Оно ведь его любимое, верно? Да и ты не перестанешь трястись, как осиновый лист, покуда не убедишься, что с ним все будет хорошо. — Эй! — слабо возразил Асахи. На самом деле, то, как дразнил его Даичи, послужило большим утешением. Да и увидеться с Нишиноей, принести всем еды — это и впрямь была замечательная идея. — Пойду поищу Сугу! А потом мы отправимся возвращать наших детей домой. — Конечно.

* * *

На пути в лазарет руки Асахи были полны мисок, и он слегка нервничал, переступая через порог здания. Но на него уже смотрела пара ярких глаз, и от этого у него с души словно миллион камней упал, и оно забилось свободнее. Нишиноя попытался ему ухмыльнуться, несмотря на то, что глаза у него выглядели как будто стеклянными, а лоб был покрыт потом; он явно все еще сражался с утомлением, шоком и болью. — Асахи, — прошептал он, стараясь не разбудить остальных, спящих вокруг. Услышав его хриплый голос, Асахи чуть не уронил миски. Кроме него не спал только Шибаяма, глядевший на него, приобнимая Инуоку. Похоже, он слегка оживился, учуяв еду, поэтому Асахи в первую очередь передал ему миску с ложкой. Небольшая суета разбудила Инуоку, который двигался медленно и осторожно, но в его глазах уже были видны мягкие огоньки. Шибаяма не мог сжать миску в руках и попросил Асахи поставить ее куда-нибудь. — Я об этом позабочусь, — прошептал он. — Ты будешь меня кормить?! — вскрикнул Инуока голосом, разрывающимся между смущением и радостью. — В помещении надо говорить тише, — слегка раздраженно, но очень, очень мягко сказал ему Шибаяма. А потом он попросту поднял полную ложку еды перед ртом Инуоки, который, не задумываясь, проглотил ее и замычал от удовольствия. Их беседа разбудила Фукунагу, глаза которого распахнулись при виде и запахе еды. Сердце Асахи словно выросло в несколько раз — эти реакции на его готовку всегда невероятно радовали его, особенно в такие времена. Вскоре оживился весь лазарет, и Асахи сидел со своими друзьями, волнуясь о том, смогут ли их дрожащие руки удерживать миски. Но это оказалось и не важно. Что-то проливалось, но тем, кто не могли держать ложки, помогали другие, и они сбились в одну теплую кучу. Ямамото попытался поддержать Танаку, чтобы тот немного поел, но ему едва ли хватало сил, и ему подсобил Фукунага. Энношита дразнил Киношиту, которого он кормил, и они немного дружелюбно ругались друг на друга в процессе. Асахи приобнял Нишиною одной рукой — частично, чтобы помочь ему, но по большей части лишь для того, чтобы побыть рядом с ним. Нишиноя был теплым. Все еще слегка не в себе, но он изо всех сил старался напустить свой обычный вид и выглядеть уверенно. Как и почти все остальные. Куда бы Асахи ни посмотрел, все были побитые и раненные после битвы, но они дышали. Удовлетворенно мычали над едой и немножко дразнили друг друга. — Ты был так крут, — выдохнул Нишиноя, и Асахи услышал его лишь потому, что сидел рядом. Улыбаясь, он как можно нежнее провел пальцами по волосам своего друга. Нишиноя издал звук, поразительно напоминающий мурлыканье, и он улыбнулся еще шире. — Ты был еще круче. Ты спас меня. — А ты спас меня. Мы просто потрясающие. — Да, верно. Все мы. Танака справа от него уже готов был уснуть и требовал объятий, поэтому в итоге Ямамото с Фукунагой поползли к нему, а бедро Асахи каким-то образом послужило Танаке подушкой, в то время как Нишиноя уперся ему в бок. Он осторожно положил руку на плечо Танаки и заметил, как его сердцебиение замедлилось, стало ровнее. Крики, проносящиеся по его собственному разуму, казались лишь дальним эхо, которое теперь не имело значения — как и тьма не была важна в теплом, светлом кругу вокруг костра. — Ты и впрямь приготовил мое любимое, — пробормотал Нишиноя. — Я ведь пообещал, не так ли? — прошептал Асахи в ответ. Ему не было необходимости видеть своего друга — он и так знал, что тот улыбался. Здоровой рукой Нишиноя ухватил ладонь Асахи и поднял ее до его сердца, как во время их первой встречи. Асахи позволил ему держать его руку у его груди, чувствуя свое спокойное сердцебиение. — Не переживай, — шепнул Нишиноя и снова уснул. Асахи оказался единственным бодрствующим человеком посреди спящих пациентов, и он вовсе не возражал. Еще лишь несколько минут. Он их заслужил.

* * *

Ямагучи переплел свои пальцы с пальцами Тсукишимы и не отпускал их, иначе, вероятно, сошел бы с ума. Глаз у него сильно опух — как и половина его лица. Судя по всему, треснули несколько ребер, был нанесен значительный ущерб, часть которого предсказать было невозможно. Суга не хотел слишком ободрять его, но сказал, что шансы были велики. Если Ямагучи пережил свое ранение, Тсукишима тоже должен был выжить, верно? К тому же, вернулся Суга. Про это тоже не стоило забывать. В теплом, крепком объятии Суги Ямагучи прижался к нему, закрыв глаза, и подумал, что, возможно, все-таки будет в порядке. Пробудить надежду было легко, а вот удержать — сложно, особенно сталкиваясь со всеми этими последствиями. Акитеру сидел рядом, поджав ноги; взгляд у него был практически пуст. Это беспокоило Ямагучи. У него было странное желание протянуть руку и прикоснуться к его плечу, но его собственная рана сводила его с ума, боль пульсировала по всему телу, и он не хотел рисковать. — Ты не должен был так перенапрягаться, — сказал ему Суга, но голос у него был полон благодарности, и все слова оказались бессмысленными. По крайней мере, так считал Ямагучи. Какая разница, что ему было больно? В сравнении с потенциальной потерей Тсукишимы, это было ничто. Просто ничто. Если бы он тогда вовремя не среагировал, то не смог бы сейчас наблюдать за вздымающейся и опускающейся грудью Тсукишимы, молясь, чтобы он поскорее очнулся. А иногда его взгляд снова и снова возвращался к Акитеру. Странно было видеть того, кем он искренне восхищался все свое детство, в этаком состоянии призрака прошлого себя, чуть ли не тени. После всех этих лет было нереально сопоставить нынешнего Акитеру с ярким образом уверенного в себе молодого человека из воспоминаний Ямагучи. Видимо, время на всех них отыгралось. А на Акитеру так и вовсе не поскупилось. — Он очнется, — пробормотал он, глядя на Акитеру, который вздрогнул и словно ожил, повернувшись к нему. Улыбка у него была невыносимо печальная. — Он, скорее всего, даже видеть меня не захочет. Рассердится... когда проснется... — Это не так, — мягко прошептал в ответ Ямагучи. Он подумал о горе, страхе и сожалениях Тсукишимы после исчезновения Акитеру и почувствовал себя чуть получше от осознания того, что по пробуждению его друг увидит оба их лица. Он сжал руку Тсукишимы и улыбнулся Акитеру. — Там попросту случилось недопонимание. Он подумал, что ты меня ранил, поэтому так и отреагировал. Глаза Акитеру распахнулись с сильнейшей надеждой, зажегшей искру и в груди Ямагучи тоже — огонек засиял ярче. Как только Тсукишима очнется — они оба его поприветствуют! — Вам будет, в чем разобраться, но я не думаю, что он тебя ненавидит. Это вряд ли. Как, впрочем, и я. Я рад снова увидеть тебя. Мы думали, что ты погиб... Акитеру поменял позу, окончательно повернувшись к нему, сжимая ткань своих брюк. — Я тоже. Я думал, что вы оба погибли. Я... в тот день я потерял двух братьев. Ямагучи заставил себя выпрямиться, внезапно оказавшись не в состоянии сказать что-нибудь, чувствуя сжавшееся горло. Неужели Акитеру и впрямь так к нему относился? Разве Ямагучи не был тогда лишь надоедливой маленькой тенью? Каким-то образом он всегда думал... что у него не было права скучать по Акитеру, скорбеть по нему. Кем он ему приходился? Их связывал лишь Тсукишима. Но, возможно... возможно, он все-таки был неправ. В тот день я потерял двух братьев. Ямагучи не мог заговорить. Свободной рукой он подал знак, и Акитеру, кажется, понял. Он осторожно приблизился, все еще двигаясь так, словно ему тут было не место, не место рядом с ними — а потом чуть не упал в объятие. Ямагучи обхватил его свободной рукой, все еще не отпуская пальцев Тсукишимы, и положил голову на плечо Акитеру. Он чувствовал, как юноша трясся, и пытался не прослезиться, пытался держать себя в руках. — Теперь все хорошо, — прошептал он. — Ты вернул их обоих. Акитеру глубоко вздохнул, а потом выдохнул. Ямагучи ощутил, как он постепенно расслабился, и улыбнулся сам себе. Он и не знал, как нуждался в подтверждении того, что Акитеру был для него кем-то большим, и что он был для Акитеру кем-то большим, нежели просто другом Тсукишимы. Он и не осознавал, как сильно ему нужен был контакт в этой атмосфере шока, все еще пронизывающей пускай уже и мирный лагерь. Земля была пропитана кровью. Столько друзей все еще не нашлись... Как они должны были восстановиться после всего этого? Но то, как он прижался к кому-то — к брату, кому-то вроде брата — угомонило неумолимые переживания, грозящиеся поглотить его надежды. Может, им тоже это в итоге удастся. Они тоже, в конце концов, восстановятся. Какой-то звук рядом заставил их обоих замереть и резко отстраниться. — Тсукки! Когда он выкрикнул его имя, с него словно тут же спало какое-то проклятие и стало легче дышать. — Кей, — выдохнул Акитеру; в его дрожащем голосе было попросту слишком много эмоций, чтобы выразить хоть одну из них. Тсукишима моргнул, глядя на них, и в этот раз Ямагучи разрыдался в полную силу. Он не мог ничего с собой поделать, он чувствовал такое счастье — такое облегчение. Его друг посмотрел сначала на него, сбитый с толку и слегка не в себе, а потом уставился на Акитеру, который попытался отодвинуться, вероятно, чтобы не напрягать брата. Ямагучи ухватился за его запястье и удержал его на месте, даже подтолкнул слегка вперед. — Кей, я... — начал Акитеру, путаясь в словах; глаза у него были широко распахнуты и явно на мокром месте, казалось неспособные поверить в то, что они видели. Тсукишима с трудом и усилием заставил себя сесть, и ему тут же помог Ямагучи, обхватывая его рукой за спину и поддерживая. Не говоря ни слова, Тсукишима обнял своего брата, и Акитеру совершенно стих. Ямагучи попытался повернуться, чтобы дать им побыть вдвоем, но это не устраивало их обоих, и они удержали его на месте. В итоге так они и сидели, притворяясь, что никто из них не плакал, и разделяли друг с другом самое катастрофичное и потрепанное из всех объятий за долгое, долгое время.

* * *

Противоречиво. Пожалуй, именно этим словом можно было точнее всего описать то, как она чувствовала себя в тот день. Что еще ей было сказать по поводу всей этой ситуации? Мичимия была благодарна возможности подлатать стольких людей и отвлечься от ненужных мыслей. Она постаралась не выглядывать за пределы лазарета, игнорируя то, что там сражались ее бывшие товарищи — сражались с теми, с кем она хотела остаться. Карасуно одарили ее безопасностью и местом, где она могла осесть — всем тем, чего она так долго желала. Несмотря на их недоверие, они разрешили ей остаться, укрыли под своим крылом и Мерле тоже. С возвращения Саеко она ни на минуту не переставала улыбаться, следуя за женщиной повсюду, пока та пыталась организовать деятельность лагеря, ища тех, кому помощь нужна была в первую очередь, раздавала всем настойку из мака, а с ее губ срывались ободряющие слова, словно песня, которая позволяла лагерю держаться на ногах. Мичимия хотела остаться с этими людьми. И она начала собственными руками и опытом отрабатывать себе свое место — ее способности целителя заработали ей доверие даже Энношиты. Того факта, что Киношита все еще дышал и был на своем очень медленном пути к выздоровлению, для него было достаточно, даже более, чем достаточно. Но теперь... теперь все это казалось очень далеким. Теперь все снова изменилось. Противоречиво, вот как она себя чувствовала, пока ее руки, казалось, сами зашивали ранение Лебедя. Лишь ее затрудненное дыхание и пот, сбегающий по виску, выдавали ту боль, что, должно быть, испытывала ее подруга, а вот ее лицо не показывало совершенно ничего, глаза были закрыты, словно она спала. Мичимия старалась сильно не разглядывать ее лицо, благодаря свою работу за возможность отвлечься. Но, в конце концов, перевязку она закончила. В конце концов, она встретилась с пристальным взглядом голубых глаз Лебедя, полных столь многих чувств, из которых отличить Мичимия могла только боль и любовь. Любовь. Она чувствовала то же самое, словно вернулась к жизни, когда снова увидела Лебедя, и ее руки пробудили все те надежды, что она уже было оставила. Но то, что она натворила в приступе буйства и ярости... это было... Тревожно, устрашающе, совершенно ужасно, и Мичимия не знала, как теперь к ней относиться. Но тут она протянула к ней руку и переплела их пальцы. — Мне очень жаль, — удивительно тихо прошептала Лебедь. — Я знаю, — шепнула в ответ Мичимия. Но было ли этого достаточно? — Я думала, что потеряла тебя. Я не могла... не могла так все это вынести. Я думала... — Ты поверила в то, что они тебе сказали, — с горечью сказала Мичимия. Ее голос никогда не мог заглушить эхо голосов прошлого Лебедя. — Ты оставила все, чему научилась, и натворила дел. Я... я злюсь на тебя. Сильно злюсь. Я люблю тебя, но так зла, что могла бы!.. Она умолкла, прикусив язык. — Без тебя я словно снова тонула, — растерянно пробормотала Лебедь. — Это ничего не меняет. Этого недостаточно. Я не могу быть твоей единственной причиной. Ты о себе-то хоть подумай! Обо всех тех людях, которым ты навредила! Слушай, я... я рядом, всегда буду рядом. Но тебе нужны и другие причины, чтобы быть лучшим человеком. Тебе нужна надежда, исходящая не от меня, а от тебя самой. И тебе придется загладить свою вину перед всеми, кому ты причинила боль. Я... я хочу здесь остаться. И хочу, чтобы ты осталась со мной. Если и есть место, где ты сможешь выздороветь и найти себя, оно здесь. Но я не уверена, возможно ли это, и... боже, я... Она замолчала, заметив, что Лебедь внимательно ее слушала, явно намереваясь последовать всем ее советам и сделать все, чтобы порадовать ее. Но она и так последние дни была эмоционально нестабильна, а теперь еще и ранена. Это было неподходящим временем, чтобы ворчать на нее. Поэтому она наклонилась и мягко чмокнула ее в губы, убирая с ее липкого лба прядь волос. — Прости. Сначала ты должна выздороветь. А потом и со всем остальным разберемся. И несмотря на то, как сильно я злюсь, я все равно люблю тебя, ладно? Все с нами будет хорошо. Лебедь кивнула, но не сказала ни слова, прикусив губу. — Я пойду еще раз осмотрю остальных. А ты отдохни как следует, поняла? Тут тебе никого бояться не следует. Пускай они и не доверяют тебе, но вреда они не причинят, — я больше никому не позволю причинить тебе боль. И не позволю тебе причинить кому-либо боль, молча добавила она. Она поцеловала ее в висок и накрыла одеялом до плеч, а потом Мичимия отправилась искать других людей, нуждавшихся в ее помощи, все еще будучи благодарной Киеко за то, что она предоставила им это пространство, чтобы Лебедь могла выздоравливать, не напрягая никого из тех, с кем она сталкивалась во время сражения.

* * *

Он видел, как сильно тряслись ладони Суги, пока тот занимался его ранами. Только не в то время, когда он работал непосредственно с плотью — каким-то образом, во время задания его руки успокаивались, но вот в перерывах на него было просто больно смотреть. Куроо наблюдал за ним, подмечая его бледность, темные мешки под глазами, похожие на синяки... а еще ему казалось, что он потерял в весе? Он едва ли походил на тень здорового себя. Конечно, это касалось многих, но на Суге было особенно заметно. — Эй, — тихо сказал он и прикоснулся к плечу Суги. — С тобой все будет нормально? Суга взглянул на него с выражением лица столь полным боли, что у Куроо дыхание перехватило. — Пожалуйста, не спрашивай меня, — еле слышно взмолился он. — Прошу, не заставляй меня задумываться об этом. Это был словно удар ниже пояса. И почему-то Куроо тут же подумал о Яку. Он мог думать лишь об его старом друге, обо всем, что тот сделал ради него. Первый человек, которому он мог доверять и с которым мог делиться секретами посреди ночи, когда слезы накатывались слишком уж легко, а ноша жизни казалась неподъемной, когда ты сталкивался с ней в одиночку; первый человек, который снова помог ему что-то почувствовать после стольких лет, проведенных в изоляции. После потери столь многих дорогих ему людей. Друг, который всегда был рядом с ним, выручал его задницу бог знает сколько раз, приводил его в порядок и помогал держаться даже когда Куроо уже не мог. Яку. Сильнее кого бы то ни было, решительнее — тот, кто всегда, всегда оберегал их. Куроо резко вдохнул и был практически благодарен за ощущение жжения в ране, потому что оно отвлекло его от раздумий. — Мы потеряли стольких друзей... — прошептал Суга, дрожащими руками доставая инструменты, но вновь обретая контроль над собой, возвращаясь к работе. — Я не знаю, как буду снова смотреть в глаза Даичи или кому-то другому. Мне, мне не следует говорить об этом... извини. Куроо снова зашипел. Вот ведь гребанная сучья рана. — Не извиняйся. Ты ведь человек, не забывай об этом, лады? И тебе нечего стыдиться. Суга не ответил, забинтовывая его рану после того, как она была основательно зашита и продезинфицирована. Он помыл руки, а потом положил их на колени. Куроо притих, глядя на напряженного человека перед ним, который так сильно отличался от яркого, здорового Суги, которого он знал раньше. От этого ему захотелось разогнать все тени вокруг него. Ему захотелось все наладить, просто вернуть всех своих друзей, здоровых, счастливых и переругивающихся друг с другом, лениво потягивающихся у лагерного костра. Но ничего из этого не было в его власти. Он мог лишь сидеть и смотреть на дрожащего Сугу и ждать того, что вот-вот собиралось сломать его — того, что он уже не мог держать внутри. — Яку обменял свою жизнь на мою, — ахнул Суга, прикрывая свое лицо и наклоняясь вперед, словно пытаясь спрятаться. Его всхлипы были беззвучными, но неистовая дрожь все выдавала. На мгновение Куроо моргнул и буквально перестал видеть то, что на самом деле было перед ним. Яку. Яку... — Что произошло, — прошептал Куроо. Он пододвинулся поближе к Суге. Прикоснувшись к нему, он почувствовал, как с его подбородка капали слезы, о наличии которых он до этого момента и не подозревал. — Прости меня, прости, я того не стою, я-я даже не должен тут находиться, это все моя вина, мне так... — Суга. Куроо схватил его за плечи и заставил друга выпрямиться, прижимая к себе. Он прильнул к нему и прикоснулся щекой к его волосам, стараясь не показывать то, как он плакал. Хотя, дрожащее тело могло выдавать и его тоже. — Если... если такой человек, как Яку, выменял свою ж-жизнь на твою... ты этого еще как стоишь. Ты его знаешь. Мы оба... Он замолк, будучи неспособным говорить дальше. Внезапно все это вылилось не только в слезы. В какой-то момент все его тело сотряслось от столь резких всхлипов, что у него заболело горло, а огонь жизни внутри будто похолодел. Яку, нет... нет, не может быть, он же... он пообещал вернуть его домой, он... он пообещал вернуть его домой живым. — П-прости меня, — вновь зарыдал Суга. — Даже, б-блять, не смей мне тут, — прохрипел Куроо, будучи едва в состоянии говорить, раздавленный захлестнувшим его горем, но он все равно сжал Сугу в своих руках, обнял его еще крепче. Он не хотел, чтобы его друг вот так рассыпался на части. Если Яку действительно... тогда Куроо будет еще старательнее защищать Сугу. Оберегать его и снова и снова говорить ему, что это не его вина, если придется. Что с ними случилось? Что вообще произошло? Я понятия не имею. В одну секунду мой друг был рядом, но в следующее же мгновение... Какие мои слова ему оказались последними? А что стало последними словами, которые он сказал мне. Последними... Я никогда... Яку... Он мог лишь прижаться к Суге и зарыдать сильнее, пока вся его боль вырывалась наружу в виде злобных, сломленных, сотрясавших его всхлипов. Когда кто-то застал их в таком положении, Куроо напрягся. Не нужно было их людям видеть лидера и целителя в таком плачевном состоянии, тем более не сейчас. — Ох. Я не вовремя? Куроо рыкнул, услышав этот голос, не заботясь о покрасневших глазах и о том, как он, должно быть, ужасно выглядел. Он прижал к себе Сугу, словно защищая его, и повернулся к женщине. К той, что чуть не убила его. Даже Суга напрягся в его руках, услышав ее голос. — А сама как думаешь! — плюнул он. — Кто вообще разрешил тебе тут шляться, где хочешь?! Мы вообще все еще не решили, как поступим с тобой. Она осмелилась сделать шаг вперед. — Знаю. Но Мичимия хочет остаться, а я хочу остаться с ней, и... мне правда очень жаль, что я все это натворила. Я хочу загладить свою вину. Могу ли я как-то это сделать? — Может, вернешь мне моего друга! — выкрикнул Куроо, будучи не в состоянии держать себя в руках. — Это была она, — услышал он трепетавший шепот Суги, щекотавший его шею. Если бы он все еще не прижимался к нему, имелись шансы того, что Куроо мог бы тут же вскочить на ноги и атаковать ее, снова, прикончить ее прямо сейчас. Она пошаркала ногами. — Низкого целителя? Я... думаю, вообще-то, я могла бы это сделать. Куроо просто уставился на нее, стараясь не позволить надежде встрепенуться слишком быстро, но тщетно. Его наполнило тепло, оживившее его чувства и нервы. — Что ты... — Я бросила его голодать, но прошло немного времени. Он должен все еще... Куроо с трудом встал на ноги, попросту потянув Сугу за собой. Они оба покачивались, но вдвоем сумели устоять в вертикальном положении. — Что ты вообще!.. — Простите меня. Я пойду заберу его? С ним все должно быть в порядке. Простите. Она снова неловко зашаркала, и Куроо не был уверен, хотелось ли ему заорать ей в лицо, врезать или просто сказать ей... — Отведи нас туда. Я иду с тобой. — Мы идем с тобой, — уточнил Суга, пристально глядя на него. Куроо хотел было спросить его, а не нужно ли было позаботиться о других людях — но к этому моменту почти всех уже подлатали, а Суга, вероятно, нуждался именно в этом. Куроо позволил своей руке задержаться на его плече, а потом она соскользнула оттуда. — Идем. Те, кто все еще мог двигаться, собрались вокруг костра, сжимая в руках миски с едой. Они обменялись молчаливым взглядом и тут же поняли обоюдное желание не баламутить их, когда в лагере, наконец, медленно устанавливалась более-менее спокойная атмосфера. Они выскользнули из лагеря незамеченными странной процессией. Разумеется, Куроо был не единственным с плохим жизненным опытом, связанным с этой женщиной. Но она была их ключом к нахождению Яку, поэтому они с Сугой попросту продолжали молча следовать за ней. Я бросила его голодать. Куроо сжал кулаки и изо всех сил попытался удержаться от атаки. Как она смела так говорить о его друге?! Как она смела так к нему обращаться. — Мне жаль, — вновь сказала она спустя какое-то время, пока Куроо с Сугой регулярно обменивались взглядами, стараясь поддержать и ободрить друг друга, поделиться надеждой. — Я сожалею обо всем, что натворила. Я знаю, что это непростительно. Оправданий у меня нет. Я думала, что потеряла самого важного человека в моей жизни — я не могла ясно мыслить, я действительно сожалею, и я... я обещаю, что найду способ загладить свою вину. — А давай ты пока просто заткнешься, — рыкнул Куроо, пытаясь не позволить ее словам тронуть его за живое: разве он не мог ее понять? Когда он потерял Кенму... разве он тоже не сошел с ума? Если бы он тогда не встретил Ойкаву... того, кто смог его усмирить. Дать ему причину взять себя в руки. Что он тогда мог натворить? От одной только мысли мурашки начинали бегать по телу. Он не думал, что сейчас был в состоянии простить эту женщину за то, что она с ними сделала. С его друзьями, с его семьей. Может, спустя какое-то время, когда-нибудь. Если все успокоится. Если Яку окажется в порядке. Он должен быть в порядке. — Сколько еще? — рявкнул он, чувствуя, как терпение у него лопалось все быстрее. — Почти на месте, — проинформировала она их. Куроо ускорился, игнорируя тот факт, что все трое уже давно перешли черту утомления. Даже женщина теперь хромала, явно заставляя себя двигаться вперед. Только это. Я верну его домой. Я уберегу его. А потом можно будет рухнуть. — Здесь, — ахнул Суга еще до того, как женщина успела что-то сказать, когда перед ними появилась темная дыра, являвшаяся входом в пещеру. Куроо побежал. — Яку! — завопил он, слыша эхо собственного голоса. Ответом послужил лишь пустой всхлип, звук, полный агонии и облегчения, даже не похожий на человеческий. — Яку! — снова закричал он, срезая свой курс так сильно, что он чуть не врезался в стену плечом, громко топая и игнорируя эхо его спешных шагов. — Куроо... Он рухнул на колени, уже плача, но не обращая на это никакого внимания, когда он увидел маленькое тело своего друга, свернувшегося на земле с настолько крепко связанными запястьями, что даже Яку не смог освободиться. Он немедленно обрезал веревки, осторожно приподнимая Яку и прижимая к себе, массируя его ладони. — Куроо, Куроо... я знал, что ты... Куроо, ты пришел... Голос Яку был слабым, едва слышным, но он все не прекращал говорить, снова и снова бормоча его имя. — Разумеется. Он едва ли мог припомнить момент, когда чувствовал себя так хорошо: волосы Яку щекотали его подбородок, а его друг по-прежнему дышал, находясь в безопасности в его руках. Дрожащий, перепуганный до смерти и слишком худой, слишком бледный, но живой, живой. Он поцеловал его в висок, продолжая мягко растирать ему руки. — Как ты? Я верну тебя домой. Я верну тебя домой. — Яку! Появился Суга, тоже упал на колени и положил обе руки на плечи Яку сзади. — Суга... Куроо... — Теперь все хорошо, все хорошо, — ободрял Куроо их обоих. Они обнялись, все втроем, и Яку продолжал плакать, но потом начал и ругаться, называя их сумасшедшими идиотами. Суга немножко рассмеялся, а Куроо почувствовал, словно зияющую дыру в его душе подшили, и все еще может наладиться. — Идемте домой, — выдохнул Куроо. — Сегодня готовит Асахи. Яку слабо ему улыбнулся. — Звучит божественно.

* * *

На обратном пути их процессия выглядела еще страннее. Яку едва мог стоять на ватных ногах и всю дорогу ругался с Куроо, твердя, что тот был не в состоянии нести его, а Куроо настаивал на том, чтобы вернуть его домой, неся на руках, как принцессу, ну а Суга попросту шел за ними, время от времени бормоча: «Ребята, тише...» и улыбаясь от облегчения. Вернувшись в лагерь, первым делом они услышали непереводимый фольклор в исполнении Саеко, которая кричала на Танаку, говоря ему лечь ко всем чертям в кровать и отдохнуть, присоединишься к костру, когда сможешь оставаться в сознании больше, чем на пять минут!, что заставило Сугу улыбнуться еще шире. Ему не верилось, что Танака был в состоянии заставить Саеко кричать на него, заставляя отдыхать, исполняя роль ответственной старшей сестры. Теперь вокруг костра было уже больше народу. Даже самых потрепанных вынесли из лазарета, чтобы они могли провести время вместе и убедить друг друга, что худшее было позади, а впереди их ждало лишь выздоровление. Даичи заметил их возвращение первым и протолкнулся сквозь толпу, чуть ли не метая молнии взглядом в сторону Суги; тем временем, вопрос о том, как он вообще с ним встретится, попросту исчез, потому что теперь у него не было выбора... — Мы вернули Яку домой! — крикнул он, пока Даичи не протянул к нему руки, явно готовый оторвать ему голову. Правда, на выражение лица Даичи это никак не повлияло, и он умудрялся в то же время гневно смотреть на Куроо. — Вы! — рыкнул он. — Никогда! Больше! Так не сбегайте! Снова! Но тут он оставил Куроо с Яку в покое. Вместо этого он взял Сугу за руки и подтянул его вперед, и Суга припал к нему, распахивая глаза от удивления — но в следующий же момент с трепетом зажмурился, когда их губы встретились в жестком, требовательном, но в то же время полном облегчения поцелуе. Руки Даичи пробежались по его спине и шее, в итоге аккуратно прикасаясь к его щекам. Руки Суги упали к бедрам, когда они отстранились, и он положил голову на плечо Даичи — лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. Когда он снова поднял взгляд, все, кто еще мог передвигаться, были уже на ногах, громко радуясь. Женщина, которая сводила их туда, отошла поближе к Мичимие, которая, похоже, разделяла чувства Даичи, разрываясь между злостью и беспокойством, которые переросли в облегчение. Кенма набрал удивительную скорость на своих костылях, и Яку тихо ухнул, когда тот едва ли не влетел в него, и крепко обнял его в ответ. Подергав его за щеки, Яку скромно, устало улыбнулся и потребовал, чтобы Кенма стал больше есть. Это было весьма иронично, ведь он, скорее всего, сам был слишком уж голоден. Доносящийся до них запах еды, должно быть, сводил его с ума. Но Яку терпеливо продолжал приветствовать всех, кто был невероятно рад видеть его. Инуока, поддерживаемый Шибаямой. Фукунага, чьи руки в спешке жестикулировали об облегчении и радости его возвращению. Саеко, которая снова заставила его «ухнуть» своим крепким объятием. Нарита и Киношита. В конце концов, Куроо взял на себя обязанность дать Яку возможность поесть и отдохнуть. — Ладно, хватит, дайте ему... — ЯКУ! Крик разнесся по всему лагерю. Лев бежал к ним с другого конца территории такими широкими прыжками, что Суга не удивился бы, споткнись он и упади, и прежде, чем кто-нибудь сумел бы его остановить, он врезался в целителя, подхватил его на руки и немного закружил. — Ты вернулся, ты вернулся, ты вернулся, ты вернулся, ты... — Опусти меня вниз, идиот. И не плачь. — Ты в порядке... Как только его ноги вновь коснулись земли, Яку обхватил его лицо ладонями и поцеловал Льва в лоб. — Да. А теперь отпусти меня, чтобы я мог пойти поесть, ладно? А то я и так скоро отключусь уже. — Ничего страшного! Я тебя понесу! Яку только и успел наотрез отказаться, как Лев внезапно снова подхватил его на руки. — Ты... идиот ты этакий, а ну-ка отпусти меня! — Идем за едо-о-о-о-о-ой! Суга заметил, как Куроо наблюдал за ними с мягкой, если не слегка меланхоличной улыбкой. И в следующее же мгновение его лицо совершенно расслабилось. Они с Даичи среагировали одновременно, когда предводитель Некомы начал падать, и поймали его, не успел тот долететь до земли. Они обменялись взволнованными взглядами над его головой.

* * *

— Я знаю, что ты переживаешь, но ты ведь сознание потеряешь, если не передохнешь, — вновь повторил Даичи, делая глубокий вдох. — Поверить не могу, что делаю это, но, Лев — пожалуйста, позаботься об этом идиоте. Проследи, чтобы он поел и прилег отдохнуть. Я тебе обещаю, Яку — мы присмотрим за Куроо. — Он прав, — вновь повторил Кенма. Яку было практически нереально отогнать от бессознательного Куроо, пускай тут он и был бессилен. Яку продолжал возражать, но Лев беспечно его куда-то понес, поэтому в жилище осталась уже привычная компания — Куроо, Кенма, Суга и Даичи. — Идиот, — мягко прошептал Кенма, держа руку своего бессознательного друга в своих. — Ты о нем позаботишься, так ведь? — спросил Даичи, практически рассеянно поглаживая шерсть Неко. Кошка показалась в лагере относительно недавно, снова напоминая ему о предстоящем задании. Вороны поблизости не было. Она, должно быть, последовала за Хинатой и была где-то у водопада. Кошка отошла от него, сворачиваясь в клубочек у бока Куроо, словно присматривая за ним, как Кенма, который не ответил ему, а одарил его долгим и совершенно каменным взглядом, словно это был наиглупейший вопрос, который ему довелось услышать за всю его жизнь. Вероятно, так оно и было. — Ладно, ладно, — пробормотал Даичи, почесывая шею. — Близится ночь. Пора выдвигаться. Суга, приглядишь за ними? Суга посмотрел на него, вроде и не прищуриваясь, но явно с какими-то подозрениями. Вообще, Даичи не стоило заострять на этом внимание, ведь он сам буквально недавно разозлился на Сугу за то, что тот просто взял и ушел. Но он-то всем рассказал, куда направлялся — кроме Суги. Ему требовался отдых, а не поздняя прогулка по лесу в поисках их детей. Я верну их домой. С ними все должно быть в порядке. — Ты нужен им здесь. Так ведь, Кенма? Кенма пристально оглядел его, явно слыша молчаливую просьбу Даичи. — Да, — подытожил он. — Пожалуйста, останься. — Тогда ладно, — пробормотал Суга, снова глядя на Куроо. — Увидимся позже, — сказал Даичи, не готовый к большому прощанию. Он жутко устал от всех долгих, драматичных «прощаний навсегда», которые пережил за последние несколько дней. Поэтому он просто помахал им и оставил Куроо в руках Кенмы и Суги. Асахи уже ждал его. — Когда вернемся, будем все вместе. А тогда сможем и начать как следует восстанавливаться, — сказал ему Даичи, решительно настроенный воспользоваться остатками своих сил для этой последней миссии. — Идем, — коротко ответил Асахи.

* * *

Проснувшись, Хината вновь застал своих лучших друзей в слезах, и это явно нельзя было назвать лучшим пробуждением. К тому же плечо у него болело невероятно. Попасть под стрелу было отстойно, он это ненавидел. Все это. В том числе эту чертову битву. Битву?.. Почему он... был ли там?... Неужели Ячи с Кагеямой говорили о... — И-и я даже не знаю, что там могло случиться!.. Голос Ячи едва ли не надорвался. — Из-звини, что не рассказала раньше, я н-не хотела волновать тебя, н-но... Хината заставил себя открыть глаза и смутно увидел, как Кагеяма обнимал Ячи и неловко похлопывал ее по спине. Это согрело бы его сердце, если бы только они не говорили о чем-то столь ужасном. Он попытался спросить о том, что происходит, но голос как-то не хотел повиноваться. Как же все это было глупо. Он ненавидел быть раненым. Какого черта! Зато его друзья, похоже, услышали его слова. Или, ну, его попытки заговорить. — Хината! Они оба подскочили к нему, и то, насколько похожими были их движения, было почти что забавно. — Что случилось? — выдавил он хриплым голосом. Они обменялись взглядами, которые Хинате совсем не понравились. Ячи взяла его за левую руку, а Кагеяма за правую. Хината попытался строго посмотреть на них и заставить все рассказать грозным видом, но у него складывалось ощущение, что это не прокатывало. Вот блин. — Дело в том... — Не говори ему, у него начнется гипервентиляция, и он умрет! — зашипел Кагеяма. Хината попытался вырвать руку, злобно посмотреть на него и прошипеть: «Не умру я так просто, идиот!» одновременно. В итоге он только навел шуму, а Кагеяма продолжал держаться за его руку. Он хотел знать о том, что произошло!.. Он заслуживал знать! Разум, похоже, заметно прояснился. Что бы там ни было, он был готов это услышать. — Вот дерьмо, — ругнулся Кагеяма, когда они услышали громкий шорох листьев. Ворона каркнула и вспорхнула, улетая прочь. Кагеяма вскочил на ноги, вставая в защитную стойку перед ним и Ячи, которая отпустила руку Хинаты, чтобы встать рядом с Кагеямой. Их позиции ясно давали понять, что они не собирались позволить ничему плохому случиться с ним, и Хинате хотелось завопить от разочарования. Он не хотел быть сломленным и бесполезным — он хотел стоять рядом с ними и помочь!.. — Они здесь! — позвал чей-то знакомый голос, который всегда заставлял Хинату почувствовал себя в безопасности с тех самых пор, как они приютили его в их огромной, собранной по кусочкам семье. — Ох, слава богам! Он слышал уже два голоса, и тут в поле зрения появился Даичи, который чуть ли не упал и не набросился на них от радости; Хината видел, как он схватил Ячи с Кагеямой в объятие прямо там, где они стояли, и он почувствовал тепло и немножко ревности. Он тоже хотел, чтобы его обняли... Даичи растрепал волосы Ячи и Кагеямы. — Я знал, что вы справитесь, я знал, что она солгала... Первым приблизился к Хинате Асахи, и, взглянув на него, Хината почувствовал, как внутри у него словно что-то перевернулось от ужаса. Его лицо!.. Какого черта могло случиться, если он выглядел... вот так... Битва. Там на самом деле случилась битва. — Хината, — выдохнул Асахи, аккуратно беря его ладонь в свои — большие и теплые. — Как ты? Мы пришли, чтобы вернуть вас домой. — Поправлюсь, не успеешь и глазом моргнуть, — он попытался усмехнуться, чтобы слегка успокоить Асахи, все еще рассматривая его синяки. Особенно те злобные отметины на его шее заставили что-то внутри него завернуться в узел, а паника прокралась к нему под кожу. — Что насчет тебя? Что... — Со мной тоже все будет в порядке. Я приготовил тушеную оленину дома. Там было сражение, все потрепаны и изрядно побиты, но все дома. С нами все будет хорошо. Не хватало только вас. Хинате хотелось сказать Асахи не плакать, но тот улыбался, хоть у него по щекам и бежали слезы, так что это было еще ничего. Он снова и снова слышал всхлипы Ячи: «Папа, Папа, ты в порядке...», и это заставило его испугаться того, что могло случиться в лагере, пока они ждали тут, на берегу. И когда Даичи тоже присел рядом с ним, примерно в таком же плачевном состоянии, как и Асахи, это заставило очередную волну ужаса пробежаться по венам Хинаты. Но руки Даичи были по-прежнему такими же мягкими, как и его улыбка, когда он посмотрел на него и положил руку ему на здоровое плечо. — Мой мальчик. Ты... я знал, знал, что с вами все будет хорошо. Кагеяма отлично позаботился о тебе, а ты о нем. Я горжусь вами. Пора возвращаться домой, ладно? Идем домой.

* * *

Пускай Асахи с Даичи продолжали убеждать ее, что пускай все были побиты, потрепаны и напуганы, но живы, потерь не перенесли, она не могла в это поверить. Ячи насмотрелась на столько ужасов, столько всего выстрадала за эти последние дни, что поверить не могла в такое простое разрешение. Она последовала за вороной и кошкой, нашла Хинату с Кагеямой, а потом их вернули домой ее пропавший отец и Асахи, который пообещал им еду. Нет, слишком все было гладко. Может, они просто решили пожалеть ее. Хотели, чтобы она сначала дошла до лагеря, а потом уже сокрушалась над потерями. Хината все еще дремал вполсилы на спине Асахи, а Кагеяма шел за ними, словно готовый подхватить его в случае чего, и Ячи шла следом, держась поближе к Даичи. Когда они зашли в лагерь, один за другим, она сжала кулак и почувствовала нахлынувший на нее чистый страх пред тем, что ждало ее здесь. Но как только их заметили, отовсюду стали доноситься радостные крики. Энношита назвал их всех идиотами и обнял каждого, пока Асахи пытался пробраться сквозь всех и найти безопасное место для Хинаты, так как лазарет был забит под завязку. Ячи ему помочь не успела, ведь тут она услышала тихий вскрик, а потом оказалась захвачена в объятие, которое сперва приняла за атаку, но потом она почувствовала запах Киеко и ощутила, как ее волосы прикоснулись к ее щеке, улыбнулась себе и уткнулась лицом в ее шею. — О боже, — заплакала Киеко. — Я думала, что потеряла тебя. Это напомнило Ячи кое о чем. Она слегка отстранилась, пристально глядя на Киеко. — Вот только я думала точно так же! Она почувствовала, как глаза наполнились слезами, но никакого дела ей до них не было. Ей явно было не до этого. — Ты нарушила свое обещание и... и сбежала! Просто взяла и сбежала! — Мне жаль. — Еще бы! — И... Пальцы Киеко задергались, и она отвела взгляд. Ячи уставилась на нее, понятия не имея, чего ожидать. — Да говори ты уже, мать вашу! — услышала она голос Саеко, который нисколько не прояснил ситуацию. — Э-э... я, я не бездумная машина для убийств. А ты уже не ребенок. И, э-э. Полагаю... я уже давно влюблена в тебя. Ячи прикрыла рот, вот только счастливый смешок сдержать не смогла. — О... о боже. Извини, это просто... жуткое признание получилось. Но это ничего, — она сдержанно улыбнулась Киеко уголками губ, пытаясь не расхохотаться. — Я и впрямь ждала достаточно долго. Тут она встала на цыпочки и нежно поцеловала девушку, которую хотела поцеловать уже очень давно, и на вкус это напоминало ей сладкое, сладкое обещание будущего.

* * *

Когда Даичи просунул голову между шкурами, закрывавшими вход в их жилище, Суга очнулся от своей полудремы. К этому моменту его телом овладела усталость, вот только его повергнутый в хаос разум, все беспокойства и сожаления не давали ему нормально уснуть. Увидев лицо Даичи, он отчасти чуть больше поддался всему этому. Пускай Яку и вернулся, все это по-прежнему было виной Суги. Все перенесли ранения, непередаваемый шок и травму, а их дети — их дети пропали. — У тебя свободного места для новых пациентов не найдется? — спросил Даичи, и только тут Суга осознал, как же широко он улыбался. Его сердце пропустило удар, и тут Даичи вошел, а следом за ним показались Асахи с сонным Хинатой на спине, Кагеяма и Ячи, крепко державшаяся за руку Киеко. Кенма проснулся рядом с Куроо и уставился на Хинату с широко распахнутыми глазами. Суга прикрыл рот обеими ладонями и поспешил обнять первых, кто попался под руки, кем оказались сначала Кагеяма, а затем и Ячи. Асахи осторожно уложил Хинату, и Суга немедля и его прижал к своей груди. Все это словно было ненастоящим, но тепло его детей он ни с чем не мог спутать — как и звук их дыхания. Дыхания Хинаты. Кенма медленно присоединился к ним, и Суга немного отстранился, чтобы он тоже мог обнять Хинату. Все вокруг уже плакали, и Даичи обнял Сугу сзади, целуя его в щеку. — Мы вернули наших детей домой. — Вижу, — всхлипнул Суга, и по его лицу расплылась улыбка, когда до него, наконец, дошло. Они были тут. Хината был ранен, но жив. Их семья теперь была дома. Все до единого. Пускай восстановление займет многие дни, даже недели — у них была привилегия залечиться и продолжить жить. А покуда все они были живы, будущее не казалось таким уж пугающим. Он махнул рукой Кагеяме и Ячи, которые подошли поближе, чтобы обнять его; он положил ладони им на головы, а они уткнулись носами в его левое и правое плечо. Оба просто плакали. А Даичи, тем временем, пихнул Асахи плечом, они обменялись широкими улыбками и тоже утерли пару слез. Несмотря на все, что случилось, в тот самый момент Суга чувствовал себя самым удачливым человеком на земле. Потому что насколько же везучее он мог быть, когда вокруг него уже собралась вся его семья?

* * *

У него ушло много времени, чтобы успокоиться и осмотреть рану Хинаты, мягко и осторожно. Кагеяма сидел рядом с ним и нервно ерзал, без устали объясняя, что он старался, как мог, но получилось далеко не все. Только когда Суга, наконец, положил ладонь ему на плечо, он умолк и уставился на него с широко распахнутыми глазами. — Думаю, своим вмешательством ты спас ему жизнь, Кагеяма. Ты отлично поработал. Я горжусь тобой. — Так он будет в порядке? — бездыханно спросил Кагеяма, отчаянно нуждаясь в ответе, все еще выглядя весьма потерянным. — Да. Все мы как-нибудь да будем в порядке. Все с нами будет хорошо.