Неслучайная случайность

Верная железная лошадка плавно притормаживает на перекрестке, повинуясь запрещающему сигналу светофора. Откинувшись поудобнее на мягкое сидение, я принимаюсь нетерпеливо отстукивать костяшками пальцев по рулю. Говорят, в Москве пробки в тысячу крат хуже. Вот, если выгрызем нормальное место в Кубке, можно будет своими глазами на столицу взглянуть. То, что еще год назад казалось довольно туманной перспективой, сейчас уже абсолютно реально. Уже в следующую секунду приходится себя одернуть. Одернуть очень нехорошими словами, которые в нормальных книгах обычно пресекается цензурой. Полдня прошло, а все не привык, что в команде "Медведи" больше не числюсь. Следовательно, о Кубке и Лужниках можно забыть. Коньки - на гвоздь. Клюшку - в печку. Такое чувство, что не из хоккея поперли, а с Земного шара скинули, забыв предоставить хоть какую-то страховку. Впереди только непроглядная, холодная, ядовито-космическая пустота. Хоть парашют бы выдали, дабы смягчить падение. Самое паршивое, что сделать ничего нельзя, остается только помалкивать в платочек и знать, что где-то там скоро закончится тренировка, а ты больше никакого отношения к этому не имеешь. Нога привычно дергает педаль акселератора. Детище немецкого автопрома послушно отзывается на сие действие и стремительно набирает скорость. Стрелка спидометра моментально взлетает вверх, как температура у больного человека. Какая там критическая отметка? Сорок градусов, сорок один? Барабанные перепонки, кажется, сейчас разорвутся от голосящей что есть силы музыки. Что-то тяжелое играет, подходящее к настроению. Отчаянная попытка перебить до сих пор звенящий в ушах безапелляционный тон тренера. Уже не моей команды. - Ты сам у себя всё забрал. Еще кто-то верит в добро, справедливость и высшее правосудие? Завидую по-черному, честно признаюсь. Понятно же, что все это можно приравнять к волшебству, заклинаниям и прочим проявлениям сверхъестественного. Существует где-то на страницах старых сказок, радуя наивных читателей, и пусть себе дальше там обитает. Никогда никому бескорыстно не помогайте, зарубите это правило на отвечающем за обоняние органе. В следующий раз, если вдруг снова забудусь и решу сделать что-то хорошее, бабахните сразу Авадай Кедаврой. Так надежнее будет. Между тем, сквозь лобовое стекло, словно насмехаясь, проникает веселый солнечный лучик. Почему-то это до жути раздражает и заставляет слегка нахмурить брови. Хочется, чтобы хотя бы природа поняла и посочувствовала, ибо поделиться не с кем. Дождя требую, ударов мрачных капель, злого воя ветра. Как назло, ни облачка не видно. Приходится довольствовать музыкальной пилюлей, чье действие оказывается крайне коротким. Уже через пару минут в ушах снова отзывается та реплика. Почему-то особенно выделяется слово "всё". Никогда раньше не задумывался, насколько едким может быть такое сочетание букв. Всё. Синоним слову "конец", правда ведь? Со всеми вытекающими. Хоккей - всё. Маша - всё. Или еще не всё? Одной рукой крепче вцепился в руль, второй подправил съехавшие на нос солнечные очки. Нога сама собой сильнее жмет на газ. С каждым набранным километром в час где-то в голове умирает одна мысль. Хорошо. Вскоре с удивлением заметил, что педаль практически касается пола. Уже нет нужды смотреть на спидометр. Вместе со скоростью возвращается способность чувствовать. Сердце, явно в восторге от происходящего, бьется сильнее. От этого по жилам быстрее разносится кровь, наполненная адреналином. Грудную клетку чуть свербит, а где-то в районе шеи начинает приятно щекотать. Не самый худший способ вытравить то, что мешает жить. Становится чуточку легче, что-то вроде надежды замаячило. Промелькнул очередной красный светофор, на который я не обратил ни малейшего внимания. Останавливаться нельзя. Лучше кислород перекройте, чем адреналин. И без этого уже многого лишили. Единственный человек, которого сейчас хочется видеть, категорически не хочет видеть меня. Ну, или делает вид, что не хочет. Вот, парадокс получается. Желая выбить и эту тоскливую думу, еще сильнее давлю на ускоряющую педаль, мысленно поблагодарив услужливое Провидение, что дороги в этот час практически пустые. В открытое на всю окно врывается порыв свежего ветра, ударяя по левой щеке. Вопреки всему становится легче дышать. Так влияет адреналин. Мысли банально не выдерживают бешеной скорости и убегают, как муравьи из разоренного муравейника. Впрочем, обещая вернуться, как только своеобразная гонка закончится. *** Естественно, такая игра в догонялки с противными и нудными мыслями не остается не замеченной дорожными службами и прочими блюстителями порядка. Приходится-таки ударить по тормозам, пока не начали простреливать шины. Тут же прибывает Федор Михайлович, очень натурально изображая из себя заботливого крестного. Приходится отвечать на его стандартно-дурацкие вопросы. Что-то говорю, изо всех сил пытаясь не показать своего состояния. - Меня из команды поперли, - нехотя признаюсь, натягивая на переносицу очки, которые главный гаишник зачем-то попросил снять. Невольно отвожу глаза в сторону, осматриваясь по сторонам. Забавно, нахожусь ровно между спорткомплексом и домом, где проживает славное семейство Киселевых. Честно признаюсь, не понимал, куда держу путь, не осознавал. Просто так получилось. В глаза почему-то бросается до боли обычная автобусная остановка. Рядом пресловутый и такой серый фонарный столб. Вот скрипит дерево, простоявшее тут, должно быть, не одну сотню лет. Наверное, отчаявшегося хоккеиста оно еще не видело. Войны, революцию, смену власти – да. Выброшенного с родной планеты хоккеиста – нет. Достоевский продолжает обличительный монолог, бормоча, что-то про отсутствие мозгов в моей скромной головке. Можно поспорить, но сил уже не имеется. Вместо этого продолжаю изучать пейзаж, нутром чуя, что должен обнаружить что-то важное. Кажется, что на противоположном конце улицы мелькнул знакомый силуэт. Стройная фигурка стоит неподвижно, словно в известной с детства игре про бунтующее море. Что-то екает, но тут же успокаивается. Скорее всего, легкая форма галлюцинаций, последствия последних событий. Что она здесь могла потерять? Институт находится на другом конце города. Пару раз моргаю, но от этого образ становится только ярче. Русые волосы красиво блестят на весеннем солнце. Только потом решился встретиться взглядом. Даже на расстоянии заметил, что из голубых очей беззвучно, одна за другой, льются слезы. Нервно сглатывает, пытаясь с этим бороться. Почему-то это царапает, как царапает лед острое лезвие конька. Отвязавшись от закончившего нотацию Федора Михайловича, бросаюсь к находившейся в непонятном оцепенении Маше. (пару секунд поразмышляв, Достоевкий благоразумно решает, что сейчас меня лучше не трогать и, махнув рукой, вместе с подчиненным отбывает в неизвестном направлении) - Ты чего? - выдавливаю два коротеньких слова, ловя на себе доселе незнакомый взгляд родных очей. Словно не виделись лет десять, как минимум. Именно так, наверное, раньше смотрели барышни, встречая мужей из царской армии. Нежно, заботливо, слабо веря собственному зрению. Маша лишь качает головой, вскинув ладошки мне на плечи, словно желая что-то проверить. В ответ охотно размещаю руки на тонкой талии, крепче прижимая к себе, одновременно потянувшись за поцелуем. Он совершенно особенный, абсолютно не похож на то, что было раньше и будет после. С привкусом соли от ее слез и аккомпанементом какой-то романтической мелодии, доносящейся из расположившегося в соседнем здании кафе. Не напоминает игру, которой уподоблялись все предыдущие поцелуи. Нужно было сказать то, что словами выразить проблематично, а, может, и невозможно вовсе. С удовольствием отмечаю, что поток непонятных слез остановлен. Аккуратно провожу пальцем по влажной щеке, желая окончательно в этом убедиться, и киваю в сторону кафе. Нужно посидеть, успокоить расшатанную нервную систему. К тому же вдруг ощущаю приступ зверского голода, будто месяца два ничего не ел. Долго играем в молчанку, пока не приходится открыть рот, дабы озвучить заказ. - Что это было? По какому поводу ты тут Ниагарский водопад решила устроить? – повторяю вопрос, по привычке пытаясь спрятаться за уже приросшей маской язвительности. Не получилось, кажется. Официант долго-долго несет поднос с тарелками, словно специально предоставляя нам время поговорить. Маша же отводит глаза в сторону, явно замявшись. Ее вдруг жутко интересует вид из окна. Все та же унылая автобусная остановка, все тот же серый фонарный столб, редкие прохожие. Ну, разве что солнце еще ярче светить стало. (впрочем, небесное светило уже не вызывает недовольства) Усилием воли Маша переводит взгляд на меня, голос снова начинает дрожать. Последнее явление мне очень сильно не нравится. - Видишь вон тот столб? - спрашивает, нехотя объясняя причину необычного поведения. Коротко киваю, подтверждая сей факт, - А то, что ты несся прямо на него тоже не видел? Смысл ее слов доходит как до известного длинношеего животного. Капля за каплей, буква за буквой, звук за звуком. Положа руку на сердце, скажу, что не видел. Слишком увлекся игрой в догонялки с собственными мыслями, чтобы что-то вокруг видеть. - Я реально за тебя дурака испугалась, - тихо-тихо, так что слышу только я, шепчет Маша, - Целую неделю держалась, не скулила, хотя иногда знаешь, как хотелось? А тут увидела... В общем, у меня совсем крышу снесло, - сделав глоток сока и глубоко вздохнув, продолжает монолог, - Еще никогда не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной, как те секунды. Не могу никак повлиять, не могу заставить тебя снизить скорость. Впервые в жизни четко поняла значение слова безысходность. Тут количество децибелов в голосе резко возрастает, она смотрит в упор и переходит на крик. - Никогда, слышишь, никогда так не делай. В любых ситуациях помни, что жизнь одна, и другую, увы, не выдадут! Одними губами обещаю, что не буду больше сходить с ума (наверное, это самое странное обещание в моей жизни). Правда дурак. Нет, дебил, причем сказочный. Но признавать очевидное вслух нельзя. Хочется виски. Много-много. За хоккей, не чокаясь. - Не надо, - мягко протестует Маша, - С горя пить нельзя. Эмоции обострятся, и ни к чему хорошему это не приведет. Достаточно на сегодня глупостей, согласись. При упоминании о глупостях слегка вздрагиваю, словно пытаясь стряхнуть их с себя. - Об этом - никому, - фыркаю показывая в окно на злополучный фонарный стол. Что-то вроде неудачной попытки пошутить. - Об этом тоже, - совершенно серьезно добавляет Маша, указательным пальчиком дотрагиваясь до своей еще влажной щеки. Пару секунд молча смотрели друг на друга, пока обоих вдруг не пробрал приступ хохота. Над самими собой, над всей ситуацией, над последними фразами. Что-то вроде электрической разрядки получилось, положительно заряженные частицы вступили в конфликт с отрицательными. В результате - взрыв. Принесенные официантом спагетти неожиданно кажутся самым вкусным кушаньем на свете. На душе вдруг становится легко, будто с нее сбросили мешков десять с песком. Это как минимум. Самое странное и одновременно главное, что Маша не спрашивает, почему не явился на игру. Маша не осуждает. Маша просто попивает апельсиновый сок, изредка пытаясь мне улыбнуться.