Чужие тайны.

      Высокий и по-офицерски широкоплечий доктор посмотрел на Рико, как на сумасшедшую, и, не скрывая зависти на своём скуластом лице, выдал ей разрешение покинуть Каранес. Брженска всегда отличалась поразительным здоровьем и крепким организмом. Вот и сейчас они её не подвели, и женщина смело могла возвращаться в Трост. Король, переживающий лишь за свою жизнь, запретил направляться кому-либо через Сину и приказал запереть Ворота. Из Каранеса можно было выйти достаточно легко: стоило показаться врачу и получить у него одобрение. Рико положила своё в нагрудный карман и вывела коня из стойла, аккуратно коснулась его густой гривы, приветствуя. Затем, слегка подтянувшись, запрыгнула на него и поскакала прочь из этого города, назад в Трост.

***

      В серой, пропитанной запахом затхлости комнате солнце было крайне редким гостем. Окно, напоминающее скорее дыру, пробитую кулаком, находилось высоко, почти у самого потолка. Если забраться на скамью, толстыми, будто пальцы, гвоздями прибитую к полу, и посмотреть в окно, то можно увидеть одно только небо.       Небо Троста.       Кроме скамьи, что скрипела и воняла гнилью так, что отбивала всякое желание подходить к ней, в комнате был белый таз с водой, которую меняли раз в двое суток, узкая кровать, покрытая синим, ободранным одеялом, и толстая свеча - одна на целую неделю: приходилось сидеть в темноте, боясь израсходовать слишком много. Холодно в комнате не было, не дуло. К запаху гнили, плесени и канализации, что располагалась где-то совсем рядом, можно было привыкнуть быстро. Пару раз было слышно, как кто-то грызёт ножки кровати, а затем, тихонько попискивая, убегает, царапая крохотными лапками пол. Но Элиот мышей не боялась, в Котловане их часто можно встретить. Еду приносили два раза в день. Обычно - кусок чёрствого хлеба, порубленная капуста, немного кукурузы и ячменная каша. Один раз была груша, - но это повезло. Когда Хитч была в хорошем настроении, они гуляли. Элиот имела право. Она вообще здесь была гостьей. Если судить по взглядам, которыми её ежедневно угощали полицейские, - особо почётной.       Но ничего. Не привыкать.       Спустя две недели такой жизни Элиот, обладающая способностью паразита, который может уживаться в любых условиях, уже особо не жаловалась, освоила необходимый тон голоса - в меру приторный, как нравится мужчинам, но достаточно сухой, чтобы не хотелось блевать от самой себя.       Бурча и кривя ртом, Хитч спрашивала её о жизни в Разведке, брала под руку, словно они были закадычные друзьями, и противно хихикала. Когда они шли вдвоём по узким - не в пример коридорам Штаба Разведкорпуса - тоннелям подвала Полиции, солдаты смотрели на Элиот, как на плесень на только что купленном хлебе. Некоторые морщились, стоило ей пройти мимо, - будто она заразна. Элиот лишь старалась больше не контролировать своё лицо, и улыбка играла на её губах, ещё больше раздражая всех вокруг. Ей правда всё равно. Так и должно быть. Элиот верила в то, что однажды всё закончится и эти омерзительные морды будут окрашены кровью. Элиот верила в Легион.       Доук навещает её часто. Из всего этого сброда он кажется ей самым адекватным, и Элиот удивляется тому, как он может быть здесь главным. Доук говорит сухо, в отличие от других, смотрит ей в глаза, не гнушается звать её по имени. — Полиция отвечает за безопасность, Элиот. — Они стоят у её комнаты, проходящие мимо солдаты делают вид, что Элиот просто не существует. — Если ты и правда можешь останавливать титанов, то это должно пойти на пользу общества. Руки Элиот заведены за спину, она лучезарно улыбается - точно наивная девочка - смотрит на Доука, не скрывая своего интереса. — И как вы это видите, сэр? Доук вздыхает. Ему уже кажется, что быть нянькой для этой девицы - какая-то особая участь всех командоров. — Пока - никак. Но если понадобится, будем отрезать от тебя по кусочку и проверять каждый. Он не пугает. Элиот это знает. Это Доук приказал Хитч общаться с Элиот, гулять с ней и защищать от мужланов с их бегающим ненормальным взором. Доук по-своему уважает Саурель, а значит, не позволит, чтобы с Элиот - буквально с творением Сэлин - что-то случилось. — А потом отдадите на сувениры, — выдыхает Элиот, кивая. — За хорошие деньги. Здесь тебе не Разведка. Мы привыкли подчиняться правилам и блюсти чистоту закона. Элиот звонко хохочет, и в уголках её глаз блестят, словно роса, слёзы. — Это вы не видели чистоту столовой после того, как капрал трижды заставил всех перемыть пол. Пусть она живёт тут на жалких правах. Пусть. Она готова давно. Элиот верит в то, что однажды всё закончится и всё будет гореть в адском пламени. Элиот верит в солдат Разведки. — Все мы узники, Элиот, — говорит Доук, когда они видятся снова. У Элиот ещё более худое лицо. Доук ощущает неловкость, смотря на то, как эта ещё совсем юная девушка превращается в призрака, но запрещает себе проявлять заботу. Ну и что, что её белые волосы так похожи на кудрявую шевелюру его старшей дочери? — Я пришла сюда добровольно. — Прими мои сожаления, но мы не можем держать нечто, подобное тебе, на свободе. "Нечто".       Элиот здесь уже почти месяц. В её голове стены Полиции окрашены в красный. В кроваво-красный. Лица, что уже являются ей в кошмарах, разбиты, растоптаны, уничтожены. Иногда она вскрикивает, просыпаясь, а потом долго-долго дышит, пытаясь справиться с собой. Во сне она, громко смеясь, словно истеричка, двумя большими пальцами продавливает глаза одному полицейскому. Ей страшно. Элиот фыркает и опускает руки на стол командора, уставившись на мужчину своим излюбленным взором. — Суд. Я требую суд. Вы не имеете права. Я - гражданка Троста, чёрт вас подери. Доук разводит руками. — Я всё понимаю. И хочу заметить, что мы не в тюрьме. Ты просто находишься в безопасном месте в пределах Полиции. А суд... я, знаешь ли, не советовал бы спешить. — Что это значит, сэр? — Совсем скоро будет заседание Адама, и тебе придётся явиться туда. — За что именно его судят? — За всё. — Сэр, я задала вопрос. — Адам войдёт на эшафот за все деяния, которые совершил... и которые совершил не он, но, боюсь, ему придётся пожертвовать собой. А тебя, Элиот, настоятельно прошу пожертвовать своим любопытством и научиться уважению. Элиот усмехается. Пусть она - "нечто". Пусть. Она никогда не рассчитывала - не позволяла рассчитывать - на большее. Элиот верит в то, что однажды всё закончится и все заплатят за её кошмары. Элиот верит в своих друзей.       Хитч предлагает ей пройтись по внутреннему двору. Сегодня вторник, двадцатое ноября, на улице тепло, словно весной. Элиот поднимается по лестнице, будто взлетает, радостно сияя, она толкает тяжёлую дверь и выбегает в залитый солнечный светом двор. Хитч, усмехаясь, плетётся сзади. Жёлтые, точно россыпь янтаря, листья шуршат под тонкой подошвой ботинок. Элиот кружится на месте, раскинув руки в сторону, смеётся. Краем глаза она неотрывно следит за Хитч, пока та лишь хмурится, надув губы. Эл вздыхает. Она падает в ворох листьев, закрыв глаза. Солнце - яркое и тёплое - светит ей прямо в лицо. Наконец-то не в той комнате. Наконец-то свободна. И над ней небо.       Небо Троста.       Хитч садится на траву рядом, брезгливо отодвигая пыльную листву от себя. — Не понимаю тебя, Элиот. Эл молчит. Ей всё равно. Ей правда всё равно. — Ты же могла быть сейчас в Легионе, тебя арестовать никто по сути-то не мог. Я знаю. Элиот не открывает глаза. Она вспоминает тот вечер, когда пришёл Доук, взгляд Леви на себе - равнодушный и привычно холодный - и ей действительно всё равно, что творится сейчас. Где-то там, в другой части города, стоит другой Штаб с другим внутренним двором. Она просто хочет прожить дольше. И сейчас она делает всё, чтобы у неё получилось. Ради собственного блага можно многое стерпеть. Элиот верит в то, что однажды всё закончится и все получат по серебрянику. Элиот верит в саму себя.       Кто-то кашляет - громко и явно наигранно, Хитч, закатывая накрашенные глаза, оборачивается. — Ну, чего тебе, Марло? — Иди в столовую. Хитч, дежуришь. — Слепой, что ли? — фыркает девушка. — Я тут с Хайман. — Я буду с ней, — сухо произносит Марло, смотря на Элиот. Он её хорошо помнит. Это она была тогда в морге, стояла возле капрала. Эти белые, как цветы ландыша, волосы - большая редкость, их трудно забыть. Марло знает, что Элиот важна разведчикам - недаром тогда они не вступили в бой, а сбежали, спасая её. — Ладно-ладно, — зевнув, бросает Хитч. — Я пошла. Оставшись с Марло вдвоём, Элиот открывает глаза. Парень стоит рядом и смотрит на неё, не моргая. Ей больше не хочется кружиться в причудливом танце. Это будет куда интереснее. Элиот поднимается и хлопает рукой по траве, приглашая Марло сесть. — Я в форме. — Не будь занудой. Он опускается рядом. Молчит. Элиот находит это забавным. — Я слышала, что ты хороший. Хитч несколько раз говорила о том, что ты как-то влез в драку... — Это не важно. Элиот вздыхает. У Марло знакомо выбрита часть головы. Она смотрит на короткие волосы чуть выше шеи, что-то внутри больно сжимается. Марло, если верить всему, что она узнала о нём, - хороший. Ему не придётся гореть в Аду. Доук, Хитч, Марло. Элиот выбрала их. — О тебе сейчас слишком много разговоров, — говорит Марло как бы между делом. – Они начались тогда, когда ты поцеловала капрала у Ворот. Элиот морщится. — Да я всего лишь обняла его! — Скажи это слухам. После бала так вообще только и слышно, что о "беловолосой в чёрном". Девушка недовольно вздыхает и качает головой. Ноябрьское небо – сапфирового цвета. Очень красиво. — Платье было синее... И кому интересно про это слушать? — О тебе, Хайман, никому, — просто отвечает Марло. — А вот о пассии капрала... Кстати! Тебе даже кличку придумали. — Какую же? Марло тоже смотрит на небо. Облака этой осенью, пожалуй, особенно хороши.* Он ощущает странное напряжение в воздухе. Элиот ждёт ответа и, кажется, почти не дышит, скованная ожиданием. — Капральская ведьма.       Они идут по небольшой веранде, куда обычно выносят столы, на которых играют в нарды. Полицейские косятся на них, некоторые - далеко не все - кивают Марло и впиваются холодным, как клинок, взглядом в Элиот. Ей это нравится - будто пощёчины, заставляющие очнуться и не расслабляться. Один солдат встаёт и, противно цокнув языком, машет рукой, подзывая Эл к себе. Девушка еле сдерживается, чтобы не засмеяться. Тупой. Тупой мужлан. Эрна учила её, что делать с такими. — Сучка, — хриплым голосом говорит он, и Элиот вдруг его узнаёт. Это ему она выдавливала глаза во сне. Это интересно. — Подойди. Марло опускает руку Эл на плечо, его пальцы напряжённо сжимаются. — Это не твоё дело, придурок. — Она под нашей охраной. — Я не причиню ей вреда, — сплёвывает солдат. — Она мне не интересна. Как баба. Элиот усмехается. Боже, какая жалость. — Была бы краше - трахнул. По веранде разлетается дружный противный хохот, и Элиот ощущает, как тонет во всей этой мерзости. Но ничего, ничего. В кабаке порой было и похуже.       Солдат глядит на неё откровенно блуждающим взглядом. Его чёрные поросячьи глазки смотрят то на её худые щиколотки, торчащие из-под длинной фиолетовой юбки, то на сложенные на плоской груди руки. На лицо он старается не смотреть. Элиот страшная. По-настоящему страшная. Это пугает. У неё тонкая, как пергамент, кожа. Оскал на усталом лице совсем похож на звериный, а большие глаза кажутся искусственными. Но если к внешности уже привыкли, то что делать с этим диким смехом? Элиот смотрела на полицейского, широко распахнув глаза, и пронзительно смеялась. Он мог бы отойти в сторону, просто оттолкнув её, но надрывистый звук, что заполнял помещение, пугал. — Какого хера ты тут заливаешься, дура? — прорычал он, подходя к ней. Элиот пришла сюда, чтобы найти пути к выживанию. Но Доук молчал. Коридоры Полиции холодные и мрачные. А призрак Сэлин смеялся в голос. Пальцы вцепились в белые волосы. Он потянул вверх, заставляя её приподняться. Но смех так и звучал, словно и не принадлежал хозяйке, а жил своей, отдельной жизнью. Чушь какая. Мужчина клацнул зубами и тряхнул рукой. — Сучка белобрысая. Марло рванул вперёд и схватил рыжеволосого товарища за руку. — Довольно. — Да пошёл ты. Элиот всё равно. Она давно не чувствует боли. И обиды тоже. С каждым днём здесь надежда спастись всё дальше и дальше от неё. Эти глупцы вокруг считают, что что-то знают, что могут вести себя, как сами хотят. Но Элиот знает иное: они все - пустышки, которые даже не могут отличить правду от игры. Он один стоит всех их жизней. — А правда, что ты работала у Ши? — спрашивает кто-то, недоверчиво улыбаясь. — У той самой Ши, у которой самые красивые девки. — Слышь, мелкая, не хочешь и здесь поработать? — звучит противный бас. — Не обращай внимания, — шепчет ей Марло, аккуратно беря за руку. — Не все мы такие. Элиот дёргает плечом. — Мне всё равно. — О, будьте с ней нежны... Наверное, в Разведке ей приходилось работать слишком много. — Ага, на самого капрала-то, — сплёвывает тот солдат с рыжими волосами. Тот, которому во сне Элиот выдавливала глаза.       Что-то щёлкает у неё в голове. Взрывается, разлетаясь на сотни, тысячи осколков. Тонкие острые льдинки падают ниже и врезаются ей в самое сердце. Проходит не больше секунды, а Элиот уже ощущает колкую ярость, не дающую её никакого права на здравомыслие. Она отходит от Марло - его голос в её голове звучит эхом; не смотря по сторонам, идёт на человека из своих снов. Улыбка, окончательно потеряв контроль, бродит по её лицу. Элиот всё равно. — Сучка, отойди, — он испуган. Есть в этой девчонке что-то от демона, не иначе. Покойный батюшка был пастором, он бы такую и на порог часовни не пустил. Вон какие гадкие, горящие злобой глаза. Эл берёт первое, что попалось под руку. Не замечая ни тяжести, ни резкой боли в плечах, она поднимает предмет над собой и бросает его. В воздухе застывает удивлённый вздох. — Ч-что?.. Скоро, скоро всё будет. И кровь, и много боли. Элиот знает, что такое боль. Она хватает мерзкого мужчину за лацкан форменной куртки, впивается взглядом в его чёрные глаза, скалится. "Сдохни". Он не понимает реальность ли это. Может вина много выпил? Девчонка такая слабая, тощая. Врезать по лицу - и хватит. Но он даже руки поднять не может, заворожённый этим странным помутнением, её внезапной реакцией, этим диким поведением. — Элиот, прекрати! — кричит Марло. — Хватит. Она вздрагивает, услышав имя, и замирает, оборачиваясь. Все стоят и смотрят на неё. Её пальцы сжимают ворот куртки солдата. В углу валяется стул. Ей почти смешно. Смешно и мерзко. Наконец очнувшись, мужчина резко взмахивает рукой и бьёт Элиот по щеке, отталкивая от себя. Девушка отскакивает в сторону, опускаясь на тот самый стул. Во рту солёный вкус железа. Голова идёт кругом. — Пошла отсюда.       Это всё обман. Дурная ложь. Ей в самом деле здесь нечего делать. Саурель умерла вместе с надеждой. Элиот хватило месяца, чтобы это понять. Ей так смешно, так невыносимо смешно, что впервые за очень долгое время она забывает, что слаба. Элиот буквально выросла в кабаке. Она может давать уроки по дракам с использованием стульев. Солдаты едва не вскрикивают, точно барышни, когда Эл бьёт стулом рыжего. Слегка покачнувшись, он падает на пол. Помогать ему никто не станет - это Полиция, а не благотворительный фонд. Марло это знает, и ему немного спокойнее. Он хорошо помнит, как тогда Элиот сбежала от Саурель, как спрыгнула из окна, доверяя безоговорочно капралу. Как там говорят старики?..       Элиот опустилась на большое, противно рыхлое пузо солдата, обхватила его лицо ладонями. — Ублюдок... Какой же ты ублюдок. Ублюдок, ублюдок... Она не понимала, почему в голове было так много слов, столько яда и колкостей, а говорить можно было только одно. Будто злость не пропускала никакой слабости. — Я выдавлю тебе глаза, ублюдок. Ёбанный ублюдок. Ублюдок. Я уже это делала.       Марло хватает её под руки и резко приподнимает. Элиот едва не вскрикивает, когда он забрасывает её себе на плечо, как простую тряпичную куклу. Солдаты разочаровано выдыхают. Зрелища не будет, жрите свой хлеб. Эл плевать. Даже если бы сейчас её бы растерзали, она бы не остановилась. Мёртвая надежда в разы хуже гадких полицейских. Элиот верит в то, что однажды всё закончится и она будет прощена и отомщена. Элиот верит в капрала.       Она молчит. Марло несёт её вверх по лестнице. Щека болит после удара, мышцы ноют; Элиот понимает, что с этого дня её пребывание здесь станет ещё более невыносимым, и ни о чём не жалеет. — Честно, думал, что ты ему глаза выцарапаешь. Сколько ненависти было на твоём лице... — Я тоже так думала, — Марло опускает её на ноги, и, чтобы не упасть, Эл прижимается спиной к стене. — Но я прекрасно знаю свои силы. А ты видел их рожи? Ну конечно видел. — Но всё-таки... Почему ты так вспылила, когда он заговорил о капрале? Элиот молчит. Марло вдруг замечает, что её лицо изменилось. Оно впервые за этот месяц было не идиотски-счастливым, не озлобленным, не казалось маской безумца. Не пугало. — Ты его любишь. И все-таки - как там говорят старики?..

***

      Рико знала, что начальство от неё так просто не избавится. Вначале, стоило ей прискакать из Каранеса, было приказано немедленно - именно так, не иначе, в неё едва ли бумаги не полетели, что бывало, когда начальство слишком пьяно, - отправиться в Полицию, чтобы донести им сведения о том, что происходит в пределах карантина. Хотя это было только лишь слово - на деле оберегали одну столицу, как всегда, великодушно позволив остальным населённым пунктам подыхать. В Полиции она пробыла недолго. Десять минут в кабинете Доука трудно было назвать приятными, но Рико обладала потрясающим умением не смешивать эмоции с делом. Всё равно, кто перед ней, приятно ли ей или нет. Хочется или нет. Плевать. А потом ей велели явиться в Разведку и рассказать о происходящем уже там. Это было не срочно, но важно, что практически эквивалентно. С ней почему-то увязался высокий юноша-полицейский. Рико даже не спросила, зачем ему Разведка и почему он идёт с ней.       Брженска заявилась в Штаб Легиона первого декабря, зевая и отчаянно пытаясь скрыть свою усталость. Эти почти два месяца - даже больше - жизни в седле, между Тростом и Каранесом, недели в практически закрытом городе, страх болезни. Это всё, конечно, даже её пошатнуло. Но ничего, вот доработает до января - и возьмёт отпуск дней на семь. На пропускном посту стояла Аккерман. Когда их глаза встретились, лицо азиатки стало ещё более каменным, чем обычно. Рико было всё равно, она тут по делу. Однажды эта девочка научится видеть врагов и друзей, а не только свой личный пуп земли. Марло, стоящий рядом, протянул Микасе свои документы. Их пропустили без лишних вопросов.       Штаб Разведки был самым светлым и массивным. Величественный, он занимал два корпуса и имел великолепный зелёный двор. А ещё здесь было потрясающе чисто. Рико даже не спрашивала, почему. Широкие окна, несмотря на промёрзлый воздух, были распахнуты. На некоторых подоконниках стояли цветы. Здесь было даже уютно. В Полицию идут, чтобы получить положение в обществе. В Гарнизон - чтобы быть нужным человечеству. В Разведку - обрести крылья за спиной.       Рико застыла, всматриваясь в рисунки на стене вдоль лестницы. Марло стоял рядом. — Я слышала, это рисовали дети тех, кто не вернулся. — Я тоже это слышал.       Кто-то вздохнул, заставляя их обернуться. Возле лестницы стоял Леви, сложив руки на груди и смотря куда-то вниз. Рико протянула ему руку. Леви не шевельнулся. — Доброе утро, сэр, — обронил Марло. Капрал наконец поднял на них глаза. Серые, как грозовое небо. — Вы слепые и не видели тряпку для обуви? — спросил он, вздыхая. Рико усмехнулась. — Прости нас, Леви. В другой раз будем внимательнее. — Будто в другой раз вас кто-то пропустит. Чем обязаны? — А, у меня доклад для Смита. Касательно Каранеса. Леви кивнул. — Ясно. Серые глаза впились в Марло; парень ощутил, как стало мучительно страшно и запотели ладони. — А у тебя, что, полицейский? — Меня зовут Марло. — Я рад. Дальше? — Я охраняю Элиот Хайман. Марло уже видел это: как ясное небо, прекрасное и безмятежное, вдруг вспыхивает, покрывается серыми, мрачными тучами и становится опасным. Там, на веранде, Элиот, которая ещё пару минут назад радовалась свободе и смотрела на прекрасные облака, вдруг превратилась в гром и молнию. Спокойное лицо капрала на мгновение помрачнело и напомнило ему то самое небо, что обычно бывает при жуткой буре. — Иди со мной, — бросил Леви, отворачиваясь. — Брженска, ты сама знаешь, где Эрвин.       Марло шёл за ним, стараясь вести себя, как можно тише. Было почему-то очень страшно. Когда Элиот схватила тогда стул, тоже было страшно. Они вошли в кабинет. Леви молча закрыл дверь. — Как она? Марло не удивился вопросу. — Лезет в драки, мало ест, зовёт всех ублюдками и, кажется, устраивает митинги под кабинетом Доука. Леви даже не усмехнулся. — Ей плохо. Это не Элиот. "Не моя Элиот". — А что за митинги? — Требует суда, чтобы её освободили. Правда? Леви ощутил, как огромное медное ядро, что покоилось в нём всё это время, качнулось, надавливая на сердце. — Сэр, — продолжил Марло. — Я пришёл сообщить вам, что в субботу Доука не будет, остальные напьются и, скорее всего, пригласят шлюх. Будет шумно... — Я понимаю. Не дурак. Ясно, ясно, к чему клонит этот парень. Но разве это надо Элиот? Леви устало протёр глаза. Что же случилось за это время? Два месяца он не видел её и совсем перестал понимать. Сама же, глупая, ушла в Полицию. Сама. — Сэр, — тихо заговорил Марло, пытаясь правильнее подобрать слова. — Элиот... она особенная? Леви посмотрел на него. Равнодушный взгляд больно кольнул. — А ты как думаешь? — Неделю назад она пыталась выколоть одному солдату глаза, хотя пару минут назад заливисто смеялась. Она точно не сумасшедшая. Значит - особенная. Выколоть глаза? Смеялась? Леви невольно тряхнул головой. "Что же с тобой стало, Хайман?" Но такое безумие, все эти игры, внимание к себе, грёбаный театр - это похоже, похоже на неё. Она пришла на бал в тёмном платье и наслаждалась произведённым эффектом. Элиот любит заставлять людей что-то испытывать к ней, наверное, потому, что хоть это в своей жизни она могла контролировать. Леви помнит, как она пришла сюда, к нему в кабинет, заботливо помогла ему с ногой, таблетку принесла, а на другой день сказала там, у Ворот, что будет ждать его. "Что ж, Хайман, мы квиты". Но он уже устал ждать. — Ну, Марло, рассказывай про ваши субботы. Марло кивает и невольно расслабляется. На лице капрала вдруг появляется что-то очень знакомое. Оно больше не отрешённо-равнодушное, не пугающе спокойное. В нём что-то живое и невероятно сильное. "Вы её любите, сэр".       Ах да, как там говорят старики? Одна сатана?..