Чужие тайны.

      Редко когда Эрвин давал приказы, касающиеся действий внутри Стен, тем более подобного рода. Но, видно, Марта правда была ему другом, да и кабак являлся важной точкой. Кроме того, Леви не сомневался, что в том пожаре сгорели не только дорогие простыни да женские наряды, но и ценные бумаги, которые Смит хранил там, вполне обоснованно веря в непререкаемость заведения. Что ж, он снова слегка ошибся в расчетах. В итоге они не только потеряли очень многое, но и, казалось, Эрвин готов принять меры, которые ранее явно отрицал. Например, проникновение в Штаб Полиции. Леви не противился: во-первых, с вышестоящим не спорят, а во-вторых, самому хотелось всё там разрушить. Хотя о разрушении речи не шло. Эрвин вполне справедливо полагал, что Полиция располагала информацией касаемо тех титанов, но явно не стала бы делиться. Цель — если формировать её в рамках приказа — „проникнуть, обыскать, уничтожить“.       В здание они вошли ночью, только луна освещала им дорогу среди невысоких сугробов. Нанаба, перекинув трос, лихо подтянулась и влезла в раскрытое окно второго этажа. Протянула руку Кристе. Их было пятеро, все — добровольцы, вырванные из постелей собственным желанием. Никаких официальных приказов, ничего лишнего, просто Эрвин собрал тех, кого считал достойным, и рассказал. Коротко и ясно: полиция виновата, в полицию надо нанести визит. А в остальном — гори оно всё огнём, буквально. Леви, конечно, не брал бы собой мелочь: Криста и Армин выглядят совсем детьми рядом с офицерами, да и их золотые макушки, кажется, освещают всё здание, но взгляд у них нынче хороший: цепкий, озлобленный, кусачий. Майк принюхался, осматривая высокие стены, богато украшенные картинами в позолоченных рамках, указал куда-то наверх. — Сколько? — одними губами спросил Леви. — Один. Верно, здесь больше и не надо. Караульный, который сейчас, скорее всего, блаженно дремлет на посту. Нанаба посветила на книжные полки, кивнула Армину. Им надо поискать что-то про опыты Саурель — это основная часть приказа. А ещё Эрвин говорил, что если получится, то стоит найти что-то, что могло бы помочь Элиот. Говорил мимоходом, потому что и не надеялся. Но они будут искать.       Армин перешагнул через груду валяющихся бумаг, едва не толкнул низкий столик. Поймал на себе взгляд капрала — порадовался, что не стал горсткой пепла, подошёл к книжным стеллажам. Здесь было мало книг, честно говоря. В старой дедушкиной библиотеке и то больше, но зато тут могли оказаться весьма полезные. Хотя Армин с трудом верил, что их не уничтожили. — Двадцати минут хватит? Он посмотрел на Нанабу, закусил губу. — Думаю, да. — Хорошо, — она постучала его по спине. — Вы с Кристой остаётесь здесь, мы пройдём дальше. Удачи.       Криста отодвинула кресло, стараясь не шуметь, на цыпочках прошла к стеллажу, осмотрела достаточно потрёпанные книги. Сзади звякнул, обнажившись, клинок. Девушка оглянулась. Холодные глаза капрала сияли в темноте, освещённые слабым светом луны. Криста вздохнула — за эту неделю она впервые видела Леви вне Штаба Легиона.       Сегодня — суббота, сегодня Леви наконец смог выйти на улицу, взять себя в руки и прекратить разрывать своё естество на части. С того воскресения, когда Элиот упала в обморок, он ни разу не покидал Штаб, желая скрыться как можно глубже в своём кабинете.       Прежняя ненависть к бумажной работе будто бы пропала, Леви брал и чужое. Ненавязчиво, словно делал так всегда, забрал отчёт Майка, урвал финансовый расчёт Моблита — а там вообще „расширение территории для содержания титанов“. Леви понятия не имел, сколько надо метров и как им урезать другую часть бюджета. Но чем больше работы, тем лучше, поэтому уже спустя пару часов он был неплохо осведомлён в том, что, например, на питание тратится меньше, чем на содержание двора. Может, в этом он сам виноват: слишком много времени уделял идеальному росту травы и чистоте фонтана, но это явно было нехорошим показателем. Ещё через несколько часов Леви уже мог путём несложных расчётов назвать цифру, которую можно было выделить из общей массы сэкономленных средств на постройку корпуса для подопытных титанов.       Уже во вторник Эрвин с явно удивленным видом читал поразительно чёткий и продуманный до мелочей финансовый рапорт. Просмотрев его раза три — не меньше, каждый раз удивляясь тому, как же всё-таки талантлив порой капрал (во всём, однако), Эрвин опустил идеально гладкий лист бумаги на стол. — А ты, как я погляжу, можешь, когда хочешь. — У меня масса свободного времени. Не более того. — Это третий отчёт за… — Эрвин посмотрел на старые дубовые часы, висевшие на стене, — за семь часов. Леви, от тебя обычно не допросишься. Утром ты принёс мне… минутку, — командор слегка отодвинулся от стола, открыл тумбу. — Вот, — на стол легла тоненькая стопка плотно сложенных бумаг. — „Польза овощей в рационе солдата“, — зачитал Эрвин, скептически ухмыляясь. — Леви, а давно ты?.. — Что? — Хренью маешься. — Я бы попросил, — предостерегающе произнёс капрал. — У нас все мрут, как бродячие псы, потому что скорость у большинства солдат просто отвратительная. — И овощи помогут? — Понятия не имею, — честно ответил Леви. — Но недавно я читал статью какого-то старого хрыча из Каранеса, и он, кажется, кипятком ссал от любви к помидорам. Легонько помассировав виски, Эрвин устало прикрыл глаза. Благодаря второму отчёту Леви, ему известно, что у них есть кое-какие финансовые потоки, из которых можно немного черпнуть. С одной стороны, кстати говоря, такая активность капрала, его непривычная ративость, конечно, радовали. А с другой — синяки под глазами, кажется, стали уже чёрными. — Ты нормально спал когда? — В субботу. — А, — Эрвин открыл глаза, кивнул. — Спать ты перестал в тот день, когда Элиот потеряла сознание. Так? — Отказываюсь это комментировать. — Значит, я прав. Ты бы поспал. Наш врач не оценит таких жертв. — Ему придётся, как и тебе, перетерпеть. Эрвин знал Леви хорошо. Давно и хорошо, поэтому не считал нужным скрывать эмоции или же быть тактичным: не задавать вопросы, не смотреть пристально, не упрекать. — Сбегаешь с поля боя, капрал? — Мы не на поле боя. — Всякое место, где идёт борьба за жизнь, — поле боя. Ему не ответили. Леви ушёл, не отдав честь и хлопнув дверью.       Кашель бывает двух видов, не надо быть врачом, чтобы это знать. Чем глубже в лёгких пребывает слизкая гнойная мокрота, тем дольше будет длиться болезнь. Каждый вздох даётся с трудом, и ощущается тяжесть в лёгких, даже спина болит. В ней будто камень, огромный валун лежит. Элиот сплюнула, вытерла губы тыльной стороной ладони, глянула на салфетку. Мокрота была жёлтой, густой, определённо гнойной. Не к добру.       Хотя Элиот отмела все жалкие крохи оптимизма ещё в понедельник, когда приходил врач из больницы. Тот самый: молодой, лет двадцати пяти — тридцати, красивый, говорящий о её смерти холодно, как о прогнозе погоды. Он, к слову, её сразу узнал. Запихнув ей в рот деревянную палочку, попросил открыть рот так широко, как она может. Элиот никак не могла: горло разрывало от боли. Всё горело. Врач что-то записал в свой помятый блокнот, сказал, что карантин объявлять не стоит. И ушёл, оставив какие-то пилюли. Элиот глотала их без особой надежды — уж слишком они напоминали цветы, оставленные на могиле.       Элиот умела делать вид, что всё нормально. Качественно, со вкусом, с самого детства. „Мам, смотри, я могу с горки скатиться без рук“. А у самой колени дрожат и воздух в лёгкие никак не заталкивается. „Мама, гляди, я пирог испекла“. От тяжести руки сводит, от усталости голова кругом. Но всё нормально.       Элиот со всем справится, потому что жалость — не для неё, потому что никто не проживёт эту жизнь вместо неё. Надо как-то свои беды заталкивать глубже, проталкивать. И ещё: только бы отчаянием не подавиться.       Вчера к ней приходил Эрвин, выглядел он озадаченно, и, казалось бы, ему, такому респектабельному, сильному, было трудно найти себе место в крохотной спальне. — Уверяю тебя, что сейчас ведётся активная работа по улучшению вакцины. Я направил запрос в столицу к лучшим специалистам. Человек, который заботится о твоей матери, не покинет её. Поверь, с ней будет всё нормально. Элиот сидела на кровати, подложив под спину две высокие подушки. Волосы были убраны в низкий хвост. — Спасибо вам… за всё. Особенно за маму. — Если хочешь, мы приведём её. — Не стоит, сэр, не хочу, чтобы мама переживала всё это. Не думаю, что она вынесет подобное в очередной раз. И да, спасибо за то, что вы делаете сейчас. Хотя точно уже не обязаны были приходить. — Глупости. — Сомневаюсь, что вы поступаете так каждый раз… — Честно признаюсь, что впервые здесь кто-то в таком состоянии. — А ещё я не член Легиона, оттого в этом больше драмы. — Элиот, — его голубые глаза не по-доброму сверкнули. — Да-да, простите, — она криво улыбнулась. — Но, на самом деле, мне страшно. И я устала. Командор, я так устала. Смит разорвал сложенные на груди руки, слегка наклонился к ней и сжал сильными пальцами запястье. — Спасибо за эту комнату, — сказала Элиот, не желая слушать никаких слов утешения. — Отменная комната. — Это капрала благодари. Он сказал, что не стоит ей пустовать. Это комната Петры Рал. — Значит, можно просьбу? Эрвин кивнул. — Можно. — Заприте её, — в голосе Элиот звучала сталь, — и никого не селите. Она явно проклята.       В среду к Леви заявился Эрен, принёс чай и слегка остывший ужин: жареные баклажаны — кажется, Эрвин проникся темой овощей, — и тушеное мясо. — Сэр, если вы хотите, мы могли бы поговорить. Леви откинулся назад на стуле, осмотрел солдата с ног до головы прищуренным взором. — Это Ханджи тебя послала? — Нет, сэр. — О, Эрвин? — Нет, сэр, я сам. Леви — сосредоточенность; он замечает и беглый взгляд рядового, и измятую нервно кофту, и то, что чай совсем без сахара. Алюминиевая ложка стучит о белый фарфор. — Зачем мне с тобой говорить? — Знаете, — Эрен, кажется, осмелев, сел на стул. — Вы уже дважды не были на построении. Я за вас волнуюсь. — Вместо того, чтобы накручивать себя и заниматься всякой ерундой, ты бы лучше тренировался, а то, как и прежде, ничтожен в рукопашном. — Ничего не слышно касательно здоровья Элиот? Серые глаза проделали незримую дыру в рядовом, Эрен судорожно вздохнул. — Простите, сэр.       Леви не ответил: нечего было ответить. Почему он, такой самолично выдрессированный, дисциплинированный, стальной, игнорирует построение, сборы, ерунду, от которой голова кругом? Чёрт знает.       Может, дело в том, что каждый, сука, солдат смотрит на него, как на покалеченного, и взгляд опускает, точно этот щенок из Шиганшины? Каждый боец высматривает в нём пробитую дыру, скважину, из которой медленно вырывается воздух со свистом.       Врач уходит от Элиот, не прощаясь, проходит мимо рядовых, не смотря на них. И каждый — Леви это знает, Леви это видит — каждый, блять, забивает гвоздь в гроб Элиот.       Может, дело в том, что каждый, святые Стены, каждый считает своим долгом окинуть Леви взором, полным сострадания? „Слушай, капрал, как Хайман там? В порядке?“ За-мол-чи. Леви бы заткнул уши, но это не по-капральски.       Это не заткнёт, господи, шум в голове.       Этот дикий, отчаянный вопль, вопрос, пронзающий его, точно копьё.       Сколько.       Сколько ещё?       Сколько ещё терять?       Сколько ещё раз боль пронзит его и когда наконец расхерачит так, что он сам подохнет? Если человеку в жизни даётся пронести тот крест, на который он способен, то Леви, видать, по мнению кого-то свыше уж больно крепок.       Но с него хватит.       Пожалуйста, остановите крик.       Остановите шум.       Леви очень устал.       И как выходить прочь, покидать кабинет, выплывать из болота бумаг, если всякое око — жалость, всякая тоска для него мать родная? — Капрал, если что, я всегда готов помочь. Голос парня ударяет по голове и растворяется в кабинете. Леви ощущает странное желание: вцепиться зубами в руку и разорвать её, будто это не рука, а нарост. Но, верный сам себе, лишь дёргает плечом. — Уберись в холле — будет от тебя польза. — Так точно, сэр. Что-то ещё? ЗАМОЛЧИ СЕЙЧАС ЖЕ УЙДИ ЛЯГ ВМЕСТО НЕЁ ЗАБЕРИ ЕЁ БОЛЬ ПОТОМУ ЧТО Я НЕ МОГУ Я НЕ МОГУ НЕ МОГУ — Нет, свободен.       Эрен хочет сказать что-то, это видно — губы даже слегка дрожат — но он молчит. Слова — это слишком мало. Слова сейчас — это мёртвые цветы. — Это комично. Элиот прислушалась: голоса, что доносились из коридора, были ей знакомы. — Это… это надо сделать! — кажется, Криста даже топнула ногой. — Ты сама хоть понимаешь, что это напоминает проводы? Всё это абсурдно, Криста… — Не болтай глупостей, прошу тебя.       Дверь распахнулась, и красивое лицо Кристы, напоминающее ясное солнышко, показалось в проёме. Имир зашла, особой радости не демонстрируя, бросила на кровать Элиот банку с какой-то жидкостью; на дне плавала рябина. — Как ты? — Криста спросила спокойно, но взгляд был уж слишком сострадательным. Элиот провела рукой по шее, пытаясь открыть рот. Тонкие, как когти кошки, столь же острые иглы пронзили её плоть изнутри, и слова выходили хриплыми, вымученными. — Бывало и получше. — Хрен знает, что в банке, — произнесла Имир, — но Райнер впихнул её мне, чтобы я передала тебе. — Спасибо.       Дверная ручка щёлкнула, в комнату ввалились Саша и Жан. У последнего лицо, как томат, красное, глаза сверкают. Саша села на кровать, заботливо поправив одеяло. — О, вы уже вдвоём ходите? — Она просто поймала меня и потащила сюда. Карие глаза злобно полыхнули. — Можно подумать, ты сопротивлялся! Жан что-то ответил. Криста, кажется, ударила его по руке, он огрызнулся. Имир хохотнула. Снег за окном падал. Всё шло, как раньше.       Мир продолжал жить. — Сколько бы я ни бегала, я всё равно вернулась в этот круг. Некоторые вещи неизбежны. Саша замерла, точно статуэтка, вполоборота, с открытым ртом. Когда её длинные, сильные, как у всякого солдата, руки обняли Элиот, девушка ощутила лишь запах варёного картофеля и странную боль внутри. Но она уже не могла понять: это из-за постоянного кашля или же оттого, что она очень устала?       И больше не может.       Стоило им уйти, как заявился Армин. Элиот махнула ему рукой. Армин мялся, как последняя скромница, кусал губы, качался, переступая с ноги на ногу. — Если ты собрался просить прощения за то, что спас меня тогда и не дал Саурель забрать меня, то знай: это время, что было подарено тобой мне, время, которое я провела здесь… Было чертовски хорошим. Армин, спасибо тебе. Блондин вздрогнул, будто Элиот его ударила. Моргнул. — Но, Элиот, ты… — Я несу плату за выбор. — Эл. НЕ НАДО ДЕЛАТЬ ТАКОЙ ВЗГЛЯД НЕ НАДО МЕНЯ ЖАЛЕТЬ ЗАТКНИСЬ Я НЕ ВЫНЕСУ — Всё в порядке, Армин. Всё в порядке.       И он садится на кровать, не заботясь о сохранности простыни, упирается золотой макушкой ей в плечо, неловко обнимая одной рукой. Элиот пытается не заплакать, прижимает парня к себе. Они сидят молча; Элиот почти не дышит, Армин почти не плачет.       В четверг в спальне так много народу, что Элиот остаётся только одно: натягивать одеяло до глаз и ощущать себя лишней. Комната маленькая, не способная принять столько людей, и, кажется, даже стены давят.       Ханджи сидит на стуле, задумчиво крутя в руке очки. У неё синяки под глазами и очень усталое лицо. Элиот даже стыдно. — …Иначе говоря, что-то в организме Элиот имеет свойство удачно сочетаться с вакциной доктора Саурель. При этом другое лекарство, взаимодействуя с первым в течение нескольких лет… — Зоэ, давай проще, — просит Майк. — Ты сказала, что пришла к определённому выводу, и мы его ждём. Он и Смит стоят у дверей, как святые, поддерживающие врата храма. Элиот не смотрит на них, её глаза впились в губы Ханджи, ловя каждое слово. — Хорошо-хорошо. Скажу без научной черноты: титаны не трогают Элиот, потому что её организм и лекарства, которые она принимала, кажутся им… действительно омерзительными.       Элиот кричит. Громко, надрывно, истошно, впиваясь ногтями в простынь, и не понимает, почему её не успокаивают, не просят, наконец, заткнуться. Но на неё даже не смотрят. И она осознаёт, что крик звучит в её голове.       Сил кричать по-настоящему у неё уже нет. — О, то есть меня не едят потому, что брезгуют? — Так точно.       Она чувствует тёплую ладонь Саши на своей спине и благодарит: это помогает не дрожать. Элиот делает странный вздох, взмахивает рукой, откидывая в сторону одеяло. Саша протягивает ей медный таз. Элиот обильно рвёт. Все тактично отворачиваются. Саша молча держит волосы Элиот. Ханджи сжимает свои очки так сильно, что, кажется, они хрустят.       Леви ждёт, пока все уйдут. Проходя мимо него, сидящего в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, офицеры стараются не выражать эмоций. Но Леви знает: вместо обычной формы, на самом-то деле, на них чёрные плащи.       Поднимается, ощущая, как кружится голова: слишком давно спал, слишком давно нормально не ел. Будут прокляты эти грёбаные овощи!       Элиот сидит на кровати, закрыв лицо руками.       Что сказать-то? „Я счастлив знать тебя“. Леви качает головой. Наклоняется и касается губами её руки. Внутри становится слишком пусто, чтобы там могли родиться слова. — Здравствуй, — шепчет она и улыбается.       Чёрт возьми.       Леви слышит, как крик в его голове превращается в вопль. Как боль, оседая где-то внутри, закипает, вздымается. Кривая, ехидная, пугающая улыбка Элиот идёт. Он хочет зафиксировать её, запечатать — пусть всегда так и будет. — Ты снова не торопился ко мне. — Пытался утопить себя в делах, лишь бы найти оправдание. — Пыталась выглядеть достойно для женщины сильнейшего воина, но, как видишь, — не вышло. Леви сел на кровать. — Недурно выглядишь. — В самом деле? — Я тебе хоть раз врал?       Он смотрит на Элиот, напоминая себе, что всегда — господи, слышишь „всегда“? — был готов в этому. Но как себе напомнить, внушить, что слабая, лежащая на кровати Элиот, его Хайман, это нормально и он был готов? — Я… — Леви чувствует, что ему нужно сказать ещё что-нибудь. Типа: мне жаль. Или: на улице хорошая погода. „Спасибо“. Ну или: „Тут так много пыли, как ты ещё не задохнулась?“       И, что самое главное, нужно не обращать внимания на дикую нехватку воздуха. На его век хватит уже боли в лёгких и груза на сердце. — Леви. — Да? Элиот взяла его за руку. — Влюбишься в кого-то, я тебя убью. От неожиданности у него даже слова застряли в глотке; Леви невольно ухмыльнулся. — Я серьёзно, — Элиот сжала зубы так, что не разжать силой. — Ты мой. Он посмотрел на платок, завязанный на её руке. Что-то будто ударило его по лицу: сильно, наотмашь, как не ударил бы кулак. — Однажды мы увидим друг друга снова, — сказала она. — И там не будет ни титанов, ни войн, ни голода, ни болезней. Среди высоких холмов, о которых пела Николь в кабаке, среди золотых лучей солнца мы снова увидимся.       …Зелёные, как изумруд, усыпанные хвойными лесами, холмы вздымаются к небу, чей цвет напоминает глаза командора. Земля тут плодородна, почва покорно принимает семя. К вершинам холма годами шли путники; истощённые, усталые от долгого пути, они неустанно брели по лугам, среди деревьев. Зрелые да юные, не оглядывались, поднимались всё выше и выше. Старуха с косой встречала их возле вершины, гостеприимно угощая сладостями, и причмокивала, целуя в макушки. Там, где солнце никогда не заходит и небо такое яркое, что слезятся глаза; на вершине холма осина растёт… — Ты мне снилась, — вдруг говорит Леви. — Мы сидели под кроной осины. Глупый сон, старый. — Ну видишь, ты сам знаешь, что мы встретимся. Ты уже это видел. — Точно. — И вообще, не стоит меня хоронить раньше времени. Это неуважительно по отношению к Ханджи, — усмехнулась Элиот. — Серьёзно, она выглядит так, словно не спала уже месяц и построила целую больницу. — Практически. Кажется, она убила Ури даже. — Ну вот, значит, не всё потеряно. А она сильно плакала? — Судя по мокрой рубашке Моблита - да. Элиот закинула голову назад и громко засмеялась. Её тело дрожало, она кашляла и смеялась. — Чизу будет одиноко. — Мы ещё поймаем. — Леви. — Что?       „Я люблю тебя“. — Спасибо. — Не за что меня благодарить. — Просто знай: я рада, что ты… — Замолчи.       Он целует её, почти не дыша, алчно сминая губы, кусая, отчаянно обхватывая руками плечи. Ощущает солёный вкус крови; Элиот водит пальцами по его спине, царапая, цепляясь за рубашку. — Я хочу немного поспать. — Хорошо, тогда я пойду. Элиот осела на кровати, устало прикрыв глаза. — Спи крепко. — Слушаюсь, сэр.       «Если моя жизнь станет нестерпимой, то я назову вас „сэр“». Леви делает вид, что ничего не слышит. Ничего. Абсолютно ничего. Ни-че-го. Хочется, чтобы всё закончилось.       Элиот проводит рукой по стене. Дверь давно не хлопала. Там его нет — в спальне его нет. Она прижимается лбом к холодной стене, вздыхает, ощущая, как напрягаются ослабевшие лёгкие. Холодно и страшно. И Элиот знает, не дура, что мороз за окном, февральская стужа здесь ни при чём.       Руки дрожат, как листья на сильном ветру, глаза застелены пеленой слёз. Элиот касается губами тыльной стороны ладони и, медленно выдыхая, закрывает глаза. Лучше спать. Спать — не больно. Но сейчас, будто издеваясь над ней, сон медлит, едва крадётся, ступает по длинным ресницам, замирает. Элиот слушает, как отбивают причудливый марш чьи-то сапоги в коридорах, как поёт свою песнь ветер, поднимая вверх белый, как облака, снег. И ей до тошноты печально, что она больше никогда не выйдет из этой комнаты, не коснётся руками снега.       К горлу подступает ком, и Элиот наконец-то разрешает себе расплакаться, снова став маленькой больной девочкой, у которой нет права на надежду.       Элиот прижимает руку к груди, будто веря в то, что горло и лёгкие будут болеть чуть меньше, слегка поднимается и берёт с тумбы зеркало, случайно столкнув помаду, несколько монет и какие-то баночки. Помада катится по полу медленно; Элиот, не отрывая взгляда, провожает её под шкаф. Прощается.       В зеркало она не смотрелась давно. Умываясь, избегала контакта со своим отражением, а в последние дни помогала Саша. Элиот смотрит на себя и… узнаёт. Вот оно, вот её лицо: бледное, худое, щёки впалые, хорошо очерчен рот, глаза разные, но оба красные — сосуды лопнули из-за частого кашля, правый совсем мутный — окончательно слеп уже. С отвращением Элиот смотрит на свои губы, растянутые в жуткой улыбке. Она медленно открывает рот, чтобы усмехнуться, но получается лишь судорожный вздох, опаляющий усталые лёгкие. Если смерть идёт к ней, то лучше всего встретить её с лицом, что носила всю свою жизнь. Элиот вдруг ощущает странное смирение, полное благости: она счастливая, любящая и любимая.       Она натыкается на монету, что блестит на полу, берёт её, сжимая в ладони. Эрна верила, что всё творит Высшая сила, что люди — рабы. Сколько ни бейся, всё равно последнее слово за судьбой. Ладно-ладно. Элиот мысленно усмехается и крутит монету между пальцами.       Выживет или не выживет.       Орёл или решка. Элиот сжимает монету в кулаке. И плачет, плачет, плачет. Богу плачет глупая Элиот.       Пятничный вечер — шумный (в городе, кажется, праздник), он приводит к Элиот Микасу и Эрена. Не переговариваясь, они помогают Элиот одеться, Эрен поднимает её на руки. Элиот утыкается носом в его шею, поймав на себе равнодушный взгляд Аккерман. Эрен, оказывается, очень и очень сильный: он несёт наряженную в несколько слоёв одежды Элиот по лестнице, не напрягаясь. Микаса идёт сзади, опустив лицо в красный, как кровь, шарф.       Они выходят во двор, и Эрен аккуратно опускает Элиот на землю, чтобы она не упала, поддерживает руками. Туман, густой и колючий, встал перед её глазами. Холодный воздух, ворвавшись в неё, расшатал всё внутри, разогнал кровь, заставляя краснеть щёки. Девушка нагнулась, провела пальцами по снегу, оставляя хаотичный узор. В глазах щипало — не от снега. Элиот вскинула голову вверх и посмотрела на свинцовое небо, что тяжёлым куполом закрывало её. — Ты плачешь, что ли? — спросила Микаса, чуть прищурившись. — Это от радости. Микаса умеет жить без слов. Она понимает Элиот и просто кивает. — Прости меня за то, что тогда солгала. Но я правда не помнила… тогда не помнила о том, что была в Шиганшине. — Это уже не так уж и важно. Элиот усмехнулась. — О, кажется, ты в той команде, что не верит в моё исцеление. Я права? Микаса снова молчит. Эрен делает вид, что не слушает их, а снег падает очень и очень красиво. — Ты будто рада тому, что происходит. Посмотри на себя, Элиот. — Брось. Ты… ты-то прекрасно меня понимаешь. Ради того, чтобы быть рядом с некоторыми людьми, не жалко и душу продать. Что уж говорить о моём здоровье?       Микаса в этот раз хочет что-то ответить, но её затыкает громкий хлопок, и чёрное, как оникс, небо раскрашивается в красный цвет. Элиот невольно ахает и смотрит наверх. Эрен крепче сжимает её плечи. Красные ракеты пронзают небо, прилетают со всех сторон и сгорают на фоне округлой луны. Их свет отражается в помутневших глазах Элиот, и она радостно улыбается, смотря на эту красоту — будто ребёнок, впервые увидевший снег.       Элиот выдыхает пар и обхватывает себя руками, ей непривычно легко, хорошо и просторно. Будто она и не существует.       Эрен говорит, что уже холодно и надо идти назад. А то капрал с него кожу сдерёт. Микаса щурится. Элиот сгорает, как те красные огни.       До конца.       До самого конца.       И вот — суббота.       Леви блуждает по тусклым залам Полиции, прислушиваясь к каждому шороху, глаза его сощурены, взор цепкий, как у сокола. Впрочем, в этом нет нужды: рядом Майк. Здесь темнее, чем обычно у них в Штабе, но коридоры явно шире. Откуда-то доносится пьяный гомон и стоны. Леви морщится, брезгливо кривя ртом.       Комната Саурель не заперта, Нанаба толкает дверь, пропуская их вперёд. Первое, что замечает Леви, — идеальная, почти что безукоризненная чистота. Второе — здесь нет никаких бумаг.       Нанаба расстроенно смотрит на Леви, нерешительно застыв. Вдруг над головой хрипло звучит чей-то голос, и Леви, не дав товарищам даже понять, что происходит, разворачивается и вцепляется в горло солдата Полиции, заваливая его на пол. Рыжие волосы спутаны, мелкие глаза блестят от страха и удивления, дико несёт перегаром. — Ой, бля, я вас знаю, — еле-еле произносит мужчина. — Ты же капрал. Майк говорит, что надо вести себя тише, и это очень плохо, что их увидели. Леви всё равно. Леви действительно всё равно. — Отпусти, а. Я никому не скажу, что застукал вас, парни. Пальцы сжимают шею так, что белеют костяшки. — Эй… Ты же мужчина той сучки?       Иногда воспоминания приходят слишком неожиданно, не дав и подготовиться. Леви узнаёт этого солдата, хоть прежде и не видел, узнаёт его, потому что Элиот, сминая пальцами простынь, озлобленно скалясь, рассказывала ему о том, как жила в штабе Полиции. Он вспоминает, как вздыхал тот парень, Марло, когда сообщал Леви про поведение Элиот и про её странное желание драться/рвать/уничтожать.       И Леви вдруг осознаёт: он не будет жить дальше, как прежде, гонимый желанием уничтожать титанов, ибо он это умеет и делает лучше прочих. Он не будет терзать свою искалеченную душу виной.       Он будет свободен. От самого себя — тоже.       Острый нож разрезает упитанную шею рыжего солдата, как ломоть хлеба; красная, густая кровь течёт по рукам Леви, и он стряхивает её, точно капли воды. Нанаба хватает его за локоть. — Надо уходить. Здесь ничего нет. — Я знаю. Но почему-то это звучит, как „закрой рот“.       Белый рукав испачкан кровью.       Красное на белом — лепестки мака на снегу.       Это красиво.

***

— Она без сознания, — Ханджи стоит у двери в спальню Элиот; дверь закрыта, Зоэ ещё более растрёпана, чем обычно. — Прости, мне пришлось дать ей снотворное, чтобы она хотя бы немного поспала.       Воскресение. Обычно в традиционный выходной здесь куда более оживлённо, но, кажется, здание вымерло. Леви, пока поднимался по лестнице, встретил только дежурных. — Значит, она ничего не услышит. Ханджи отошла от двери. — Кто знает. Наверное, сейчас важно просто то, что ты с ней. И Леви… — Что? — Она тебе рада. Как и всегда.       И правда, Элиот спала, причудливо сжав коленями одеяло, растрёпанные волосы лежали на подушке, почти сливаясь с ней, влажные от пота пряди прилипли к высокому лбу. — Она не мучается? — Нет, конечно. Ханджи коснулась Элиот тыльной стороной ладони, на мгновение её лицо стало весьма сосредоточенным, будто майор что-то считала. Чёрные ресницы слегка дрожали, и, кажется, Элиот что-то снилось. — Ей больно? — Снотворное очень хорошее. Зоэ вышла, и Леви был благодарен за то, что она сделала это без лишней мишуры. Он пододвинул стул ближе к кровати, открыл окно, чтобы впустить хотя бы немного свежего воздуха, поправил одеяло и наконец сел.       Слова — это мёртвые цветы, и они ему не нужны.       Леви ищет на бледном лице Элиот хоть какую-то надежду, но ничего не находит. Ему приходится несколько раз вздохнуть — будто он летит вниз на поломанном УПМ, а внизу бездна. Леви ищет на бледном лице Элиот хоть какую-то надежду, но видит только сморщенное лицо женщины, голову девочки с бордовыми волосами и труп, выпавший из повозки. Здесь и сейчас Леви падает. Падает. Падает. Но упасть никак почему-то не может.       Элиот хмурится во сне, и Леви, сам поражённый этой глупой, спонтанной нежностью, гладит её по щеке. — Всё в порядке. Я с тобой.       Где-то далеко-далеко, среди высоких холмов, хвойных лесов, освещённых золотым светом солнца, старуха с косой поднимает голову и смотрит в никуда.       Белобрысую ведьму, видно, ждёт.       Понедельник начинается со стука. Леви недовольно вскидывает бровь и открывает дверь. Сонная Саша, взгляд никак не может сфокусироваться: недаром пять утра. — Сэр, вас Ханджи зовёт. — Что случилось? Леви не понимает, что могло заставить Зоэ вызвать его в такую рань. Старается не понимать.       Кто-то внутри кричит на него и бьётся в припадке. Не дури, капрал. — Она просто сказала позвать вас. Я ничего не знаю, сэр. — Хорошо, — он замечает, как она зевает и едва не врезается в стену. — Иди спать, мне не нужны сонные мухи на дежурстве. От вас одни проблемы.       Леви застёгивает рубашку; сегодня он впервые за очень долгое время дремал в одних брюках. Ворот его душил. Что-то шумит внутри, точно бурная река, и разбивается о чопорную холодность капрала. Леви закрывает дверь, невольно смотря на соседнюю.       И вдруг в голове, там, где все эти дни, чёртовы семь дней, стоял невыносимый крик, воцаряется тишина.       В здании холодно; Леви думает, что надо найти новую лазейку в бюджете, и вытянуть хотя бы немного на финансирование отопления. А ещё овощи уже надоели.       Коридоры никогда не казались ему такими пугающими, злыми. Они скалятся на него. В темноте, где едва заметно искрятся зажжённые лампы и слышны голоса только что проснувшихся, Леви видит только одно: Элиот, идущую впереди него в тёмно-синем, как ночь, как крыло свободы, платье. Она оборачивается, её глаза впиваются в него, их сила похлеще оков, и Леви не смеет сопротивляться. Усталое, болезненно-белое лицо Элиот в который раз прорезает улыбка: губы вздрагивают и кривятся.       Всё хорошо, Леви.       Всё хорошо.       Я с тобой.       Внизу, возле лестницы, его ждёт Ханджи. Она пьёт чай из медной кружки, и Леви замечает, как крепко майор вцепилась в неё. Ханджи полностью одета, даже очки не сняла. — Леви.       Имя, его имя. Явно дурной знак. Зоэ называла его по имени только в особых случаях и смотрела на него так лишь иногда — прямо, глаза в глаза, без тени сумасбродства. — Говори. Внутри что-то, висевшее ранее на тоненькой ниточке, обрывается и падает вниз, эхом звуча в его голове. Он, кажется, всё понял, но хотел, чтобы голос Ханджи растряс эту безумную тишину. — Всё закончилось. Элиот мертва.       Первое мгновение Леви думает о том, как быстро взять себя в руки — только бы не сдаться, не разломить эту кованную броню. Поднимает на Ханджи взгляд. — Она, — голос предательски дрогнул, пришлось сделать короткую паузу, и, вздохнув, начать сначала, — она так и не проснулась? — Умерла во сне. Организм устал сражаться с лихорадкой. Леви прирос к полу, сапоги его пустили корни в этом коридоре. Он вдруг ощутил странную радость оттого, что новость сообщила именно Зоэ. Перед ней можно уронить капральское достоинство и позволить рукам так сильно дрожать. — Леви, — мягко позвала его Ханджи, по-товарищески положив ладонь ему на плечо, — хочешь я… — Что ты? — его глаза сверкнули — явно недовольно, явно отталкивающе. — Обниму тебя. — Хочу. Зоэ знала, что он согласится; любой бы удивился, но только не она. Слишком долго они вместе, слишком многое видели, чтобы чему-то удивляться.       Подошла ближе; лицо — равнодушная маска, иначе он снова впадёт в этот свой излюбленный кокон, покрытый иглами да смазанный ядом. Крепкие руки обняли капрала за плечи, притянули к себе. От Ханджи пахло краской и дымом. Леви поморщился. Сделал шаг назад, не поднимая головы. — Ты не Элиот, — простая констатация факта, не более. Ханджи кивнула. — Я знаю, Леви. И мне очень, очень жаль.       Мнётся внутри, хмурится что-то совсем уж некапральское, дикое, печальное. Леви хочется — что за глупость? — надуться, обидеться на всех, развернуться и уйти прочь. Что он, к слову, и делает. Ханджи провожает его взглядом, растерянно приоткрыв рот.       Элиот умерла ночью.       Был понедельник. — Я заказал гроб, — заявил Моблит, проходя внутрь кабинета и усаживаясь полу боком на диване. — Наверное, Разведка слишком редко хоронит кого-то… я имею в виду, когда есть что хоронить… — он вздохнул. — Плотник на меня смотрел с таким интересом… — Моблит, — Нанаба покачала головой. — Извини. — Из чего гроб? — поинтересовался Эрвин, не опустив из рук документы. — Из осины, сэр. — Ясно.       Эрвин вытер тыльной стороной ладони рот, облизал губы, посмотрел на стоящего у окна Леви: руки скрещены на груди, взгляд, точно стрела, пронзает воздух и стремится в неведомые дали, на форме ни пятнышка. И тут-то Смит почему-то подумал, что, наверное, и в этот раз вся эта сложная, тщательно построенная каменная броня Леви не дрогнула, не треснула, ни один блок не сдвинулся. Эрвину знакома эта литая оболочка, которую не проколоть (сам такую носит), но в другой раз он бы не поразился её сохранности. — Да, — резко начал командор, указывая взором ясных глаз на бумаги, — я просмотрел твой, Майк, отчёт о недавнем задании. В Полиции не нашлось ничего про опыты Сэлин, но мы знаем, что позавчера был нанесён визит в дом Саурель. — Судья дал разрешение на подобное мероприятие, — подтвердила Зоэ, — но, вероятно, не только мои слова подтолкнули его к этому. Уж слишком давно вокруг данного семейства собирались нелицеприятные слухи. Нанаба усмехнулась. — Я-то думала, что Саурель практически боготворят. — Верно, — кивнула Ханджи, — но вот что странно: бесконечно талантливая наследница рода проводит незаконные опыты, дружит с наёмником, и при этом практически все закрывают на это глаза. — У тебя есть мысли на этот счёт, Ханджи? — поинтересовался Смит. — Кое-какие, кое-какие… Во-первых, биография Сэлин: дочка известного хирурга становится врачом в Полиции, вмиг взлетает по карьерной лестнице. Да, бесспорно, она талантлива, — Зоэ задумчиво щёлкнула пальцами, — поправлюсь: была талантлива. Но достаточно ли для того, чтобы на глазах Полиции и Доука лично творить столько всего? Могу поспорить, у неё был влиятельный покровитель. Во-вторых, визит в поместье Саурель закончился практически ничем. А я не сомневаюсь, — Зоэ подошла к невысокому шкафу, распахнув его, достала небольшую чашку, — там что-то было. Но кто-то успел прибраться, — плеснула в чашку воды из графина, — или же Сэлин перенесла все „следы“ в более безопасное место. Эрвин взял у неё из рук графин, подлил холодной воды себе в чай. — Например? — Ты сам знаешь, какое место было безопасным. И вот тебе ответ на второй вопрос: полиция решила, что „следов“ быть не должно в принципе. — Практически? Зоэ замерла с чашкой в руках, чуть прищурив глаза, остальные молча обратили взгляды к Леви, чей голос звучал, как и всегда: сухо, без лишних волнений и колебаний, но, продирая воздух, он заставлял всех слушать его. — Ты сказала „практически“, — Леви отошёл от окна, — значит, что-то в доме Саурель всё-таки нашли? — Ну, как я и ожидала: много формалина. Ясно, откуда появилась та титанья голова. — А, вот как. — Что мы имеем? — мрачно вопросил Эрвин. — Сэлин на протяжении определённого срока давала Элиот лекарства, которые поддерживали её здоровье и одновременно, вступая в реакцию с другими лекарствами и с организмом, являлись неким барьером для титанов. Ханджи, есть ли хотя бы шанс… — О нет, — быстро выпалила женщина, — я все дни думала об этом, но, Эрвин, разумеется, нет. Мы не сможем всё это повторить, слишком много компонентов уникальны. Сам организм — это просто целый мир, уникальный мир, который был подвержен болезням в определённой последовательности, с различной длительностью развития вируса… В общем, сомневаюсь, что где-то ещё есть второй человек, которого не жрут титаны. — Хорошо, — Эрвин кивнул. — Далее. Я думал, что мы найдём что-то в Полиции, но не вышло. Думаю, теперь история Саурель окончательно стёрта. — Кто знает, — хмыкнул Майк. — Главное… Он запнулся, когда Леви проходил мимо него — молча, не отдав честь, не посмотрев на командора.       Это было забавно.       Это было неправильно.       Леви терялся среди сотен мыслей и не мог протоптать дорогу к своим собственным. Бродил, как забытый ребёнок, озирался по сторонам, пытаясь отыскать спасение. Его бросили, кинули, оставили одного в чаще мыслей. И Леви почему-то знал: никто больше не придёт, не спасёт его, не вытащит из пропасти.       Он, наверное, слишком долго ждал этого подобия спасения, хоть и отрицал всем своим естеством; но вот Леви и остался бревном, что несётся вниз по реке. И волны бьют его, а бревно несётся вниз, дальше и дальше. И Леви очень бы хотел наконец-то выбраться, но его несёт дальше и дальше по грёбаной реке.       Леви всегда был слишком взрослым, слишком рассудительным. Здравым до самого предела. Но нынче, кажется, всё пропало. Ему чудится, что прожитые года обернулись против него и этот жалкий мирок вдруг начал жалить его куда сильнее прежнего.       Лицо он держит хорошо — пока шёл по коридору, никто не доебался с расспросами, и да, взгляд тот самый — испепеляющий. Другого и не надо. Леви кажется, что его кабинет находится очень и очень далеко, а коридор слишком уж длинный. А ещё сильно горят глаза. И хочется в петлю. Но — вот тут кто-то сверху смеётся — Леви почему-то знает, что и здесь ему не повезёт, он выживет. Сиди, капрал, и не рыпайся, вот тебе клинок, вот тебе титан. Живи и… да не то чтобы радуйся, но особо не возникай. Счастье — это не твоё.       Он хлопнул дверью так, что зазвенели стёкла в окнах. В кабинете пахло чаем и лимоном, на столе — слишком много бумаг: кажется, Леви заработался в эти дни. Он крепко сжал зубы и ударил рукой по стене. Где-то, в одной из соседних комнатах, испугавшись, вскрикнула Браус. Пересекая кабинет, Леви отметил странную пустоту: так здесь всегда было? Всегда ли стояла эта гнетущая тишина? Бежевые стены кажутся ему уродливыми, они давят. Плотно запахнутые шторы, которые он так часто и столь заботливо стирал, напоминают решётки на окне. Леви присел на край стола: прежде он не позволял себе подобного, но сейчас всё было другим. Мир был другим. Кабинет был другим. Леви…       Ничего. Ничего. Всё будет, как было.       Мёртвым — мёртвое.       Мёртвым, сука, — мёртвое.       Мёртвым — мёртвое.       Сколько ещё будет на его веку?       Сейчас, например, я могу открыто признать то, что мы флиртуем.       В горле немного першит. Он хватает какие-то бумаги со стола и начинает их складывать. Ему вдруг захотелось, чтобы всё было ещё в большем порядке, чем есть. Ему хочется порядка. И почему эти документы лежат отдельно от других?       Ты мне нравишься, Леви.       Леви вспоминает, что ненавидит перемены. Нужно всё вернуть в то же положение, что было раньше. Эта стопка — с краю стола. Другая — ближе к его креслу. Остальные надо убрать.       Возвращайся ко мне. Возвращайся только ко мне.       Да… пошло оно всё. Он смахивает всё со стола. Крайняя стопка падать не хочет. Леви тянется к ней и задевает рукавом чернильницу. Белая ткань вмиг пачкается.       Я боюсь, но вот я здесь, с тобой. Я с тобой, Леви.       Капрал закрывает глаза.       Я с тобой, Леви.       Он ложится на стол, сгибает ноги в коленях. Почему-то пахнет солью. Леви думает, что с этой смертью будет справиться не просто. Он играл в какую-то игру и, видно, заигрался. Смерть вне поля боя принять трудно, решает капрал, оттого и эта тяжесть внутри, и так ужасно щипет в глазах. Можно будет найти силы, как, впрочем, и ранее, порезать себя на сотню кусков и сшить заново. Благо, есть ради кого и ради чего. Сам же не дурак, всё понимает. Он снова обретёт себя — пусть и обронил что-то, какой-то кусок собственной брони там в коридоре, когда Ханджи рассказала ему, что всё закончилось. (Боже мой, всё действительно закончилось, как это вынести?) Леви пережёвывал себя, перевоспитывал: всё, что можно пережить, можно и перенести.       Элиот больше нет, но он, капрал, здесь, и цель его здесь. Тело в осиновом гробу будет лежать в земле, а Леви будет эту землю беречь. Это пустое, жалкое оправдание собственного существования было ему противно. Леви бы хотел, чтобы всё закончилось, — для него тоже. Но он не имеет права даже думать о таком. Не первая смерть. Увы, не последняя. Леви подумал, что приказа впадать в это гадкое, сопливое, недостойное солдата отчаяние ему не давали. Да и пока это странное умение убивать титанов с ним, он, наверное, чего-то и стоит.       Но толку-то от всех этих бравых решений и силы воли, если до сих пор внутри него колкая пустота, и, если прислушаться, он слышит крик в своей голове, и если, блять, на самом-то деле он и сейчас бревно, падающее вниз по реке?       Леви смотрит в потолок. И вдруг комнату пронзает хриплый смех капрала.       С потолка на него смотрит трещина.