Чужие тайны.

      Откровенно говоря, в разведку шли только безумцы. Те, кто так бешено жаждал свободы, что мог забыть: ключ к свободе – смерть. Они мечтали сорваться с места, вырваться из этого душного мирка. И крылья их были не на плащах, а в душах. Чтобы сразу... в рай. Петра была самой обычной девушкой. Её клетка – не стена, а родительская опека. Её цель – не победа над титанами, а глупая демонстрация «я могу». С таким бравым кличем, она и уходила в легион. Отец тогда долго держал её горячую руку и говорил, что она у него умничка, пусть и ужасно глупая. И вот пойми его логику. Хотя тот огонь, что сверкал у него в глазах, говорил лучше всяких слов. Отец был горд своей малышкой. Он молчал, когда она, его красавица дочка, холённая и окружённая с детства заботой, ушла с отрядом за стену. Помнится ему, как она целовала его голову. И говорила: «всё будет хорошо, пап». А ему дико хотелось целовать её изящные ручки и плакать. Но он не мог. Он ничего не сказал ей, когда девушка впервые убила титана. Он ничего не спросил – её лицо было таким торжественным, что всякие вопросы отпадали сразу. Она была априори победителем.       И вот, когда титаны показались так близко, когда они вторглись в Трост, отец, наконец, не выдержал. Пришёл к ней рано утром, сел на край кровати. Заговорил: — Ты помнишь, как мы ходили к реке? Ты ещё маленькая была. — Пааап, — простонала Петра, натягивая на себя одеяло. – Я спать хочу. — У себя в отряде поспишь, — буркнул отец, обидевшись. Вот так она всегда: дома бывает редко, а как бывает, так только и делает, что спит. — У меня выходной. Имею право! — Петруш, — он ласково потрепал её по мягким волосам. – Может мы снова туда сходим, а? — Пап, — девушка тяжело вздохнула, понимая, что сон вернуть не удастся, и слегка поднялась. – Сходим. Вот только… Ты же сам знаешь, что сейчас не лучшее время. — Тебе ли про это думать? У тебя, девочка, ещё столько всего впереди. Переживём мы это, глупая! Он часто так говорил, ещё и улыбался так, словно нет ничего странного, читай – страшного, в их жизни. Ну, титаны… и что? Зато у него есть его Петруша, а титаны… побегают и пропадут. — Пап, — привычным движением она убрала чёлку с лица, вздохнула. – А как думаешь, всех людей титаны трогают? — Дочур, я ж в ваших делах ничего не смыслю… — Но как ты думаешь? Мужчина растерянно почесал затылок. — Да, всех должны. Мы им кто? Игрушки – не иначе. А какой дурак игрушку упустит? Заметив, что глубокая морщинка пролегла у неё на переносице, он продолжил: — Ты в детстве все вещи своими ручками трогала, щупала, всё тебе интересно было. Чтобы Петра пропустила игрушку? – он усмехнулся. – Да никогда! — Папа, — девушка легонько толкнула его кулачком. – Ты, что, меня с титаном сравнил? Хотя… — она задумчиво поднесла ладонь к губам. – Я понимаю… Вдруг она, словно бы окрылённая идеей, чмокнула его в макушку и вскочила на ноги. — Папуль, ты у меня тоже умничка! — Придумала что-то, да? — Ага! Ага! – радостно закивала она. – Я это… пойду, ладно? — Так… куда? – мужчина развёл руками. – Выходной же. — Да, к чёрту его. Работать надо, папуль.       На тщательно выбеленном потолке была трещина, напоминающая ров. Леви смотрел на неё, как на главного врага, но всё никак не мог решить, что же с ней делать. Трещина была здесь уже лет пять, она пришла сюда до него. Она тут старше. Ей тут порой больше место, чем ему, герою. /Какому ко всем чертям герою?/ Трещина здесь владычица. Она раскинулась от левой стороны до правой. От окна до самой двери. Вот она нагло смотрит на него в ответ, кажется, даже щурится. Трещина - изъян, единственный изъян кабинета. Шрам на идеально матовой коже. Чем дольше он смотрит на неё, тем шире она, кажется, ему. Нет, серьёзно, избавиться от неё – нет проблем. Дело пары часов. Вот только Леви чертовски не любил перемены. А ещё она – трещина – была тут, как влитая. Без неё кабинет, увы, не кабинет.       Вначале она поняла, что ненавидит того коротышку. Потом лишь поняла, что до сих пор жива. Элиот никак не могла понять: радоваться ей или рвать на себе волосы, крича: «господи, за что? Ведь никто тебя не просил…» Она судорожно ловила ртом воздух, стараясь взять, как можно больше. Бог, если он есть в этом страшном мире, смотрел на неё и смеялся. Мол, если жива – живи. Элиот сдавленно закашлялась, кашель эхом ударил по груди. Боль как самый мощный аргумент, как слова защиты, как лучший боец, могла доказать, что она ещё жива. Бог держал её за руку. Бог её спасал. Элиот хотела сдохнуть. Элиот – неблагодарная тварь, дикий атеист. Она не верует в бога, не ведает бога. Она просила бы его оставить всё, как есть. Но бог ещё меньше верил в неё, чем она в него. Элиот скоро смирилась. Элиот больше не сжимала кулаки, не проклинала «грёбанного коротышку». Элиот дико захотела доказать ему, что не бог – судья, а он – не спаситель всех жаждущих. Элиот же не просила его – капрала, и его – бога – держать её за руку. Она, вообще, ничего не просила. Господи… Она впивалась зубами в руку. Потому что не было боли большей, чем та, что раздирала её изнутри. А мать сидела в соседней палате и благодарила молитвой того, кто спас её дочь. Элиот проснулась снова. Было непривычно холодно, пальцы била дрожь. Она слегка поморщилась, и, наконец, распахнула глаза. — Мам? – спросила девушка. Мир отвечал ей тишиной. — Мама! В палату вошла женщина. У неё было злое лицо, но добрые глаза. Такие видели смерть, но не перестали любить жизнь. — Твоя мама спит. Тише. Элиот уставилась в потолок. — Я думала, что она умерла. — И звала её? — Ага. Она захлопнула ладонью рот, чтобы не разреветься. — Тебе тоже надо спать. — Я цела… Можно мне к маме? И карие глаза её сделались большими, как у дикого зверя. Вот-вот напала бы, сожрала. Сотрудница больницы не выдержала – сделала шаг назад. Бросила взгляд на лежащий возле кровати лист. «Элиот Хайман. Девятнадцать лет. Доставлена в больницу в бессознательном состоянии.» Ах да, она помнила. Да-да, точно. Девушка тряслась от страха, что-то кричала. Молодой врач, не желая терять время на вполне себе «живую-здоровую бабу», записал на листке какую-то чушь и свалил. Его даже можно было оправдать: слишком много было тех, кто чуть-чуть жив. Едва ли стоит винить врача, если он больше внимания уделил тем, кто одной ногой в могиле, чем той, что совершенно цела. — А тебя называют Везунчик. — Что? – непонимающе замерла Элиот. – Как? — Ве-зун-чик, — повторила женщина. – Этакая счастливица! Титан, я слышала, был в паре метров от тебя. Слава Стене Роза, отряд капрала Леви тебя спас! — Леви… — одними губами произнесла девушка. – Так это он…       Ночью Элиот мучил страшный кошмар: она не умерла, её мать умерла. Теперь ей придётся жить с этим всегда. Просыпавшись, она понимала, что кошмар есть жизнь. Она смотрела на потолок и думала о том, что нет ни боли, ни злобы, ни любви. Одна сплошная линия между ней и тем коротышкой, что не дал ей прыгнуть вниз. Линия превращалась в стену – не проломить, не ослабить. Впрочем, это лишь начало начал. Элиот умела ненавидеть. А у объекта ненависти должно быть имя. Она своё нашла. «Леви». — Я не везунчик, — сказала она. – Мной, скорее всего, просто побрезговали. Значит, моя мать жива? — Жива, жива. И я что-то не вижу радости на твоём лице. Девушка лишь поморщилась. Смириться со смертью – дело трудное, но выполнимое, принять воскрешение – занятие… необычное. — Так, мне можно к маме? — Да иди уже… кто тебя остановит? – женщина недовольно пожала плечами. Вечно ей такие капризные больные достаются… Едва она услышала разрешение, как тут же вскочила на ноги, и поспешила на поиски матери. Затормозила у двери, осознав, что не знает куда идти. — А где?.. — Через стенку, — улыбнулась ей женщина. — Спасибо!       Бэтти слышала голос дочери и ждала её. Когда дверь распахнулась, и на пороге возникла её Эли, женщина облегчённо вздохнула. — Кричишь так, что вся больница на ушах. Элиот застыла на месте, не в силах поверить в то, что перед ней. Мама… её мама жива. Она смотрела на неё, улыбалась… — Мама! – и бросилась к матери в объятья. — Тише, тише, девочка моя. Мать щурилась, глотала ком, что засел в горле. Старалась скрыть боль. Они относительно счастливы, раз живы. — Ты жива! — Разве? – Бэтти удивлённо вскинула бровь. – Жива? Нет. Почти жива. Мне было так страшно, Эли. Я думала, что ты мертва. А ещё… Клод. Элиот привычным жестом погладила мать по волосам. — Я знаю, мам. И мне совершенно не нравится твоё «почти». — У меня трещина в спине, — Бэтти отвернула голову так, чтобы дочка не видела её глаз. – Или как там по-настоящему? В позвоночнике? Я в этом совсем не разбираюсь. Элиот опустилась ниже, коснулась лбом материнской груди. Если они обе живы, значит, бог не так уж и плох. А трещину они починят вместе.       Петра вбежала в его кабинет так быстро, что рядовой, стоявший на посту, даже слова сказать не успел. Леви медленно отложил в сторону кое-какие бумаги, стряхнул с рукава несуществующую пыль, и лишь только затем посмотрел на подчинённую. — У тебя разве не выходной, Петра? — Так точно, сэр, — тяжело дыша, говорила девушка. — Но я хотела бы с вами кое-что обсудить. Капрал собирался отправить её домой. Вообще, кто просил приходить сюда? Что это за бесцеремонность? Но слишком уверенно горели глаза рядовой, к тому же, он же лично проверял её и отбирал. Взял к себе — терпи. — Я тебя слушаю. — Э… капрал, вы читали мой отчёт? – Петра подошла ближе к его столу. — И? — Капрал, мне кажется, надо поработать с этой гражданской. – Девушка слегка замялась, соображая, как лучше передать свои мысли начальству. — Титан был слишком близко к ней, чтобы не заметить. Но он словно… словно не видел её! Неужели сейчас ваша интуиция молчит? Он отвечал ей после короткой паузы: — Ладно. Будешь готовить мне отчёт каждый день, Петра. Хоть раз пропустишь – можешь забыть о своей идее. — Спасибо, сэр! – она резво отдала честь. Как всегда правильно, от самого сердца. — Я могу приступить? Леви слабо кивнул. — А это не похоже на тебя. – Его глаза, кажется, прищурились его сильнее. — Выслужиться решила? — Что вы… — она покачала головой. — Я просто… Он махнул рукой. Мол, вольно. — Ладно. Иди уже. Петра хороший боец. Она искренне верит в их дело. И если она что-то придумала, то, наверное, стоит довериться. Доверие, вообще, здесь основа основ. Леви эту науку понял давно. Понял и принял. — И, Петра… — он окликнул её у самых дверей. — Капрал? — Сделай что-то с этой идиотской трещиной в потолке. И побыстрее.