Чужие тайны.

      Неугомонный ветер трепал за крохотным окном старое дерево. Заметно испортившись после недавнего урагана, древо казалось совершенно безжизненным. Отец уже несколько раз намеревался срубить его, но каждый раз что-то останавливало. То дела, что были куда важнее дерева, то самая банальная лень. А в последний раз случилось нечто поразительное: Петра заметила маленький листик, что изо всех сил держался за вершину дерева. Прошло уже много времени, а листик всё так и боролся за жизнь. Но сегодня что-то было не так. Словно тоска своими тонкими руками ласкала волосы Петры, заставив её распахнуть глаза. Девушка долго вглядывалась в широкий луч света, что проник в комнату, избежав прозрачной ткани, что ниспадала с самого потолка. Она встала, набросив на плечи лёгкое одеяло, прошла к окну. Потрёпанное своей тяжёлой жизнью дерево, как и раньше, глядело на неё. А возле него стояла мама Петры. — Доброе утро, солнце моё, — махнула рукой женщина, улыбнувшись. – Ты ещё можешь немного поспать, сбор у вас только через час. — У меня… — Петра на мгновение задумалась, говорить родителям, что и так переживают из-за неё, об индивидуальном задании крайне глупо. — …Капрал просил меня придти раньше. Мать устало откинула прядь рыжих волос со лба. — Капрал, значит? Ох, милая, как бы худо не было. — Брось, мам, — покачала головой Петра. – Ему стоит доверять. — И жизнь тоже? – вмиг вспыхнула женщина. Она знала о странной привязанности дочери к капралу, и это её пугало больше всего. По ночам она не редко видела сны, где её маленькая, хрупкая девочка погибала на вылазке, защищая своего начальника. Муж гладил её по голове, ласкал, успокаивал, говорил, что это глупости, и «лучшему воину стоит доверять». Но материнское сердце тревожно сжималось… — Мааама, — страдальчески протянула Петра. – Я готова выполнить любой приказ, как солдат разведотряда. — Конечно, конечно, милая, — вздохнула мама. – Тебе лучше знать. — А ты что делаешь, а? — Я? — Ага. Я надеюсь, вы не собрались с отцом рубить дерево? — Ты лучше спустись, Петра! Я покажу тебе кое-что. Решив, что поесть толком вряд ли удастся, да и лучше сразу идти в корпус, Петра быстренько надела свою форму, и, перекинув куртку через плечо, вышла из спальни. Где-то в глубине дома звучал хриплый голос отца, мужчина распевал какую-то песню. Петра улыбнулась, проходя мимо. На улице было невыносимо жарко, словно солнце решило греть изо всех сил. Девушка даже немного пожалела, что не может нарядиться в лёгкое платье. — Хорошо, что ты не напялила эту куртку, спарилась бы, — будто прочитав её мысли, сказала мама. – Можно и рубашку чуть расстегнуть… На секунду в голове Петры возник образ, где она, миниатюрная и по-девичьи очаровательная, стоит перед капралом, и он смотрит на неё, слегка опустив голову, а прямо перед его взором… Её щёки сразу же вспыхнули румянцем, а глаза заблестели. Пальцы немедленно застегнули все пуговицы по самое горло. — Спаришься ты, — усмехнулась мать. – Петра, я хотела тебе показать кое-что, помнишь? Только вначале мне надо взять с тебя обещание. — Мне дать клятву или расписку? – улыбнулась девушка. — Нет, — ответила женщина. – Солдату разведки я верю на слово. Она взяла дочку за руку и слегка потянула к себе, подтолкнув ближе к дереву. И Петра к своему удивлению обнаружила, что прямо возле ствола красовался тонкий отросток, уже усыпанный множеством зелёных листочков. — Обещай, солнце моё, что позаботишься о нём. Когда мы только приехали сюда, мне не было и пяти лет. Моя мать просила меня ухаживать за этим деревом, но, как видишь, у меня плохо вышло. Теперь я прошу тебя. — Ох, мама, — Петра заботливо коснулась тонкого стебелька. – Я обещаю.       Было холодно. Элиот с удивлением наблюдала за тем, как даже самые чопорные особы шли по улице в лёгких нарядах, или обмахивались какими-то картонками, обшитыми тканью. Эту новую моду привезли из столицы несколько дней назад, и состоятельные особы уже приобрели себе. Сама же девушка мучилась от невыносимого холода, кутаясь в старую серую шаль. Её потрёпанное синее платье до самой земли, что она нашла среди развалин своего дома вместе с некоторыми другими вещами, почему-то казалось удивительно тонким. А прежде ведь Эл носила его, когда листья становились жёлтыми… Скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то хранить тепло, она брела по узкой улочке. Утром, как только встало солнце, девушка отправилась к матери. Женщина всё ещё жила в больнице. Пусть врачи и косились на девушку и намекали на то, что пора бы уже и уходить, но она мольбой упросила их потерпеть. «Хотя бы три дня…» Ей же надо всего-то найти хорошее и главное — чистое место для матери. Было бы чудовищно обидно получить какую-то инфекцию после столь поразительного спасения.       Мама смотрела на неё сострадающе. Только матери могут так: лежать на кровати, не шевеля ни руками, ни ногами, ибо жуткая боль молнией пронзала тело, но всё же более печалясь о дочери. Она аккуратно взяла мамину ладонь и слегка сжала, боясь навредить. — …А у Марты всё прекрасно! Можно подумать, что после нападения титанов всем страстно захотелось жить. Давно у нас столько клиентов не было… Эрна и Викки спрашивали о тебе, кстати. А! – словно о чём-то вспомнив, вздрогнула Эл, — У меня это… — она повернулась на стуле, чтобы было легче достать до сумки, что висела на спинке. – Вот тебе… Кассандра передала, мам. Это сыр. Представляешь, сыр?! На обычно спокойном лице Элиот сейчас играла такая восхитительная улыбка, что мать не выдержала и закрыла глаза. Иногда, чтобы не заплакать, нужно отвернуться. Но она не могла прогнать ощущение того, что дочь смотрит на неё, и эта широкая улыбка всё ещё играет на её лице. — Ты хочешь понюхать? — Было бы неплохо, — усмехнулась Бетти. Элиот аккуратно развернула свёрток, стараясь не задеть сыр рукой, и поднесла его к лицу мамы. — Я сама не нюхала… Мне кажется, запах может быстро исчезнуть. Но я слышала, что он пахнет, как… —…Как будто закрываешь глаза, а вокруг осень. — Да. — Я люблю тебя, Элиот. Она распахнула глаза. Эл сидела на кровати, держа в руках кусок сыра, завёрнутый в белую бумагу. Не улыбалась. — Когда я выйду отсюда и когда восстановлюсь, мы сможем найти мне работу, верно? И тогда я куплю нам столько сыра, сколько мы и съесть не сможем. Элиот провела пальцами по руке, пытаясь вспомнить то, как это… когда мама дарит тебе тепло? Почему руки у мамы такие холодные и сухие? Почему, когда мама заговорила о будущем, она так поспешно ушла? Невольно посмотрев на небо, девушка слегка улыбнулась. Нет, всё же хорошая интуиция порой самое сильное орудие. Она не знает, что её ждёт, но дурное предчувствие заранее готовит к беде. Стелет солому. …А когда она покидала мать, женщина смотрела ей вслед. На прощание улыбнувшись, Бетти тут же нахмурилась, стоило девушке шагнуть за дверь. Ведь только матери так могут: понять от чего бежит ребёнок ещё до того, как он сам узнает это.       Осина тонкая, как талия девушки, гнулась к земле, склоняемая ветром. Ажурные листья, словно крылья бабочки, качались на ветру. Он трогал ладонью ствол дерева, ощущал кожей шершавую поверхность. Она была прохладная и немного влажная. Его руки же – сухие и горячие. А потом он вздрогнул, чьи-то шаги по хрустящей листве отчего-то показались слишком громкими. Здесь же звуков не должно быть. Не оборачиваясь, он слышал, как кто-то подошёл и сел на землю. Подумал, что земля холодная и влажная. Как осина. Он сказал, что не звал её. Ветер донёс до него аромат табака и духов. Она смеялась. Он сказал, что она выскочка. И надо бы ей помолчать. А она легла у его ног. — Ты часто сюда приходишь? — спросила она, закинув ногу на ногу. — Часто. Почему-то вдруг запахло цветами. Он посмотрел на неё. Она улыбалась. — Почему ты пришла? — Порой мы совершаем совершенно нелогичные поступки. Верно, капрал? Он пытался сфокусироваться на её лице, что сейчас было совсем другим. Она будто светилась изнутри. Кожа её напоминала фарфор, сквозь который струились лучи солнца. Щёки горели коралловым румянцем, и девушка казалась поразительно здоровой и счастливой. Он подумал, что она похожа на Петру, только рядовая сильнее. И сила эта во взгляде… Почему-то здесь в кронах осины было приятно смотреть на её глаза. Словно то дурманящее чувство отвращения отступило. А глаза – ох, глаза – её были карими, но не такими тёмными, как у Зоэ, например, а с каплями золота. И когда она вновь посмотрела на него, он решил, что сейчас она красива. И сам испугался. — Капрал, вы о чём-то задумались? А, нет. Всё прекрасно. Её голос всё так же раздражает. — Капрал? Она была подобна янтарю, что он видел лишь на картинках, что делали художники—фантазёры. И он захотел коснуться её. Невозможно, до боли в груди ему стало важно ощутить кожей её плоть, прочувствовать, узнать тёплая она или холодная. — Капрал! Он ощутил, как что-то сжимает его изнутри, тянет. А она вдруг исказилась, словно он был пьян, зашаталась и потухла. Свет, что мгновением назад казалось, исходил из неё, пропал, и вот она снова перед ним мрачная и отталкивающая. — Капрал! Вздрогнул, понимая, что её силуэт исчезает и вместо него возникает новый – крупный и куда более осязаемый. — Вот уже и не думал, что ты спишь так крепко, — усмехнулся Эрвин, отходя от кровати капрала. – Взял снадобье у Ханджи, что ли?.. — Ты… ты это о чём? – не раскрывая глаз, спросил Леви. — Спишь, говорю, крепко. Леви сам не мог понять, как так вышло, что только войдя в комнату, он сразу же лёг и уснул. Днём дел у него было, конечно, много, но не настолько, чтобы вымотать лучшего воина человечества. Он привстал на кровати и коснулся ладонью слегка вспотевшего лба. Прохладный. Как осина. Капрал посмотрел на командора. — Ты, вообще, что здесь делаешь? — Вот подумал о тебе и пришёл, — ответил Смит, и, не смотря на добродушный вид, в его голос звучали стальные нотки. – Я бы предпочёл, чтобы ты мне каждый день докладывал о ситуации с Хайман. Хайман. Слово вдруг стало каким-то совершенно глупым и не правильным. — Элиот, — сам того не заметив, поправил Леви. И тут же моргнул. – Хайман это слишком… для неё. Глаза, подобные драгоценному камню, удивительно красивая белая кожа… Сон возвращается в его память лишь спутанными обрывками. — Я бы предпочёл делать доклад в более формальной обстановке, — сухо заметил Леви, — и я бы мог быть более тактичен, но у меня кошмарное настроение, поэтому… какого хера ты припёрся ко мне в комнату без стука? — Я твой командир, — в который уже раз бросил Смит. – Кроме того, твоя комната… кстати, с каких пор у тебя есть комната? Я не помню, чтобы давал распоряжение выделить отдельное помещение для сна лично тебе. — Я счёл нужным позаботиться о себе сам. Губы Эрвина слегка дрогнули. — Если у каждого офицера будет два личных «уголка», то в скорее тут не корпус будет, а общежитие. Как «котлован». Леви не шевельнулся, но его глаза слегка сузились. Ещё не придя в себя после сна, он с трудом контролировал своё состояние. Чертовски хотелось послать Эрвина куда подальше и лечь спать дальше. — Элиот – пустышка, — флегматично заметил он. – Я с ней провёл пару часов и выяснил лишь то, что она сама ничего не знает. Но…       Петра запыхалась. Это было странно для солдата разведки, но она действительно ужасно устала, и начала дышать через рот. А дело было в том, что уж слишком много времени она провела с мамой, и после ещё была строжайшим образом приговорена к поеданию завтрака. И когда часы пробили девять утра, девушка поняла, что опаздывает. Использовать УПМ в черте города, конечно, разрешалось, но обычно для этого были нужны хоть какие-то причины. Не скажет же она капралу, что воспользовалась устройством, потому что заболталась с родителями! Вначале всё шло достаточно гладко – на улице было не многолюдно, и девушка могла бежать во всю прыть. Но в почти трёх километрах от штаба разведки дурной кучер неверно развернул повозку, и она встала посреди дороги, зацепившись за слегка выступающий угол дома. Петра хотела бы перепрыгнуть, но откуда-то не возьмись, появилась полиция. В сердцах ругнувшись на «дурацких единорогов», рядовая решила бежать в обход. Конфликт с полицаями ей плюсом не станет. Вывернув на главную улицу, она чуть было не снесла прилавок, что, как на зло, стоял прямо на пути. Пропуская мимо ушей ругань, что летела ей вслед, Петра, наконец-то, домчалась до площади. Украшенная брусчаткой и крохотными клубами, площадь была излюбленным местом для жителей города, но по будням здесь почти никого не было. Поэтому пересечь её не составило бы труда и за крайне короткий срок, а там и до нужного места рукой подать. Она уже видела коричневую, слегка потрескавшуюся крышу своего второго дома, как что-то привлекло её внимание. На площади, действительно, было мало людей: две женщины сидели на скамье в тени, одна укачивала на руках малютку; старик бросал голубям хлеб; мальчишка лет десяти катал по земле машинку, сделанную из куска дерева; женщина в чёрном платье читала свежую газету и плакала; девушка, прикрывшая один глаз, стояла в метрах пяти от неё… — Видно, этот город так и хочет свести нас вместе. Петра приветливо улыбнулась. — Точно! Неплохо выглядишь, Элиот. Вижу, ты совсем поправилась. — Чтобы не говорили, а врачи у нас творят чудеса, — Хайман тоже улыбнулась. Рядовая подумала, что так улыбаются нахалы либо лицемеры. Уж слишком широко был распахнут открытый глаз, а рядом с веками не возникло ни одной морщинки. — Ты куда-то спешишь, Петра? Элиот сделала шаг к ней, отведя руки за спину. Так она казалась ещё худее и изможденнее, чем есть на самом деле. Солдат разведки смотрела на неё не сводя глаз, что-то было не так. Она видит её уже третий раз и снова это странное чувство, словно каждый раз перед ней новый человек. — О, да, и вообще, если не поспешу, капрал мне голову оторвёт и заставит самой её пришивать, — она засмеялась так, как смеялась всегда – без лишней жеманности или фальши. И вдруг Элиот перестала улыбаться. — Ты хорошая, Петра. Хайман на секунду замолчала и, раскрыв второй глаз, продолжила: — Но какой бы ты не была, в другой раз не смотри на меня так, а просто пройди мимо. Петра слабо кивнула, ибо желание отвечать просто пропало. И дело было не в словах Эл, а в её глазах. Когда оба глаза были открыты, всё становилось ясным, как ночное небо в августе. Было в этих глаза что-то отталкивающее, давящее, сильное. И несомненно одно… Элиот знает о том, какую мощь несут её глаза. — И кстати, — слегка повысила голос Эл. – Передавай привет Леви! Петра слегка удивилась, но виду не подала. — Он допрашивал тебя? — Как сказать… — лукаво произнесла девушка. – Мы были вдвоём в мрачной комнате, но на этом атмосфера допроса кончилась. И она усмехнулась так звонко и радостно, что сердце Петры на миг сжалось. Что это? Рядовая резко сжала кулак, заставляя себя немедленно придти в себя. «Это не к месту, Ралл». — Ты его любишь, Петра? Вопрос был так внезапен и одновременно, словно угадывал её мысли, что напоминал пощечину. Ощутив, как розовая краска тонким слоем покрыла её щёки, девушка поняла, что врать нет смысла. — Как можно не любить капрала? И она очаровательно улыбнулась, демонстрируя, что свои чувства скрывать не собирается, да к тому же… кто скрывает что-то в миллиметре от гибели? А жизнь члена разведотряда – это жизнь человека, что локтями пробивает себе пусть сквозь очередь из тех, кто ждёт смерть. — Ну, я не люблю. Значит, можно, — заметила Элиот. – Кстати, я уже волнуюсь о твоей голове, может тебе пора поспешить? — Чёрт! Точно, точно, — благодарно кивнула Петра. – Пока, Хайман. — Пока, — взмахнула рукой Элиот. Петра уже развернулась, чтобы бежать дальше и думать на ходу, как оправдается, как вдруг замерла. — Слушай, Хайман, можно просьбу? — Разумеется. — Он не должен узнать о том, что я сказала, — она слегка опустила голову, её одуревали тяжкие мысли. Пусть их мир жесток, а жизнь коротка, и всё кричит о том, что надо быть честным перед собой и другими, но есть адресаты, до которых невозможно трудно донести что-либо. — Он не узнает, — ответила Элиот. – Даю слово. — Скажи мне, Леви, — глаза Эрвина сверкнули. – Я же не совершил ошибку, отправив тебя к ней?