Чужие тайны.

Позор. Безмерный, вопиющий, ужасный позор. Элиот стояла, закрыв глаза, напротив узкого зеркала, то сжимая, то разжимая кулаки. Непривычно лёгкое для неё чёрное платье из тонкого шифона казалось траурным облачением, а шёлковая косынка, вплетённая в волосы, стала неплохим завершением всей картины. Жаль, туфель чёрных не было. Девушка, не отрывая глаз, подняла руку и коснулась холодного, как лёд, зеркала. Вздохнула. Интересно, какая она? Стала ли она иной, пережив это? Смог ли позор оставить след на её лице или же прошёл мимо? Ей же было лет семь, а то и меньше, когда мать, крепко сжимая тонкую руку Элиот, шептала строгим тоном свои наставления. Эмоции - это лишнее. Сильные люди умеют их прятать у себя в сердце, запирая на засов, а ещё более сильные - вообще сжигают дотла. Раз покажешь себя, откроешься, и враг - а враги, увы, все - ударит прямо туда. Элиот сломалась, опустила свой щит. Усталая и испуганная, она не вынесла - раскрылась. Теперь Ханджи знала её слабости, узрела личину настоящей Элиот. И к сожалению, это была не отважная девушка, что, как все уже полагали, могла остановить титана взором карих глаз, а девочка, нуждающаяся в матери. Позор-то какой. Разумеется, успокаивала себя Элиот, связь между родителем и его ребёнком велика, и каждый понимает, что они друг в друге нуждаются. Но кричать про это, плакать... это уже вопиющее недоразумение. Особенно для неё. Ведь Элиот должна быть сильной. Когда она раскрыла глаза, то обнаружила, что - да, перемена случилась. Чёрный делал её кожу ещё белее, превращая девушку в почти мистическое существо. Элиот усмехнулась - искренне, довольная своим видом. Что ж, клинок позора убил её быстро, почти без боли, но теперь настала пора переродиться.       Леви вопреки общественному мнению о его сухости был вполне себе эмоциональным человеком. Разумеется, без лишнего. Жизнь научила его, что всякие эмоции - это кровоточащая рана, которая может стать причиной поражения. Там, за Стеной, эмоции могут не только убить его, но и сорвать важную операцию. Кроме того Леви никогда эти самые эмоции внутри себя не подавлял - они были, жили в нём, вырывались наружу, но так легко и так быстро, что никто не видел или не замечал. И Леви никогда не задумывался на тему собственного эмоционального фона - в масштабе его проблем и обязанностей это была слишком уж незначительная вещь. А ещё он не был дураком. Вещи понимал быстро, правда, принимал их чуть медленнее. Словно внутри него клокотала эта гадкая мальчишеская борьба. Ещё тогда, вступив в Легион, он уже понял, что далеко не уйдёт, повязан по рукам и ногам, а вот принять не мог долго... Словно не верил во всё это. Когда погибли те двое, Леви тоже принять не мог... Эта вечная, унылая и такая тошнотворная война в голове - между реальностью и желанием. Всё так, как есть: не вырваться, не убежать - а хочется иного. Но Леви, да, не дурак; разум важнее эмоций, понять важнее, чем принять. Вот и сейчас он без лишних метаний, показательных страданий и томлений понял всё, а с принятием дело было труднее. Это самое "всё" разум окрестил женским именем и почему-то радовался. Леви разделить данное счастье никак не мог. Он наливал себе вторую чашку чая, бросал сахар, мешал аккуратно, так, чтобы ложка не билась о фарфоровые края посуды. Думал. Вначале про то, что Эрвин десять дней назад объявил о новой вылазке и теперь всё время проходило в подготовке к ней. Леви несколько раз просмотрел документы, планы, схемы; их цель - поймать титана, уходить далеко не надо. И всё, как по обычному шаблону: "...уделить особое внимание изучению территорий, защите друг друга..." Потом вспоминал, как Зоэ приходила к нему, говорила, что пока они заняты выходом за Стены, об Элиот можно временно забыть. (Ха-ха-ха.) Говорила ещё, что, вероятно, пойманный титан им очень поможет и в этом деле. А ещё смотрела на него как-то странно, словно искала на его лице что-то новое. Леви хмурился, игнорировал взгляды из-под сверкающих стёкол. А ещё совсем недавно у него была Нанаба. Одобрила купленный кофе, рассказала про планы на отпуск. Часто упоминала Захариуса, смеялась. Когда уходила, спросила, как проходит "дело Хайман". И... вот тут Леви почему-то злился на себя. И не потому, что он, в общем-то, эти дни не общался с Элиот, занимаясь иными вещами, и не потому, что то самое дело особо не двигалось. Лишь от звучания её имени у него внутри что-то дёргалось, загоралось, прорастало в лёгких, мешая дышать. Почему все слова такие простые, а имя её становится петлёй на его шее? Леви прикрыл глаза, наслаждаясь пряным ароматом сладкого чая. Подарок от Ханджи на его прошлый день рождения. Может, повезло, а может, учёная и правда умеет выбирать чай - напиток был просто потрясающий. Ах да, он вчера был у местного врача, показывал ногу. Седовласый доктор, бывший гражданский, но приглашённый Смитом, чтобы быть медиком в главном штабе Легиона, смотрел на него, трогал ногу, надавливал, сжимал. Затем что-то долго писал, поправляя круглые очки. Спросил, болит ли. Леви знал этот вопрос: скажет "да" - и путь за Стену закрыт. Но сейчас вылазка была очень важна, да и он был уверен в своих силах. Он сказал "нет", убедив себя в том, что с болью, какой бы она ни была, справится, а вот стоять в стороне в очередной раз совсем не хотелось. Да и вчера нога совершенно не беспокоила его. А вот сегодня утром он проснулся от того, что кость болела. Сильно болела.       Леви поставил чашку на блюдце, встал, невольно опустив ладонь на бедро. Сделал шаг. Боль была. Но двигать ногой он мог, сгибать её тоже, поэтому волноваться было не о чем. Завтра всё должно пройти гладко. Прошёл к стоящему в углу умывальнику, намеренно прислушиваясь к ноге. Да, всё нормально. Опустил руки в холодную воду. Брызги и шум стекающей воды помешали ему расслышать не только стук в дверь, но и её скрип. Он выключил воду, аккуратно вытер руки, уже ощутив, что не один в комнате. Обернулся. Элиот стояла возле двери, заведя руки за спину. Вся в чёрном, словно на похороны собралась. Что-то внутри кольнуло, но Леви велел заткнуться вначале сердцу, затем и разуму, что уже всё понял. — Привет, — кивнула Элиот. — Давно не виделись, да? Я имею в виду, что мы не общались одиннадцать дней. Она считала. — Я слышал, тебе разрешили покидать Штаб, — голос звучал легко, как надо. — О да, — подтвердила Элиот. — Ханджи дала мне кое-какие бумаги и... нож. Леви замер. — Нож? — Для самообороны, разумеется. Он хмыкнул. Будто она умеет обороняться. Ну Ханджи... — Я... — Элиот замолкает, словно слова не могут вырваться из неё. Дни эти рассыпались, стали бусинками на полу. Не собрать, не выкинуть, так и будут они лежать в прошлом, запечатлённые лишь в памяти. Позор не сделал ничего, не превратил её в нечто новое, лучшее. Он не стал ни уроком, ни учителем. Одиннадцать дней мыслей, несказанных слов, воспоминаний. Одиннадцать дней отрицания, внушения, желания поставить точку. Но вот она стоит напротив него - и дни превращаются в пыль. — Я скучала по тебе. Леви сделал вид, что не расслышал. Это всё те самые лишние сантименты. Разум, услышав её слова, аплодировал стоя.       Наверное, есть где-то некая Высшая Сила. И это именно Она создала сей мир, людей и титанов. Она вырастила каждое дерево в лесу, заставила цветы цвести. И сейчас Сила, усмехнувшись, коснулась своим незримым пальцем его ноги. Леви сам не понял, что случилось. Вдруг стены в кабинете дрогнули, потемнели, воздуха стало мало, и он, поморщившись, вцепился пальцами в спинку стула. Нет-нет, так быть не должно. Всё же было нормально. Ч-чёрт. Внутри ноги словно что-то взрывалось и при этом очень медленно, заставляя прочувствовать всю боль. Силуэт Элиот был каким-то совершенно нечётким, а её руки ещё более холодные, чем всегда. Она взволновано держала его за плечи. — Ты так резко побледнел... Леви? Леви, ты в порядке? Конечно. Как он, капрал Леви, может быть не в порядке? Всего лишь боль в ноге. Он привык. — Да-да. Всё нормально. — Это нога, да? — голос Элиот стал вдруг настолько строгим, что он поразился. — Ты собираешься идти за Стену с такой ногой? Ты отдаёшь себе отчёт? — Несомненно, — отрезал Леви. — Я в порядке, Элиот, избавь меня от своих причитаний. «И не смотри на меня так». О... Элиот, откуда в тебе это? Эти глаза, которые кажутся такими непривлекательными, обретают потрясающую мощь, когда ты наполняешь их чем-то тёплым. И Леви вдруг понял, что никогда прежде её такой не видел. Такой... испуганной. Он усмехнулся. — Хайман, неужели ты волнуешься обо мне? — Да. Ничего лишнего, никаких сомнений. С чёрным цветом к ней пришла решимость. Есть шаг, который она сделать не сможет никогда, но можно ведь жить и так. Протянутая рука уничтожает расстояние. — Да, Леви, — заговорила она спокойно и уверенно, словно в ней было столько силы, что Элиот была готова делиться ею. — Я скучала по тебе. Да, я волнуюсь о тебе. И знаешь что ещё? Все одиннадцать дней я говорила себе, что это пройдёт. Боги. Леви ощутил, как боль из ноги поднялась выше, коснулась живота, лёгких, груди, впилась поцелуем в сердце. За что ты так, Элиот? Зачем? Его серые глаза сверкнули. — Ты считаешь, что я должен всё это знать? — Я хочу, чтобы ты это знал. Она сделала упор на "хочу". Вечная эгоистка. — Хорошо. Леви подумал, что больше она ничего не скажет. На сегодня ему достаточно. Да ещё и надо столько сделать: просмотреть схемы, перевязать ногу, сходить проверить, как идёт подготовка... Элиот вздохнула. — Ты мне нравишься, Леви. Слова должны убивать сразу. Слова - пули, что всегда попадают точно в сердце. Если открывать рот, то только не в холостую. — Вижу, ты сегодня в хорошем расположении духа. Дурак. Дурак. Дурак. — Ты не слышал? «Ты же слышал, да?» Пожалуйста. — На слух я никогда не жаловался. — Тогда... тогда повтори, что я сказала. Издевается, сука. Определённо. — Элиот, у меня дела. — Леви! — Чего тебе, Элиот? Ни-че-го. Забудьте, капрал. Элиот сама хотела скрыться в комнате, захлопнуть за собой дверь. И сидеть там, обхватив себя дрожащими руками. Дура. Нет, серьёзно, она такая дура. — Ты мне нравишься, и я полностью отдаю себе отчёт, говоря это. Не скрою, что все эти дни я пыталась стереть это чувство внутри себя и что мне дико страшно... Но я не хочу скрывать это. Потому что... — она сглотнула. — Я впервые подошла к мужчине так близко и впервые хочу, чтобы расстояние исчезло вообще. Но это уже другой вопрос.. Ведь оно не исчезнет. Я всё понимаю. Пришла его очередь вздыхать. — Я тоже всё понимаю. Её глаза расширились, словно она удивилась, затем Элиот улыбнулась. По-настоящему. — Спасибо тебе. А теперь... — Элиот развернулась на каблуках, — я схожу к себе в комнату и кое-что принесу. Для твоей ноги. Он смотрел, как Эл скрывается за дверью, было почему-то противно от самого себя, ибо всё происходящее было немыслимой слабостью. Пиком сантиментов.       Элиот ворвалась в свою комнату, стараясь не закричать. Она не просто показала слабость, но и сама связала себе руки. Но верно всё: бежать некуда. Страх сделает её узницей. Она могла бы молчать дальше, прятаться, но как? Как, если его имя в своей голове она произносила чаще, чем любое другое слово? Произносила и вздрагивала. Если можно не видеть его, не говорить о нём, то вот не думать о нём куда труднее. И Элиот решила, что если и обрекать себя на плен, то только на счастливый. А уж что скрывать, рядом с ним она была такой счастливой, что самой стыдно. Элиот взяла из тумбочки две белые аккуратные таблетки, сжала их в руке. Это поможет, она была уверена.       Когда она вернулась к нему в кабинет, Леви сидел на кресле. Рядом с ним был таз с водой и бинты. Сапог снят, штанина подвёрнута. — Я принесла таблетки, — сказала Элиот, закрыв дверь. — Очень хорошее обезболивающее. Выпей завтра сразу две, ладно? И, — она посмотрела на него, Леви осторожно окунал бинты в воду, а затем протирал ими ногу, — и я тебе помогу. Он поднял на неё глаза. — Не надо. — Твоя капральская гордость не исчезнет, если ты позволишь мне проявить заботу. Элиот опустилась на коленях на пол. Леви спросил: — Ты ведь не отстанешь? — Разумеется. Знаешь ли, не стоит быть таким озлобленным. — О, неужели? Воду не разлей. Она коснулась пальцем его щиколотки. На коже был огромный лиловый синяк, весь в трещинках, с синими разводами. Леви поморщился. — Больно? — Там, где ты трогаешь, - да. — Леви, — Эли взглянула ему в лицо. — Уже два месяца прошло... так быть не должно. — Но так есть, — бросил он, прикрывая глаза. — Это потому, что тогда ты бежал и что-то повредил, верно? — спросила она, чуть понизив голос. — Ты не должен был... — Спасать нам жизни? — Забывать о себе. Больше думай о себе, пожалуйста. Твоя жизнь – это не то, что может быть поставлено на кон. — Любая жизнь... — Нет! — вспыхнула Элиот. — Так говорят самонадеянные глупцы. Даже самый отчаянный солдат Разведки, идя за Стены, помнит о том, что его ждут и что... его гибель принесёт так много боли тем, к кому он возвращается. — Что ж, — сухо произнёс он. — Меня не ждут, значит, я могу делать всё, что угодно. Элиот крепче сжала зубы и надавила на бинт так, словно хотела утопить его в этом тазу. И, словно исчерпав лимит отданных слов, больше они друг другу ничего не сказали.

***

      А утром Элиот ушла в город. Перед воротами встретила Армина, тот спросил, придёт ли она, когда они будут выходить за Стену. Элиот сказала, что не знает. Она была зла. А ещё раньше в столовой Саша долго жалась к ней за столом, просила поделиться хлебом и говорила, что очень волнуется. Элиот кивала, давала хлеб, но ничего не говорила. Сказать «не бойся», не выходя за Стену, просто. Элиот зашла вначале в магазин сладостей, купила себе пакетик конфет. Задумалась, купила ещё немного. Для Саши. Прошлась по улочкам Троста, стараясь избегать узкие и проулки. Часто оглядывалась. Посидела в парке, наслаждаясь пением птиц. Но вышла из штаба она не для этой прогулки: у неё была цель. Поэтому Элиот купила ещё и букет цветов. Она шла признавать поражение и почему-то просить прощения. Горожане уже стекались к Воротам, чтобы посмотреть на Легион. Они перешёптывались, говорили, что «снова Эрвин ведёт ребят на погибель...» Некоторые смеялись. Элиот вышла из парка, поднялась по ступенькам к небольшому постаменту.       И тут она увидела её. Есть в жизни моменты, когда человек уже понимает, что Высшие силы смотрят на него, а может, даже двигают им, желая указать на что-то. Человек это чувствует, весь сжимается. Иногда эти мгновения проходят почти незаметно, ничего не задев. Но чаще они, подобно лошади, что сминают своими копытами луговую траву, оставляют вмятины на судьбах людей. Наверное, именно сейчас, а не в тот день, когда умер её отец, кто-то Сильный рассмотрел её и незримой рукой коснулся головы. Потому что рядом с мемориалом стояла Сэлин Саурель и улыбалась приветливо, словно они давние подруги. Элиот хотела немедленно развернуться и уйти, ибо всё внутри странно сжалось от одного взгляда зелёных очей медика. — Я принесла цветы, — сказала она еле слышно, будто оправдываясь. — Для подруги. Почему-то назвать Петру кем-то другим сейчас язык не повернулся. — А я просто так, — голос у Сэлин был певучий. — Посмотреть. — На тех, кто умер? — резко спросила Элиот, осмелев. — На Камень, — просто ответила врач. — Думаю, мне стоит извиниться за недавний инцидент. Элиот кивнула, игнорируя правила хорошего тона, и ничего не сказала в ответ. Внутри всё ещё было как-то странно тяжело, будто кто-то уколол иглой лёгкое и теперь из него медленно выходил весь воздух. Но... почему? Здесь Сэлин вряд ли нападёт на неё. Кроме того, сейчас в её поведении не было ничего угрожающего. Да и Эл была уверена, что, в случае чего, сможет позвать кого-нибудь на помощь. Почему же Элиот было так дурно?.. — Ах, ты обижена, — улыбнулась Сэлин. — Но поверь, я не хочу причинить тебе зла. И даю слово, что сегодня рядом со мной ты в полной безопасности. Как видишь, — она опустила руки на своё пышное платье. — Я сегодня не имею права производить арест. — Кто вы такая? — Элиот сделала шаг вперёд, решительно смотря прямо в глаза Саурель. Силу своих глаз Хайман знала, нередко видела, как самые стойкие пугались смотреть ей в лицо. Большие, карие глаза, лишённые блеска, а правый к тому же ещё и порой как-то дёргался... несомненно, пугающее зрелище. За последние годы Элиот научилась им пользоваться: то прикроет глаз на время, то в нужный момент распахнёт его для пущего эффекта. Даже в Легионе многие, кто общался с ней, старались смотреть куда угодно, только не в глаза. Сомнений не было: Сэлин должна была испытать дискомфорт или по крайней мере удивиться. — Я? — изумилась Саурель, театрально ахнув. — Глава медицинского отдела Полиции. Дочка... Выслушивать родословную данной особы у Элиот желания не было. Она покачала головой. — Нет-нет... почему вы здесь? Вы следили за мной? — Я? — повторно ахнула врач. — Да зачем?! Элиот ухмыльнулась. — Пару месяцев назад я бы сама поразилась, но не после того, как вы приказали схватить нас, — она кивнула на мемориал. — Насмотрелись? — Вы принимаете меня за чистое зло, — хохотнула Саурель, и её миндалевидные глаза сверкнули. — За садистку! Считаете, что я пришла сюда злорадствовать?! — Нет, — сухо произнесла Элиот. — Вы бы нашли себе иное развлечение... доктор. — Признаю, — вздохнула женщина. — Признаю, что всё это странно, и, несомненно, вам кажется, что я одна из тех, кто желает Разведке зла. Но это не так, — она слегка наклонила голову на бок, — я всего лишь забочусь о людях. Я, — Сэлин мягко улыбнулась, — забочусь о таких, как ты, Элиот Хайман. Сделав шаг в сторону, Элиот кивнула головой, показывая, что поверила. Ладно-ладно, пусть Саурель и дальше строит из себя героиню, главное – чтобы это не перешло ту грань, где она - удав, а Элиот - кролик. — Ты ожидала от меня угрозы? — вдруг спросила Сэлин. — От вас я не могла ожидать другого, — отмахнулась Элиот наконец делая то, зачем вообще пришла сюда: села на траву у камня. — Как её имя? Элиот поняла сразу, выдохнула: — Петра. — Славное имя. — Да. — Как она умерла? — Я не видела. Саурель приподняла своё нарядное платье и опустилась рядом. — Ах, Ралл? Та самая Ралл из отряда... — Да, — кивнула Элиот, не желая выслушивать эти трепетные вздохи. — Из того самого отряда. — О, — улыбнулась врач. — Я слышала, что сегодня Легион снова пойдёт за Стену. И тот самый... – похоже, эта фраза была излюбленной в лексиконе Саурель, —...капрал. Элиот поморщилась. — Его зовут Леви, доктор. И вам это прекрасно известно. Он не «тот самый», он не легенда. Он человек, у которого есть имя. Сэлин вдруг резко встала, отряхнула подол платья, качнула копной коричневых волос. — Мне пора. Элиот удивлённо глянула на женщину, приподняв бровь. — По великому недоразумению, я не могу находиться в городе больше часа. Слишком уж много обязанностей. До встречи, Элиот. Она скрылась так быстро, что Хайман, всё ещё поражённая этой внезапностью, даже не заметила, в какую сторону Саурель ушла. Странная особа, странная... Да и то самое чувство пусть и чуть ослабло, но всё так же терзало Элиот. Где-то внутри она уже поняла, осознала: Сэлин Саурель Эл увидит снова. Обязательно увидит.       А пока она могла сидеть здесь, смотреть на выгравированное имя, блестевшее золотом. Впиваться в него глазами, изучать причудливые завитки букв. Ощущать, как мягкая трава приятно щекочет кожу, а крохотные лапки божьей коровки касаются её запястья. Пахло цветами - теми, что росли, и теми, что лежали здесь, принесённые кем-то. Элиот опустила и свои - белые, как крыло лебедя, лилии, коснувшись пальцами серого камня. Божья коровка, встрепенувшись, улетела прочь. Вдруг, словно вместе с ней, умчалось и то незнакомое ранее чувство, оставляя покой. Элиот выдохнула - выпустила всю оставшуюся тяжесть. Лето касалось её сердца, одаривая теплом. Она облизнула губы. Заговорила медленно, но уверенно, ибо в ней не осталось сомнений. — Ты говорила, Петра, что капрала нельзя не любить... и ты выиграла. Ты выиграла. И, словно отвечая ей, ветер вначале треплет дугообразные лепестки лилии, а затем гладит Элиот по волосам. — Я знаю, что ты так и не призналась ему, но... Но, Петра, я не хочу, чтобы всё повторилось. Я безмерно очарована им, и... — она прикрыла глаза, позволяя ветру ласкать её лицо. — И я знаю, что буду страдать, знаю, что поступаю неверно, но я так сильно этого хочу. Всё прочее становится пустым и ненужным. Рядом с ним я такая глупая, Петра. До неё больше не доносились звуки с улицы, не было слышно голосов. Только она и имя на мемориале. Элиот сдержала данное слово, она не сказала никому о чувствах Петры. Только ветер будет знать о них. Со своими Элиот поступить так не могла. Она встала на ноги, ещё раз коснулась рукой Камня, кивнула сама себе. И побежала.       До Ворот минут десять, если бегом, но Элиот могла позволить себе только две минуты и перешла на быстрый шаг. Совсем скоро ноги уже заболели, но она не обращала на это никакого внимания. Сумка, перекинутая через плечо, в которой хрустели обёртки конфет, билась о бедро, мешая идти. А ещё толпы, медленно тянущиеся к Стене, зевающие. Элиот обгоняла то одного, то другого горожанина, бросая извинения, а порой и буквально пропихиваясь между парочками. Сколько у неё времени? Хватит ли? И вот впереди показались яркие зелёные плащи, и Элиот снова перешла на бег. Он должен быть где-то ближе к середине... Улица была неширокая - метров шесть в ширину, и сейчас заполненная солдатами, лошадьми, повозками, простыми людьми, она казалась совсем уж крохотной. Элиот ощущала, как среди этого столпотворения ей становилось всё хуже и хуже, а воздух уж совсем куда-то пропал. Но она шла дальше, протискиваясь среди зелёных плащей. Вдруг Элиот увидела коричневые волосы, перевязанные тугой верёвкой. — Где он? — спросила она, хватая Сашу за локоть. — Кто? — едва не вскрикнула Браус, оборачиваясь. Её лицо было бледным. — Леви. Где он? — Э-э-э... — растерянно пожала плечами Саша. — Спроси у Эрена, он должен знать. И вообще, что ты тут делаешь? — Неважно, — махнула рукой Элиот. Чем ближе к середине, тем больше народу. Некоторые были ей смутно знакомы, других Элиот видела впервые. — Видели капрала Леви? И будто никто не слышал. — Видели?.. Когда показалось знакомое лицо с огромными зелёными глазами, Элиот облегчённо выдохнула. — Эрен! Парень удивлённо посмотрел на неё, явно не ожидая, что Элиот будет здесь. — Господи, Эрен, как я рада... — Элиот не могла подойти ближе - между ними была повозка, пришлось говорить громко, — ты знаешь, где Леви? Она старалась, чтобы он всё расслышал, но шум толпы и ржание лошадей мешали. Элиот наклонилась чуть вперёд, повторила вопрос ещё громче. — Похоже, Хайман, — раздался сзади грустный голос, — ты не любитель тишины. Посмотри, сколько народу на уши поставила. Элиот не хотела никуда смотреть. Она нашла его - сердце раненной птицей забилось в груди. — Я не могла иначе, — сказала Элиот, обернувшись. Леви стоял совсем рядом, смотря на неё из-под чуть опущенных ресниц. — До открытия Ворот осталось несколько минут, если ты хочешь что-то сказать, то поторопись. У него совсем нет времени на подобное, сейчас есть дела намного важнее. Те таблетки действительно помогли, и Леви чувствовал себя как никогда готовым к бою. Всё как раньше. Элиот выдыхает - из глубины прорываются сомнения. Сжимает пальцы в кулак, обретая решимость и молясь о смелости. И наконец, сделав глубокий вдох, делает шаг. Тот самый шаг, который должны были узреть пионы, - случайно видят солдаты Разведки. Ему становится жарко, Леви хочет провести рукой по шее, ослабить платок, но запрещает себе. Элиот оказывается так близко... так близко, что, кажется, они дышат одним и тем же воздухом. — Элиот, что за... — Замолчи, замолчи, — шепчет она, протягивая руку. Когда её тонкие пальцы касаются его ладони, слегка поглаживая, внутри что-то трескается. А за его кромешной, ледяной стеной, что возводилась годами, теперь сияет белый храм, где вместо молитв звенит лишь имя. Леви даёт себе приказ: заткнуть всё, отступить. Сейчас не время. Сейчас не место. Но всё вокруг стало туманом, завесой, декорацией. Словно его оградили от всего сущего, запретив покинуть сей чертог. — Две минуты!.. — голос Эрвина, мощный и властный, пробивается к нему, но руки Элиот сильнее. Она понимает, что у них мало времени, и, наконец, прорывает свою внутреннюю клеть, запрещавшую ей сотворить это раньше. Элиот словно падает, прося те самые Силы, чтобы было не больно, и обвивает руки вокруг его шеи. Серые глаза вспыхивают. И стена, что стояла между ними, разделяя, лопается, взрывается, разлетается на куски, превращается в пыль, накрывая всё вокруг, скрывая от них. Элиот обнимает его, дышит ему в шею, задыхается от страха, волнения и почему-то стыда. Вдруг он оттолкнет?.. Вдруг он не примет?.. "Что за бред?" — проносится в голове Леви. Давно ли он стал таким? Почему он позволяет ей всё это? Зачем? С какой стати сердце бьётся так, словно он несётся по лесу Гиганских деревьев, обнажив клинки? Дыхание Элиот щекочет кожу, её губы слишком близко. Леви ощущает себя слабым. И почему-то счастливым. Элиот закрывает глаза и шепчет: — Я буду ждать тебя, Леви. Возвращайся ко мне. Возвращайся только ко мне.